А если уж сел, делай вид, что это твоя персональная.

Я очень любила Крым за горы и море, которые рядом, за вид Аю-Дага, за дельфинов, кипарисы, пляжное ощущение отдыха. Да мало ли за что можно любить Крым, особенно его Южное побережье? Сами названия мест отдыха – Коктебель, Гурзуф, Алушта… Ялта… звучат, как сказка.

А ЮБК в августе – мечта любого. Моя приятельница говорила, что, даже если врачи оставят ей две недели жизни, она непременно потребует, чтобы эти две недели прошли в августе и в Крыму!

Еще неделю назад мы все страстно рвались в Ялту, мечтая о вине Массандры, шашлыках и ласковом море. Пару дней назад препирались из-за дележа труппы на «нужных» и «ненужных». А сейчас? Вон она, Ялта, впереди справа, Аю-Даг миновали и, не глянув на Медведя, на Гурзуф лишь глаза скосили… Что дальше-то?

Все упиралось в расторопность симферопольских работников ОГПУ, найдут они Любовь Петровну вовремя – спасут нас, а нет…

Тут не до Массандры и синей волны.

Ангелина строго поинтересовалась у меня:

– Руфа, где ты была всю ночь? Опять преступление расследовала?

Я призналась, что так и есть, но, кажется, Любовь Петровна жива.

– Геля, смешно, но все как мы с тобой придумывали: за нами следовал сумасшедший любовник, чтобы выкрасть Павлинову прямо из-под носа. И любовь, и преследование, и побег – все есть. Только трупа нет, и слава богу!

Ряжская смотрела недоверчиво:

– Руфа, на тебе плохо сказываются бессонные ночи. В твоем возрасте не стоит ползать по пароходу, как Проницалов – на четвереньках. Объясни толком, в чем дело.

Но я действительно устала, а потому ограничилась кратким:

– Концерт в Ливадии сегодня в пять. Если Любовь Петровну не привезут до этого времени, не знаю, что с нами всеми будет.

Ангелина, обиженная моей скрытностью, поджала губы:

– Тебе видней.

Конечно, моя боевая подруга на поприще сыска заслуживала большего, но я пока и сама толком сказать ничего не могла.

В Ялту прибыли, когда отдыхающие еще только выползали на утреннее нежаркое солнышко, но в воздухе уже разливались умопомрачительные запахи шашлыков и жареной рыбы, слышались музыка, веселые голоса. Когда летом в Ялте бывает иначе?

Мы пытались хохриться, между собой мрачно шутили о недосушенных сухарях и отсутствии в чемоданах шапок-ушанок и валенок, обещали организовать в лагере самодеятельность на базе нашей труппы, даже сочиняли последние письма родным. Глупо? Да, конечно.

Труппе сообщили, что выступать в Ливадии будет только Павлинова, но ничего не сказали о ее побеге, потому актеры и технический персонал почти в полном составе отправились купаться и загорать. Суетилов, Тютелькин, Гваделупов, Лиза и я остались. А еще часть оркестра и Тоня, как верная костюмерша звезды.

Пляж в Ялте

Шли час за часом, а новостей из Симферополя не было. Теперь мы уже не шутили даже мрачно, а пытались считать. До Ливадии недалеко, верст десять, даже с учетом того, что нас поселили ближе к Массандре (Гваделупов утверждал, что и того меньше), значит, хватит получаса. От Симферополя до Ялты верст восемьдесят, это еще три часа (здесь мы поспорили: Тютелькин твердил, что извозчики ездят не больше десяти верст в час, а Гваделупов заявил, что это по городским улицам, а по хорошему тракту все сорок можно!). Правда, если Любови Петровне удастся нанять машину, то выйдет быстрей.

Когда стрелки на часах показали полдень, мы дружно решили, что она непременно наймет машину, и сократили время на целый час. Потом решили, что машина обязательно будет быстрая и не поломается по дороге, а водитель опытный, не заплутает, и на всю дорогу хватит двух часов, потому Любовь Петровна даже успеет попить чайку в Ялте… А потом перестали считать совсем. Оставалось только ждать известий.

