Надежда умирает последней – пока она жива, даже ворота в Рай не закрыты.

Нижнехрюпинск большой, не чета Малозаседателеву или Загогуйску.

Губернский город, для которого приезд даже столичного театра и Павлиновой пусть не рядовое событие, но не чрезвычайное. К тому же в городе как раз проходил съезд Общества охраны муравьедов. Я не представляла, что охранников этих экзотических для данных мест животных так много. Не менее полудюжины на каждого муравьеда.

Лизу необходимость делить внимание нижнехрюпинцев с какими-то любителями длинномордых поглотителей насекомых возмутила, она раздраженно заявила Суетилову:

– Вы не могли точней рассчитать график гастролей?!

Тот оправдывался:

– Но откуда же я мог знать об этих защитниках?

В Нижнехрюпинске мы своего «Володарского» покинули и пересели на морской пароход, на котором предстояло прожить пару дней, чтобы потом отправиться в Ялту.

Увидев наше новое пристанище, Тютелькин почему-то побледнел и схватился за сердце.

– Что, Ипполит Андреевич?

– Это же русский «Титаник»!

Я смотрела на весьма симпатичный пароход, больше похожий на парусник, и не могла поверить:

– С чего вы взяли?

– Он же тонул дважды! Возможно, и больше, но я точно знаю, что тонул.

– О господи! Вы уверены? – я тоже схватилась за сердце.

– Это бывший «Потемкин».

– Броненосец «Потемкин»?!

– Руфина Григорьевна! – взвыл из-за моей политической безграмотности Тютелькин. – Броненосец «Потемкин» был боевым кораблем, а это пассажирский пароход «Князь Потемкин». Но на нем я тонул в 1912 году подле Березани.

Я смотрела на невезучего красавца, готового принять нас на борт, и гадала, кому пришло в голову переименовать дважды тонувший пароход в «Писарева».

– А что? – насторожился Тютелькин, услышав мое бормотание.

– Дмитрий Писарев утонул в Дубултах, купаясь в море.

Сказала и пожалела, поскольку режиссер пошел красными пятнами и снова схватился за сердце. Пришлось крепко сжать его запястье:

– Успокойтесь, я с вами, а мне гадалка нагадала долгую жизнь.

– Мне тоже, но, возможно, именно для этого следует остаться на берегу.

Положение спас Суетилов, он поинтересовался, почему мы стоим на берегу, когда положено давно быть на палубе. Услышав сомнения, фыркнул:

– Если бы я боялся садиться на каждый пароход, который шел ко дну, я бы давно утонул.

Заявление получилось исключительно нелогичным, но именно это убедило Тютелькина, что судьбу не обманешь, режиссер расправил плечи, глубоко вздохнул и с обреченным видом шагнул на сходни.

На «Писареве» кают первого и второго классов куда меньше, чем на «Володарском», потому часть труппы должна вернуться в Верхнепопинск. Почти все декорации отправили в Москву. Это дало повод Суетилову с Тютелькиным резко сократить сцены из спектаклей, увеличив концертные номера с песнями и танцами. Пока все складывалось удачно, если не считать убийства Любови Петровны, конечно.

Роскоши на пароходе было тоже меньше, – наверное, сказался ремонт. Но это к лучшему – обустройство кают и салонов оказалось менее помпезным, зато более функциональным. Я снова поселилась с Ангелиной Ряжской, вынужденной участвовать в сценах из спектаклей в качестве суфлера для Лизы.

Лизу разместили в каюте, соответствующей Приме-бенефициантке.

В первый же вечер, проходя мимо этой роскошной каюты, я невольно прислушалась. Нет, не показалось, в каюте раздавались всхлипывания. Наша новая Прима плакала!

Не спрашивая разрешения, я быстро вошла и сразу закрыла за собой дверь, дабы еще кто не услышал звуки, выдающие минутную слабость нашей новой Павлиновой.

– Лиза, что случилось?