В начале третьего Строгачев позвал нас к себе. С первого взгляда было понятно, что ничего хорошего он сообщить не может.

– Бельведерский нашелся, но Павлиновой с ним нет.

– Что?!

Строгачев жестом остановил вскочившего Тютелькина и продолжил:

– Они поссорились, и Любовь Петровна ушла. Куда – он не знает. Забрала вещи и хлопнула дверью. Его из гостиницы не выпускают, пока не заплатит.

Суетилов зло фыркнул:

– Правильно делают!

Но Строгачева меньше всего волновала судьба безденежного Бельведерского.

– В Ливадийском дворце надо быть в половине пятого, машины подадут в три тридцать, выезд в четыре. Вызывают вас, вас и Павлинову, – он ткнул в Тютелькина и Суетилова. – И нескольких музыкантов, только немного.

– Там… знают? – чуть дрогнувшим голосом поинтересовался Суетилов.

– Нет. Поедет Елизавета Ермолова. Это лучше, чем ничего. В крайнем случае скажем, что Любовь Петровна заболела или сорвала голос.

– А Лизе говорить о Павлиновой?

– Нет. Пусть пока не знает, так лучше. И сами молчите. Может, удастся все-таки найти.

– Она могла отправиться в Москву, – бодро предположил Тютелькин. Но Строгачев только махнул рукой:

– Сейчас не важно. Только бы Лиза не сорвалась.

Я вспомнила его придирки к дворянским корням Лизы.

– А вы? – поинтересовался Суетилов.

– Я с вами. Будьте все готовы в три тридцать. А вы, – он повернулся к нам с Гваделуповым, – пока подумайте, куда еще она могла отправиться. Сообщать ее супругу нельзя, он ничего не знает.

Суетилов застонал, словно от зубной боли.

Я не удержалась, чтобы не сообщить Строгачеву о возникших подозрениях:

– Мне кажется, Лиза знала о планах побега, возможно, вообще помогала Любови Петровне. Но едва ли надеялась заменить Приму, это оказалось для нее неожиданным.

Строгачев махнул рукой:

– Сейчас главное – выступить, а уж потом будем разбираться, кто о чем знал и кто кому помогал. Если вообще будем…

Не слишком оптимистичное заявление, но он прав. Может, уже к ночи всем будет все равно.

Надо ли говорить, что все были готовы через пятнадцать минут? Суетилов сам трижды проверил все сценические костюмы Лизы, потом убедился, что фраки музыкантов выглажены хорошо, их инструменты начищены, а ноты не перепутаны.

Музыкантам сказано, что у Любови Петровны тоже приступ аппендицита, она в Тарасюках на соседней с Михельсоном койке, и строго-настрого запрещено разговаривать на эту тему.

Ливадийский дворец

Все нервничали, спокойна была только Лиза. В ней произошел-таки тот самый перелом, который был невозможен без алиби в виде Распутного. Теперь, когда необходимость оправдываться отпала, а Любовь Петровна так и не нашлась, Лиза чувствовала свою силу и незаменимость. Она снова верила в себя и свою счастливую звезду. Глядя, как лже-Павлинова садится в поданную машину, я почему-то подумала, что она вполне смогла бы убить настоящую, подвернись случай.

От гостиницы отъехали две машины: большая, вроде воронка, – с музыкантами и Тоней Скамейкиной – и открытая – с Лизой, Тютелькиным, Суетиловым и Строгачевым.

Махая им вслед, мы с Гваделуповым переглянулись: вернутся ли?

Позже Тютелькин рассказал, что произошло в Ливадии.

Небольшой концерт прошел с огромным успехом. Лиза пела как в последний раз, впрочем, это для всех было единственной надеждой если не избежать, то хоть смягчить наказание. Гости аплодировали и требовали повторения каждой песни, смеялись, подпевали. САМ тоже аплодировал и… дирижировал своими гостями, на все лады фальшиво распевавшими вместе с Лизой «сердце в груди…».

Но концерт бесконечно продолжаться не мог, наступил финал. САМ жестом пригласил участников (кроме оркестрантов) в соседнюю комнату. Тютелькин рассказывал, что шли, как на Голгофу. Лиза могла играть Павлинову во время выступлений и перед толпой поклонников, но только не перед САМИМ, хорошо знавшим настоящую Приму и ее супруга. Но САМ аплодировал, подпевал, дирижировал… Глубоко внутри теплился крошечный огонек надежды, что обойдется.

Пока Лиза пела, такая надежда была, но после приглашения в другую комнату слабый огонек надежды погас с шипением. Тютелькин говорил, что слышал в голове похоронный марш и все равно надеялся на чудо.

По моему мнению, чудеса ведут себя не вполне порядочно, они словно не ведают, что должны время от времени случаться.

– Как вас зовут? – вопрос, адресованный Лизе, мгновенно прояснил ситуацию. Обмануть не удалось, САМ все понял.

Лиза подняла глаза и спокойно ответила:

– Елизавета Ермолова.

Трубка в руке утвердительно качнулась вниз:

– Вы хорошо пели. Лучше Павлиновой.

Не успели присутствующие осознать услышанное, как рука с трубкой вытянулась в их сторону:

– Заменить Любовь Петровну – хорошая мысль, правильная. Она устала, а Павлинова всегда должна быть молода. Продолжайте.

Лиза в павлиньих перьях

Тютелькин говорил, что, даже когда за САМИМ закрылась дверь, они продолжили стоять столбами.

Если ждешь, время тянется невыносимо медленно. Чтобы ежеминутно не смотреть на часы, убеждаясь, что стрелки в Ялте движутся в десять раз медленней, чем в Москве, я прибегла к испытанному средству – отправилась покурить.

Я стояла на большом балконе гостиницы, выходившем как раз на подъездную дорожку. Было настолько неспокойно, что даже любимая папироса не приносила ни малейшего наслаждения. Южное звездное небо, плеск волн вдали, гудки пароходов, где-то веселые голоса, взрывы смеха… Жизнь катилась по своим рельсам, и ей не было ни малейшего дела до проблем с Павлиновой и до наших страхов.

Стало грустно от понимания, что планета Земля существовала до нас и будет существовать после. В повседневной суете об этом не думаешь, а вот при виде крупных звезд, шепоте ласкового ветерка, запутавшегося в ветках деревьев, и чуть приторного запаха цветов, когда вокруг сплошная благодать, такие мысли почему-то посещают.

На балкон вышел Гваделупов, приветственно кивнул и встал рядом. Пришлось загасить папиросу, актер не любил крепкий табачный дым – берег связки.

– Не вернулись? – зачем-то поинтересовался Гваделупов, словно и без того неясно, что нет.

Ожидание неприятностей иногда тяжелей их самих. Возникает даже непонятная с точки зрения здравого смысла мольба: скорей бы уж!

Мы уже собрались уходить внутрь, когда со стороны главной дороги раздался шум автомобильного мотора. Мелькнула мысль, что едут за нами.

Действительно, ехали, но…

За картину, которая последовала, многие режиссеры дорого бы дали. Это в очередной раз доказывает, что жизнь куда изобретательней любого художника.

С двух сторон к самому входу подъехали сразу два экипажа. В одном из них – начищенном авто – сидели в прежнем составе Строгачев, Суетилов, Тютелькин и Лиза, а во втором – пролетке – Любовь Петровна! Остановились экипажи рядом. Строгачев выскочил из авто и поспешно открыл дверь перед Лизой со словами:

– Пожалуйста, товарищ Павлинова.

Самостоятельно выбравшаяся из пролетки Любовь Петровна замерла, вытаращив глаза на своего двойника. Лиза тоже застыла, разевая рот, как рыба на берегу. Несколько секунд они так и стояли – вперившись взглядами друг в друга.

Гваделупов пробормотал: «Пора выручать». И опрометью бросился вниз.

Первой опомнилась Любовь Петровна:

– Лиза? – Она-то узнала свою костюмершу даже в гриме. – Почему ты… Какая Павлинова?! – вопрос предназначался уже Строгачеву.