Находились те, кто подобострастно называл ее Любовью Петровной, другие именовали Елизаветой Александровной, но для меня она все равно оставалась Лизой. Пусть воображает сколько угодно – от того, что заменяет Павлинову, она лучше не стала, напротив.

– Ничего.

– А слезы – это репетиция спектакля? Что-то не помню такой роли.

– Почему меня все вдруг невзлюбили?

– Лиза, один совет: играть Павлинову нужно только на сцене перед зрителями, понимаешь? Перед нами не сто́ит, мы знаем тебя другой – живой и нормальной. И еще. Не слишком верь многим комплиментам, это лесть. Любовь Петровна много трудилась ради славы, она свою известность заработала.

– Я пою не хуже!

– Петь вместо Павлиновой мало, Лиза. Чтобы ее услышали, Любовь Петровна не просто пела, ты же знаешь, каким трудом ей досталась слава. Славу нужно заслужить. Она и заслуженная опасна, а уж полученная за кого-то – особенно. Будь осторожна.

Не знаю, поняла ли она, но на время даже изменилась. На пару дней, да и то, как потом выяснилось, из-за возникших проблем.

Концерта в Нижнехрюпинске предстояло дать два, а потом отправиться дальше в Крым. Но судьба-злодейка никак не желала позволить Лизе сполна насладиться популярностью.

Первый концерт прошел в местном театре.

Гваделупов пел мало и неохотно, ему надоело прикрывать собой Лизу, слыша вместо слов благодарности одно шипение. Она отрабатывала музыкальные номера сама. Однако обиженные актеры – народ жестокий: никто не приходил на помощь, если Прима забывала текст или не знала, когда ее реплика. В результате и аплодисментов, и цветов было не так уж много. Лиза сильна в пении и танцах, но никчемна в актерской игре (роль Примы не в счет – оказалось, что это не игра, а ее собственное представление о себе).

Нью-Павлинова выходила на сцену на поклоны трижды, каждый раз напрочь забывая о тех, кто рядом. Вернее, оставляя всех позади. Она забирала все букеты, которые несли к сцене, считая, что предназначено ей. В результате и нести их в гримерку тоже пришлось самой.

Я тихонько заметила:

– Бенефисить так бенефисить!

Гваделупов, услышав такое нелитературное выражение, изобразил два хлопка в знак одобрения.

Хуже оказалось со вторым концертом.

Он значился в Большом Открытом театре Парка культуры и отдыха. Во времена моей молодости (боже, как давно это было!) такие деревянные сооружения назывались летними театрами. Там, где прохладно, театры бывали и под крышей, но в южном Нижнехрюпинске отдыхающие изнывали от жары с мая по октябрь, потому в данном случае крыша имелась лишь над сценой.

Это определило все!

Только окинув взглядом ряды скамеек без спинок и небо, которое хмурилось все сильней, я поняла, что Суетилову новой грозы не миновать, причем двух сразу, и природная будет мелочью по сравнению с Лизиной.

В Большом Открытом театре пространство над зрительскими местами оставалось открытым в соответствии с названием. В результате, когда дождь из накрапывающего постепенно превратился в настоящий, зрители без зонтиков покинули свои места. Но потом к дождю добавились гром и сильный ветер, вынудив сбежать и самых терпеливых.

О цветах и поклонах речь не шла. Убедившись, что на переднем ряду мокнет лишь местный администратор с поникшим букетом, да на последнем, как два воробья на ветке, прижались друг к дружке пенсионерки, Лиза сама объявила, что концерт окончен!

Мы вернулись на пароход в отвратительном настроении. Подкатилов ворчал, что Любовь Петровна устроила бы выступление посреди главной площади прямо под ливнем и зрители бы слушали, забыв о потоках воды.

Это была правда. Однажды, оказавшись в похожей ситуации, Павлинова выступала посреди улицы под дождем. И ведь слушали, остановив движение, забыв о зонтиках и о том, что куда-то опаздывают. Лиза сочла это глупостью, не достойной Примы.