– Вы же… Вас же… убили? – наконец выдавила из себя Лизавета.

– Меня что?! Вот она я – Павлинова! – Любовь Петровна осознала подлог.

Но пришла в себя и Лиза, она вдруг пожала обтянутыми шелком плечиками:

– Теперь Павлинова – я.

– Как ты можешь быть Павлиновой?

Лиза, не желая терять завоеванных высот, упрямо повторила:

– Теперь я Павлинова.

– Самозванка!

– От такой слышу! – Может, мать у Лизы и дворянка, но в роду точно были торговки с рынка, так сыграть бабу, упершую руки в бока, может либо настоящий талант, либо та, у которой эта поза в крови. Таланта у нью-Павлиновой не имелось…

– Ермолова не может стать Павлиновой!

– А Орлянская может?

Вылезший из автомобиля Тютелькин суетился вокруг, по привычке пытаясь замять назревавший конфликт. Суетилов, наоборот, стоял, задумчиво созерцая и, видно, прикидывая силы той и другой, чтобы вовремя принять сторону победительницы. Две Примы продолжали обличать.

Любовь Петровна использовала последний козырь:

– Но ты никто! Нарядиться можно, а петь, играть?

Усмешку Лизы оценил бы сам Станиславский. Она окинула Любовь Петровну непередаваемым взглядом с ног до головы (именно в таком порядке) и полупрезрительно произнесла:

– САМ сказал, что пою я лучше вас. И чтобы продолжала.

– Как САМ? – Похоже, Павлинова растерялась впервые в жизни. – Как это САМ? – В голосе послышалась паника. – Мы же должны выступать послезавтра?

– А выступали сегодня!

Это добило Любовь Петровну, которая начала осознавать, что она больше никакая не Прима.

Одарив онемевшую соперницу презрительной улыбкой, Лиза направилась в гостиницу. Строгачев сделал вид, что ему срочно нужно разобраться с водителем авто, Тютелькин несколько секунд метался между оставшейся стоять Любовью Петровной и гордо прошествовавшей в вестибюль гостиницы Лизой, и только Суетилов уверенно шел на полшага впереди новой Примы – чтобы открыть перед ней дверь.

Открывать не пришлось – навстречу им вылетел Гваделупов, но приветствовать не стал, наоборот, ловко миновав, направился к Любови Петровне. Вовремя, потому что к стоявшей столбом свергнутой Приме подошел с ее знаменитым чемоданом в руках извозчик:

– Гражданка, платить будем?

Гваделупов поинтересовался:

– Сколько?

Я не слышала, какую сумму назвал водитель кобылы, но актер крякнул:

– Однако…

На что получил ответ:

– Так ведь от самого Симферополя. И обратно надоть.

Перегнувшись через перила, я позвала:

– Николай Георгиевич, Любовь Петровна, поднимайтесь ко мне, у меня пирожные есть и чай хороший.

Через пять минут Любовь Петровна принимала ванну в моем номере, а улизнувший к нам от новой Примы Тютелькин, делая круглые глаза, шепотом поведал о концерте у САМОГО.

Еще через полчаса Любовь Петровна рыдала в кресле, рассказывая о своем неудавшемся любовном приключении:

– Как я могла так ошибиться?! Ради него я решилась бросить своего Вадима Сергеевича, этого благороднейшего человека! Бельведерский казался ангелом, а оказался подлецом!

– Ты хоть Вадиму Сергеевичу не сообщила? – От необычности ситуации Гваделупов даже перешел на «ты».

Любовь Петровна, снова ставшая Любой, бросила на него недоуменный взгляд:

– Я что, дура, по-вашему?

Хотелось ответить, что да, но мы только вздохнули. Она поняла, снова жалостно всхлипнула:

– Что делать-то?

Я смотрела на нее, недавно такую заносчивую, и видела перед собой несчастную бабу, у которой вдруг отобрали все. Ее жизнь давно зиждилась на этой всенародной любви, на популярности, на славе. Поверив болтовне ничтожного Бельведерского, Люба совершила опрометчивый поступок и дорого за него заплатила. Пережить свою славу – что может быть для артиста тяжелей?