Мы только развели руками: каждому свое. Лиза считала, что основная забота Примы собирать цветы, забывая, что сначала надо эти цветы посадить и за ними ухаживать. Мы все чаще вспоминали, сколько и как работала на свою славу Любовь Петровна. Она ее заслужила, хотя и была славой испорчена.

Но Лиза оказалась только испорчена, причем довольно быстро.

Я согласилась с Гваделуповым, заявившим:

– Больше в бенефисные гастроли ни ногой! Пусть эта новая Павлинова ездит и поет сама.

Грустно…

Одна из кают на «Писареве» оставалась незанятой. Мы недоумевали: неужели Суетилов надеется, что Любовь Петровна поднимется со дна речного, аки Садко, побывав в гостях у Морского царя?

Но все оказалось просто. Перед отплытием Суетилов появился на пароходе не один. Следом за ним шел высокий сухопарый мужчина неопределенного возраста в строгом костюме и с большим портфелем в руке. Показалось, что он привык к форме, настолько чеканным был шаг и прямой спина.

– Позвольте вам представить, – Суетилов запнулся, видно, пытаясь подобрать слова для наименования должности «гостя», потом решил обойтись вовсе без формальностей и продолжил: – товарища Строгачева.

Взгляд, который товарищ Строгачев бросил на директора, вполне соответствовал фамилии. Мне почему-то пришло в голову, что даже тамбовский волк ему едва ли товарищ.

Строгачев коротко кивнул и направился прямехонько в ту самую пустую каюту. Следом за ним замельтешил Проницалов. Два матроса следом потащили какой-то ящик.

Гваделупов поинтересовался театральным шепотом:

– Кто это?

– ОГПУ, – четко по буквам произнес Суетилов, ввергнув нас в недолгий ступор. Обыкновенные четыре буквы, поставленные в таком порядке, могли означать шум мотора черного воронка. Стало не по себе.

Суетилов нашей оторопи удивился:

– А чего вы ожидали? У нас концерт в Ливадийском дворце перед САМИМ.

– Так это не из-за?.. – кивнул куда-то в сторону Гваделупов.

– Пока нет.

Все поняли, что означал вздох Суетилова, сопровождавший эти слова. ОГПУ просто неизвестно об убийстве. Все верно, только потому нет десятка черных воронков возле причала. Хотя зачем воронки, если у нас целый пароход? На нем и отвезут куда следует.

Самое ужасное, когда черные шутки сбываются.

На «Писареве» и впрямь оказались только мы и какой-то груз. Тютелькин пытался успокоить меня, мол, пароход из-за его дурной славы просто не любят пассажиры, но было прекрасно видно, что он не верит в это сам.

Стоило пароходу отчалить, как прибежал Проницалов с приглашением Суетилова в каюту к Строгачеву. Мы переглянулись: началось…

Гваделупов отправился в свою каюту, напевая «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»…», что остальным настроения отнюдь не улучшило. Мы расползлись по своим каютам молча.

Боюсь, что многие вчерашние счастливцы позавидовали несчастным, отплывшим на «Володарском» обратно. Все познается в сравнении. Ялта уже не казалась такой привлекательной, а отдых в Крыму заманчивым. Судя по выражению лиц (особенно тоскливых глаз), у многих внутри билась мысль: черт с ними, с этими гастролями, дома лучше!

Всего четыре буквы испортили настроение всей труппе. Витавшие в облаках помощники новой Павлиновой были готовы от нее откреститься обеими руками. Бедная Лиза, настоящей нелюбви она пока не видела, все начнется лишь теперь, когда придется не только заискивать перед новой Примой, но и отвечать за то, что заискивали.

Я для себя сделала вывод, что, по крайней мере, Любовь Петровну не увез из Тарасюков воронок.

Товарищ Строгачев не был товарищем даже Проницалову. Это с тарасюковской милицией можно валять дурака, ОГПУ работало иначе.

Строгачева не заинтересовали ни вещественные доказательства в виде пахнущего «Шипром» шарфика или оторванного каблука, ни рассказы Свистулькина, ни выводы Проницалова. У него были исходные данные: кем-то и где-то убита всенародная любимица Любовь Петровна Павлинова, которая (и это главное!) должна выступать в Ялте перед САМИМ.

Баньки у речки

Убийство – не важно, на пароходе или в Тарасюках – выглядело настоящей диверсией против советской культуры. Кто мог покуситься на советскую культуру столь жестоко?

Услышав такие измышления, мы потеряли способность не только репетировать, но и произносить какие-то звуки. Как бы мы ни относились к Любови Петровне, но о ее гибели сожалели. О тех, кого уже нет, вообще стараются вспоминать только хорошее, о Павлиновой нашлось что вспомнить. Если бы не зазнайство, придраться не к чему. Она добрая, щедрая, веселая, трудолюбивая, готовая себя не пощадить ради роли…

Мы наперебой вспоминали все, что только могли. Получалось, что единственный недостаток Любови Петровны – пресловутое зазнайство.

Подкатилов вздыхал:

– Недаром народная пословица в испытаниях ставит медные трубы последними.

До сих пор никому и в голову не приходило связать эту трагедию с вредительством. Зависть, нажива, месть, даже чокнутый поклонник – что угодно, но только не политика!

Ряжская прижимала пальцы к вискам:

– Боже мой! Во вредительстве я еще не участвовала.

Мне измышления Строгачева сначала показались глупостью – ничего, разберется и поймет, что ничего подобного быть не могло. Ну какое вредительство может быть в театральной труппе? Мы же не немецкие шпионы.

Но очень скоро стало не по себе. Строгачев производил впечатление умного человека, но вел себя… Он был вежлив, даже слишком, вызывал к себе на беседу по одному, начав не с директора и режиссера, а с рабочих сцены и костюмерш.

Причиной тому было еще и намерение отправить часть труппы обратно в Москву.

С первой группой отправляли Проницалова и Свистулькина. В услугах милиционера больше не нуждались, а оплатить выступления трубача дирижеру Обмылкину и вовсе пришлось из своего кармана, Свистулькин в штате не числился. Не будь на борту представителя ОГПУ, Суетилов нашел бы способ не только заплатить Васе, но и премировать за старания, а теперь не рискнул.

И тут произошло неожиданное: оркестранты, которые еще вчера смеялись над тарасюковским трубачом, вдруг встали на его защиту стеной, вынудив-таки принять Свистулькина в штат временно. Вася был счастлив.

Зачислить в штат Проницалова невозможно, к тому же его давно ждали тарасюковские проблемы, потому, передав собранные улики Строгачеву и душевно распрощавшись с нами, милиционер отбыл исполнять служебные обязанности в родной городок. Уже то, что он спокойно возвращался домой, а не был отправлен в черном воронке, означало, что у Строгачева наличествует способность рассуждать здраво. Проницалова вполне могли обвинить в сокрытии убийства, он целых пять дней не докладывал в ОГПУ.

Потом оказалось, что докладывал, только не он, а его тарасюковский начальник. Прибыв на «Писарева», Строгачев уже был в курсе даже запаха «Шипра». Но его интересовали только политические мотивы и наличие злой вредительской воли, к которой сломанные каблуки едва ли имели отношение.

Начался новый виток расследования уже не гибели Павлиновой, а вредительства по отношению к пролетарской культуре и стремления сорвать праздник у… Господи, даже думать о таком обвинении было страшно. Из театральных мы почти стали политическими. Хоть бросайся за борт!

Строгачев знал все обо всех, а потому каждый старательно вспоминал не только свои, но в основном грехи предков в плане принадлежности к угнетающему классу или вредной церковной прослойке, при царизме насильно пичкавшей народ опиумом в виде церковных служб и праздников.