Честно говоря, эта несчастная, заплаканная Любочка нравилась мне куда больше прежней надменной Павлиновой, потому что вдруг стала человеком. Мы с Гваделуповым переглянулись. Мне показалось, что он испытывает похожее чувство.

– Люба, пусть Лиза поет. Она действительно поет лучше тебя. Но на сцене… Сцена твоя, Люба. Играй, ты можешь!

– Правда? – Павлинова высморкалась в кружевной платочек с запахом французских духов и снова всхлипнула.

– Да, – горячо поддержал меня режиссер. – Лиза – никчемная актриса. А тебе я дам заглавную роль в «Клеопатре».

– И вообще, зачем тебе эта дешевая киношная слава? Сколько ты могла бы играть деревенских дурех? Не лучше ли Чехов или Гоголь?

– Лучше, – счастливо блестя полными слез глазами, согласилась Любовь Петровна.

– Это следует отметить! – объявил Гваделупов, принес бутылку шампанского и, открывая ее, разбил светильник на стене, а также залил напитком ковер на полу.

Хороший финал… Или продолжение? По мне, лучше вообще начало новой жизни.

Они так и выступали целую неделю: Лиза пела и плясала в роскошных костюмах с множеством перьев, блесток и прочей мишуры, а Любовь Петровна выходила в сценах из спектаклей. При этом обе Примы старательно делали вид, что не подозревают о существовании друг друга. Зрители в Ялте разительно отличались и от гадюкинских, и от малозаседателевских, они предпочли Павлинову умную, театральную, а не туповатую киношную. И были правы – кино можно посмотреть и дома, глупые комедии с Любовью Петровной привозили в кинотеатры и Клубы регулярно, а вот спектакли знаменитого театра нигде, кроме самого театра, не посмотришь.

Лиза выходила на сцену разряженной, а потом стояла за кулисами, кусая губы и комкая платочек, не в силах что-либо изменить. Хитрый Тютелькин составлял программу так, что заканчивался концерт сценой из того или иного спектакля, и на поклоны выходили Павлинова и актеры, а двойник оставался за сценой.

Лиза попыталась устроить скандал, она кричала, что САМ признал ее исполнение песен лучшим и приказал продолжать. Тютелькин впервые не стал сглаживать углы, а лишь развел руками:

– Вы и продолжаете. Любовь Петровна песен не поет, а про сцены из спектаклей у САМОГО речи не было.

Такую красоту распускать ради серенькой курицы!..

А я даже предложила:

– Может, дать ей молока со льда, чтобы осипла? Тоня вон тоже поет не хуже.

Тютелькин только замахал на меня руками:

– Хватит одной лже-Павлиновой!

Закончилась бенефисная неделя, Любовь Петровна отказалась отдыхать дальше, предпочитая вернуться к своему Вадиму Сергеевичу в Москву. Я тоже решила, что с меня достаточно приключений.

Мы ехали в купе СВ вдвоем, потому я решилась спросить, во-первых, знала ли Лиза о предстоящем побеге. Любовь Петровна вздохнула:

– Да. Она собирала чемодан и несла его в Клуб.

Я с трудом удержалась, чтобы не обозвать нью-Павлинову дрянью – она все знала, когда мы с Проницаловым ломали копья и обвиняли всех подряд! И вдруг сообразила:

– А телеграмму из Тарасюков в Касилов кто давал?

Любовь Петровна заразительно рассмеялась:

– Вам бы в сыске служить! Вы правы – Лиза. В моем платье, в косынке и очках, якобы чтобы не узнали местные. Но попался этот идиот Меняйлов и чуть все не испортил. Тоне даже пришлось закрутить с ним роман, чтобы отвлечь.

– Тоне?! Тоня с Меняйловым любезничала нарочно?

– Наверное, да. Едва ли ей нравился этот…

Я не знаю, чего испытала по отношению к Тоне Скамейкиной больше – злости или облегчения. Наверное, первого, ведь мы подозревали всех, труппа едва не перессорилась, в то время как эти две девицы все знали и спокойно наблюдали за расследованием.