Грехи нашлись у всех, в актеры редко идут из крестьян или рабочих Путиловских заводов – в основном это отпрыски игравших на сцене родителей, разные недоучки и сбежавшие из дома девицы вроде меня. Если ты не Павлинова, то заработок невелик, условий никаких, а мучений тьма. Только болезнь под названием «сцена» может удержать человека в этой профессии.

В том, что Строгачев не торопился беседовать с главными «виновниками» подмены, был свой инквизиторский расчет – напряженное ожидание усиливает нервозность, а это, в свою очередь, вероятность попасть в ловушку.

Просчет был только в одном: никаких злых умыслов мы не имели, скрывать было нечего, а потому ловушки бесполезны.

А еще – актеры мало чего боятся. Играя на сцене любовь или смерть, коварство, предательство или жертвенность, поневоле привыкаешь ко всему, начиная относиться к самой жизни как к игре.

Строгачев тоже играл, но в страшную и непонятную нам игру под названием «Поиски виновного». Эти поиски имели мало общего с расследованием убийства. Казалось, его задача состоит в том, чтобы отыскать кого-то, кто может быть обвинен в нанесении ущерба советской культуре и, соответственно, пособничестве врагу. Враг, как известно, не только не спит, но и не дремлет в ожидании возможности напакостить. А уж если этому врагу удалось навредить советской культуре, то страшно подумать, что он (враг) замышляет против руководства страны! Несомненно, целью убийства (не важно, когда, где и каким способом) Павлиновой Любови Петровны был срыв концерта в Ливадии перед САМИМ!

За такую диверсию грозила страшнейшая кара.

Строгачев согласился с версией убийства в Клубе, которую преподнес Проницалов, после чего я испугалась, что Тарасюки в полном составе отправятся что-нибудь строить в Сибири. Но быстро пришел отчет, что ни на чердаке Клуба, ни на каких-либо других чердаках, в подвалах и заброшенных сараях трупов не обнаружено.

Вернулись к версии убийства на пароходе, следовательно, к чистке наших рядов.

Классовые чистки никого не удивляли, но всем казалось, что это с кем-то другим, что тебя минует.

И вот теперь добрались до нас…

Помню это ужасное ощущение в классе, когда учитель нелюбимого нами древнегреческого зловещим тоном произносил «ну-с…» и начинал медленное движение вдоль парт с целью выбора очередной жертвы. Даже если знала урок назубок, если только вчера мучилась, отвечая, и сегодня вызвать снова никак не должны, даже если он не смотрел на меня, все равно вжималась в парту, боясь оказаться жертвой – безвинной и не способной защититься. Дело в том, что наш инквизитор и беседовал с нами по-гречески, единственным русским словом было то самое «ну-с», а французским «оревуар». В результате мы не понимали даже, чего он хочет, и выслушивали много нелестного об уровне своей сообразительности.

Вот так и теперь, не зная за собой вины, очень хотелось спрятаться, как улитка в раковину, но не из-за неспособности дать отпор, а от непонимания, что именно в твоей жизни может оказаться страшной виной, за раскрытием которой последуют черный воронок и прощание навсегда.

Удивительно, но одной из первых жертв расследования Строгачева стал актер Пролетарский. Лев Осипович с большим энтузиазмом играл роли рабочих, крестьян и красноармейцев, как-то ловко увиливая от участия в классических пьесах и ролей аристократов. Сейчас стало ясно почему.

Ряжская шепотом поведала мне, что Пролетарский – псевдоним, а не фамилия!

Я только плечами пожала:

– Никогда в этом не сомневалась. Как такая фамилия могла появиться полвека назад?

– Дело не в этом, а в том, какая у него настоящая фамилия!

– Какая, Романов? Рюриков? Или вообще Наполеонов?

– Смейся, смейся. Орлянский! – с гордостью сообщила Ангелина, словно лично присвоила такую фамилию Льву Осиповичу.

– При чем здесь Орлянский? Это же фамилия Любови Петровны.

Мы с Гелей уже помирились, вернее, она узнала о моей роли в назначении суфлершей, и теперь Ряжская была для меня неистощимым источником слухов.