Но почти сразу сообразила:

– Любовь Петровна, но, если Лиза знала о вашем побеге, почему ужаснулась, когда увидела в Ялте?

Павлинова стала серьезной:

– Боюсь, что меня должен был убить Бельведерский. Даже пытался, когда мы ездили в Бахчисарай, столкнуть со скалы, но… кишка тонка! Тогда мне показалось, что это простая неловкость, но теперь понимаю, что нет.

Я схватилась за голову:

– Ему-то зачем?!

– Знаете, – Павлинова села, задумчиво глядя в окно на пробегающие мимо деревья, – Бельведерский ведь был любовником Лизы до того, как стать моим.

Я вспомнила появление Бельведерского в театре. Да, пожалуй, так и есть.

– Но ведь Лиза влюблена в Распутного.

– А он в нее нет. Думаю, Лиза металась между Бельведерским и Распутным, но тут вы предложили ей заменить меня. Девушке понравилось, и остановиться она уже не смогла.

– Любовь Петровна, на что он рассчитывал?

– На мои бриллианты. Бельведерский не зря интересовался, все ли я взяла с собой, и настоял, чтобы сдала в камеру хранения, но ключ не отдал.

Я снова схватилась за голову:

– И вы, понимая все это, решились бежать с ним?

Она грустно покачала головой:

– Нет, я поняла, только когда он положил драгоценности под замок. Глупец не подумал, что в поездки я никогда не надеваю настоящее. Это, – она тронула свои серьги, – подделка.

Для меня оставалось неясным одно – что заставило Любовь Петровну примчаться из Симферополя в Ялту. Я спросила и в ответ услышала поучительную историю. Я стара, чтобы извлекать из нее уроки, но молодым пригодилось бы, потому пересказываю.

Бельведерский действительно появился в Тарасюках и похитил Любовь Петровну у труппы, «словно у ревнивого мужа». Чтобы не быть узнанной, ей пришлось надеть темные очки и одеться соответственно возрасту. Очень скоро это вышло Любе боком. Она надеялась, что исчезновение вынудит Суетилова и Тютелькина искать ее и пойти на выполнение любых требований. Хотела доказать, что без нее, Павлиновой, существование театра невозможно. И хотелось, чтобы Бельведерский оценил ее романтичность.

Вышло все не так.

Сначала никто не заметил исчезновения Примы, потом искать стали не там, не подумав о Касилове. Но хуже всего – нашли замену и почти успокоились.

– А потом этот скандал в Симферополе!

Оказалось, Бельведерский приглянулся одной из постоялиц гостиницы, где они поселились. Однажды, вернувшись в номер, Любовь Петровна застала весьма недвусмысленную сцену с красавицей, которая посоветовала ей… погулять!

– Представляешь, эта мерзавка заявила: «Мамаша, вы бы погуляли пока!..»

Я с трудом сдержала улыбку, поняв, что Любовь Петровну гораздо больше задело обращение к ней как к мамаше, чем сама измена Бельведерского. Так и было, Павлинова еще долго возмущалась:

– Назвать меня мамашей!

Извозчик из Симферополя в Ялту довез ее быстро, но Любовь Петровна все равно опоздала.

– Люба, а может, и к лучшему?

Она вздохнула, словно освобождаясь от какого-то давнишнего и неприятного груза:

– Да. Я словно после тяжелой болезни оживаю. Вы не обманываете, я хорошо играю?

Я сурово сдвинула брови и с легким сомнением в голосе произнесла:

– Как сказать… бывает хорошо, а бывает и… – подождала, пока в ее глазах появилось почти отчаяние, и продолжила, – …отлично! Особенно если забываешь, что ты Прима.

Любовь Петровна расхохоталась от души:

– А вы напоминайте мне про Лизу чаще. Кстати, куда она теперь?

– Под крылышко к Суетилову, тот найдет, куда пристроить талант.

Поезд спешил в Москву, в купе ехали просто две актрисы, без всяких претензий на звездность. Ехали и обсуждали, как играть юную Клеопатру в будущем спектакле.

Так-то лучше. Куда лучше…