– Вот именно! Они с Любовью Петровной родственники. Представляешь?! Он сменил фамилию на Пролетарского, а она на Павлинову.

Я вспомнила, что Лев Осипович всегда насмехался над выбором нашей Примы, мол, распустила хвост сообразно своей новой фамилии. Могла бы взять какую-нибудь поярче, но какую именно, придумать не мог.

Зато я точно знала, что фамилию Любови Петровне выбрал ее муж, такая показалась Вадиму Сергеевичу экзотичной и запоминающейся. По мне так глупость, но публике нравилось. Вместе с новой фамилией супруг подарил Любови Петровне надежду, а отказываться от подарков неприлично.

Жена Меняйлова Сонечка оказалась дальней родственницей Льва Троцкого!

Ряжская уверяла, что Меняйлов чуть не на коленях ползал перед Строгачевым, убеждая, что ни сном, ни духом, что называется… А еще клялся развестись с супругой сразу по возвращении в Москву, нет, даже до возвращения, заочно!

Ангелина рассказывала, что Строгачев только морщился на такие клятвы. И правильно делал!

Кто-то отказывался от родственников, дальних и близких, кто-то старательно играл изумление, мол, не ведал ни о чем, кто-то объяснял недочеты в анкете забывчивостью…

Мы не понимали только одного: почему от вполне достойных и даже недостойных родственников нужно отказываться, если те неугодны власти? Двоюродный дядя раскулачен в деревне? Но это дело двоюродного дяди и его семьи, а не актрисы Котиковой.

Как могла не взять к себе на воспитание двух маленьких родственников Завьялова, если их родителей отправили в лагерь? Разве детям было бы лучше в воспитательном доме?

Сын за отца не отвечает, почему мы должны отвечать за предков и даже близких родственников, сделавших что-то не то?

Но меньше всего мы понимали стремление приписать разыгравшуюся трагедию намерению навредить советской культуре. Меньше всего мы хотели вредить тому, чему служим. Можно ссориться из-за гримерок, цветов, поклонов, ролей, в конце концов, но вредить театру, которым мы живем!..

Но с каждым побывавшим в каюте товарища Строгачева атмосфера становилась все напряженней. Уже никто ничего не рассказывал, даже Ряжская не ведала, что там творится. ОГПУшник выбирал жертв по одному ему ведомой схеме. Хотя логика в ней была: последними попадали в его каюту мы трое – Тютелькин, Гваделупов и я. С Суетиловым поговорили в числе первых.

Дошла очередь и до меня…

– Перед смертью исповедуются для передачи опыта следующим поколениям, дети мои! – зачем-то объявила я и отправилась на Голгофу, впрочем, не слишком переживая. Не убьют же меня? А если убьют, то я им покажу! Буду являться каждую ночь в образе Привидения отца Гамлета и требовать сознаться в убийстве коня Александра Македонского.

Ряжская напутствовала меня:

– Руфа, будь серьезной, это не Проницалов. Это гораздо хуже.

– Проходите, товарищ Раевская Руфина Григорьевна, восемнадцатого года рождения.

– Да, – согласилась я и уточнила: – Восьмого июля в шесть часов пополудни.

Строгачев шутку не принял, посмотрел взглядом объевшегося кроликами удава и заметил:

– Время можно не уточнять.

– Я на всякий случай, чтобы ни с кем не спутали.

Строгачев шутить был вовсе не намерен. Он кивнул, чтобы присаживалась, и открыл одну из довольно толстых папок из левой стопки на столе. Прикинув количество документов слева и справа, я поняла, что каждая папка означает одного человека и перемещается из одной стопки в другую после беседы. Строгачев уже устал. Не позавидуешь…

Я огляделась.

Помимо папок на столе в обычном стакане с подстаканником карандаши. Они так остро заточены, что вполне могли использоваться как холодное и даже метательное оружие. Кого он боялся?

Крышка ящика, который следом за Строгачевым принесли на пароход матросы, откинута, в нем небольшая стопка папок. Судя по фамилии на верхней, это дела тех, кто благополучно отпущен домой. На кровати другая, там Ряжская, а значит, отработано без последствий. Ангелина может радоваться, надо только посоветовать ей не болтать лишнего, чтобы папка не перекочевала в другую стопку.

В правой стопке Меняйлов. Значит, мне не туда.

А вот в левой не просто непроработанные, там вся наша компания, все так или иначе задействованные в истории пропажи Любови Петровны люди – Суетилов, Тютелькин, Ермолова, Скамейкина, Распутный, Гваделупов. Это что, приговор независимо от результатов допроса?

Стало не по себе от понимания, что от того, в какую из стопок попадет папка с твоим делом, зависит сама судьба. Я уже не вспоминала об угрозе являться в виде привидения и требовать сатисфакции за лошадь. Страшно все равно не было, но было жутко. И еще мерзко из-за беспомощности.

Пока я изучала гору документов и Строгачева, он исследовал содержание моего личного дела. Сейчас я мечтаю заглянуть в эту папку, а тогда она не интересовала ничуть. Что может быть особенного или опасного в моем личном деле?

Так полагала я, но не Строгачев.

Он читал, время от времени хмыкая, вскидывая на меня глаза и снова углубляясь в документы. В конце концов, это некрасиво, мог бы сначала почитать, потом вызывать!

Я спокойно поднялась.

– Допрос окончен? Я могу идти?

Теперь Строгачев вскинул на меня глаза надолго, помотал головой:

– Присаживайтесь, у меня к вам несколько вопросов.

Я убедилась, что это и впрямь удав, только кроликом быть не желала. Да и чего мне бояться?

– Ваша семья?..

– Я уехала из семьи до революции, и где сейчас мои родные, не знаю, если вы об этом.

– Это я знаю. Вы Раевская. Почему взяли именно эту фамилию? Генерал Раевский не родственник?

С трудом сдержавшись, чтобы не обозвать его идиотом (Раевская – мой актерский псевдоним), я кивнула:

– Да, внучатый племянник. Сама напутствовала его перед Бородинским сражением.

Я приложила к глазам кружевной платочек и пустила слезу, но на Строгачева этот маневр не подействовал. Мало того, мне попался образованный представитель ОГПУ, он спокойно поинтересовался:

– Вы так хорошо помните войну 1812 года?

Я продолжила опасную дуэль:

– О, молодой человек, я такая старая, что сплетни о моей молодости успели перейти в разряд легенд.

– Вы играли в Императорских театрах?

– Имела честь.

– В антисоветских спектаклях…

Гришка Распутный

Вот теперь я вытаращила глаза безо всякого усилия:

– А что, в Императорских театрах ставили советские спектакли? Я не знала, не то непременно сыграла бы.

– Когда вы в последний раз видели Павлинову?

– Как все – на концерте в Тарасюках.

Дальше последовали вопросы вперемежку о моих ролях, о семье, о труппе, о нынешних гастролях. Он спрашивал очень ловко, запутаться, если врешь, было легко. Как могло прийти в голову заменить народную артистку Павлинову Елизаветой Ермоловой?

– Мы просто хотели, чтобы не сорвался концерт. Люди ведь ждали.

– Это в первый раз, а потом?

Мы не сообразили условиться между собой, что именно отвечать на такие расспросы, но я решила говорить правду, ведь не сделано ничего дурного.

– И потом тоже. Выступления проходили хорошо, зрителям нравилось.

– Вы были уверены, что Павлинова не вернется?

– Наоборот, каждый день ждали этого. Я не знаю, кто и почему убил Любовь Петровну, но никто из нас этого не желал.

– Не ручайтесь за всех, не стоит.

Какой же у него неприятный взгляд, словно он уже все знает, все для себя решил, а тебе лишь расставляет капканы, чтобы попалась. Если не говорить правду, попадешься непременно. Хитрый… Он начал допросы не с главных «виновников» подмены, а со статисток, те легче проговорятся. Интересно, что они наболтали?

Я повторила, твердо выговаривая слова:

– Никто из тех, кого я знаю, не имел намерения убивать Павлинову.

– Павлиновой завидовали.

– Кто?

– Ермолова.

– Лиза? Возможно, но не настолько, чтобы замыслить дурное. – Я противоречила собственным подозрениям, которые совсем недавно высказывала Проницалову. Интересно, он поведал о том, что эти идеи пришли в наши с Ряжской головы, или все выдал за свои? И что наговорила Строгачеву сама Ангелина?

Хорошо, что ОГПУ не умеет читать мысли, ведь если бы Строгачев прочитал в моей голове все подозрения в заговорах и удушениях, которые я сама же и отмела!.. Вот когда я порадовалась, что сумела держать мысли при себе и мало что обсуждала с Проницаловым.

И вдруг, не отрывая взгляда от бумаг в папке:

– Вы знали, что Елизавета Александровна Ермолова скрывает свое происхождение?

Я искренне изумилась:

– Какое еще происхождение?

Теперь удав смотрел мне прямо в глаза. Это был стальной удав, из лучшей магнитогорской стали, а потому несгибаемый и безжалостный.

– Ее мать дворянка.

Я… расхохоталась, вспомнив Ольгу Владимировну Ермолову – худенькую женщину, надорвавшуюся на работе в нашем театре. Утюг, которым она размахивала с утра до вечера, весил не меньше четверти пуда.

– Даже если она была дворянкой, то за свою жизнь потрудилась куда больше многих пролетарок. Ольга Владимировна работала костюмершей, шила и гладила костюмы, научила этому и Лизу. При чем здесь происхождение?

Удав опустил глаза к бумагам, но пробормотал:

– Не будьте столь уверены. Вы можете идти.

– Пока идти? – не удержалась я, ругая сама себя за ненужное мальчишество.

– Да, пока. У меня еще будут вопросы. И посоветуйте Елизавете Александровне вспомнить, что она делала той ночью, когда на пароходе пропала товарищ Павлинова.

– А почему вы не спросите, где была и что делала я в ту ночь?

И снова Строгачев ответил, не поднимая глаз от следующей папки:

– Вы были в своей каюте, удалившись туда сразу после отправления «Володарского».

Мне стало не по себе. Кто-то следил и за мной тоже?

Все оказалось просто – это Ангелина Ряжская сообщила Строгачеву, что я мирно спала всю ночь.

– Почему ты так уверена, что спала, а не бродила по пароходу с топором в руках?

Ангелина чуть смутилась:

– Руфа… ты так храпела…

Я расхохоталась, оказывается, и храп может быть полезен.

Но смех был невеселым. Мне наплевать на дворянское прошлое Лизиной матери, но на ее собственное поведение – нет. Даже Гваделупов ворчал, мол, временами забывает, что перед ним не настоящая Любовь Петровна в худшем ее проявлении.

К неожиданным результатам привел допрос Лизы.

Уже зная, что ее не было в каюте в ту злополучную ночь, Строгачев поинтересовался, где же девушка находилась. Лиза отвечать отказалась.

Арестована Елизавета не была только потому, что мы уже вышли в море. Строгачев усмехнулся и посоветовал вспомнить.

Об этом мне по секрету сообщил подслушивавший из своей каюты Тютелькин. В ответ я посоветовала режиссеру не приближаться к стене между каютами, чтобы самому не отправиться в дальние места организовывать самодеятельность в лагере. Тютелькин к совету прислушался.

А я вспомнила, что Лиза и впрямь скрыла, где была тогда. Считая, что это уже не важно, ведь никакой уверенности, что Любовь Петровну утопили с борта «Володарского» больше не было, я не стала выпытывать, но вот Строгачеву все же стоит признаться. Хотя бы из чувства самосохранения. ОГПУ не милиция и не трамвайный контролер, с которым можно пререкаться.

Но Лиза отвечать не желала даже мне.