В этом мне приходилось убеждаться частенько. Я знала человека, у которого от предчувствия неприятностей начинали болеть зубы. У моей приятельницы при одной мысли о неразрешимых проблемах сводит желудок, у знакомого начинает чесаться голова.

У меня же интуиция проявлялась преимущественно ниже копчика. Моя ж… всегда чувствовала предстоящие приключения. Кстати, перед отправлением в эти гастроли тоже.

Я поверила в рассказ Тони о ночном любовании звездами. И она права, что Павлинову никто не видел на самом пароходе. Но проверить слова девушки все же следовало. Поэтому мне нужно поговорить с Меняйловым, как бы это ни было неприятно. Мои руки уже перестали зудеть от желания придушить его, напротив, я желала поиздеваться. Чем и занялась.

Уловив момент, когда деваться ему на корме верхней палубы оказалось некуда, я вовсю засигналила глазами.

Меняйлова насторожил мой повышенный интерес к его персоне, актер постарался бочком улизнуть, но от меня живьем еще ни одна сволочь не уходила!

– Апполинарий Демьяныч, постойте, дело есть.

Заговорщический шепот, который при желании можно расслышать за сотню метров, нередко называют театральным.

– Какое? – забеспокоился Меняйлов.

Я чуть кивнула в сторону, мол, отойдем, тет-а-тет разговорчик.

Ему явно не хотелось беседовать со мной даже за кружкой пива или чашкой чая, но делать нечего, отговориться делами или ждущей к обеду Сонечкой не получится – жена осталась дома, а делать нам всем нечего. Можно бы изобразить срочную потребность посещения туалета, но Меняйлов слишком хорошо меня знал, чтобы надеяться, что я не стану ждать его под дверью или не усядусь в соседней кабинке и не начну переговоры оттуда. Вообще, лучшее слабительное – это страшная неожиданность, но я не настолько испугала Меняйлова, чтобы этот принцип сработал. Пока не настолько.

Он обреченно вздохнул и отошел со мной в сторонку. Из чего я заключила, что морда-то у него в пуху, Тоня правду сказала.

От Меняйлова пахло «Шипром», не так сильно, как от Тони, но пахло. Неужели подарил девушке начатый флакон?

– Слушайте, я тоже проклинаю день, когда согласилась плыть.

– Правда? – обрадовался неожиданной поддержке Меняйлов.

Идиот! Забыть, что мой театральный опыт насчитывает не один десяток лет, мог только либо очень глупый, либо очень испуганный человек.

– Да! А еще эти допросы-расспросы… Как Вы полагаете, нас всех вместе посадят или в разные колонии направят?

Пожалуй, я перегнула палку, Меняйлов оказался даже большим хлюпиком, чем выглядел, либо боялся чего-то до смерти. Он мгновенно побледнел и схватился за сердце. Пришлось оттащить бедолагу к скамейке и даже помахать платочком:

– Господь с Вами, Апполинарий Демьяныч, как Вы взволнованы! Не пугайтесь Вы так. – Едва несчастный трагик успел перевести дух и хватить вволю воздуха, как я добила: – Этот Проницалов не столь проницателен, может, удастся бежать.

– Куд-да бе-бежать?.. – Меняйлов снова разучился разговаривать нормально. – Почему?!

– Тише! – я зажала ему рот рукой. – Не выдавайте наш заговор раньше времени, Вы можете его сорвать. – Придала своему лицу как можно более строгое выражение и «обнадежила»: – Мы должны успеть добраться до Сибири.

– К-какой Сибири? – продолжил заикаться Меняйлов. – А Сонечка… в Москве?

Я сжала его запястье и зашептала, делая страшные глаза:

– Ей пошлем телеграмму. Из Магадана. – Заметив новые сомнения страдальца, успокоила: – Но будто бы из Парижа. Так и напишем, мол, гуляем по Монмартру и лузгаем семечки на набережной Сены. Она поймет наш шифр. Или Вам больше нравится Вена? А может, Берлин?

– Какая Вена? Какой Берлин?! – возопил Меняйлов. – Я советский человек, почему я должен бежать?!

Я вцепилась уже в обе его руки, честно говоря, боясь, что этот «герой» с перепугу даст деру раньше, чем я выбью из него нужное признание.

– Вы хотите погибнуть как герой? Не удастся. Следователи расследуют строго. Все эти вопросы: мол, где вы были той ночью? Кто может подтвердить? Вот где Вы были той ночью?

– Спал! – встал гранитной стеной щуплой груди на защиту собственной шкуры Меняйлов. С трудом спрятав изумление от такой прыти, я продолжила гнуть свое:

– Все так говорят… Но Вы в каюте один, кто подтвердить может? – И, не давая ему возразить, «призналась»: – Вот я с Ряжской в каюте, но она спала. Как же мне оправдаться, что я тоже спала, а не совершала преступление? Как, скажите?! – Я даже приложила платочек к глазам и, добавив еще трагичности в голос, хотя куда уж больше, простонала басом чуть выше гваделуповского: – Потому и бегу от родных мест в неизвестность.

Взгляд мой при этом блуждал по речным далям, словно прощаясь с ними, как с этими самыми родными местами.

– Но я был не один!

– А-а… – «догадалась» я, – всю ночь играли в карты с Гваделуповым?

Все знали, что Гваделупов к карточному столу не подходит и за версту, после того как давным-давно встал из-за него в одних подштанниках.

Меняйлов не рискнул согласиться с таким вариантом, дернул плечом:

– Нет, я с девушкой был.

– С какой? – Главное не дать ему уйти в глухую оборону, второй раз купить эту сволочь на побег в Сибирь не удастся.

– С Тоней.

– Скамейкиной? – фамилия тоже должна прозвучать, хотя Тоня у нас на пароходе одна.

– Да.

– Вы были у нее в каюте? – я потупила глазки. – Ах вы, шалунишка!

– Какой каюте?! – снова взвыл Меняйлов. – Мы стояли здесь возле скамейки.

– А?! Так это вы с Тоней того… фьють, – я сделала весьма эмоциональный жест в сторону левого борта, – кувыркнули Павлинову в воду?

Меняйлов даже вскочил:

– Вы с ума сошли?! Какая вода? Какая Павлинова?!

От неожиданности я выпустила его рукав, но тут же вцепилась снова.

– Тогда кто?

– Не знаю. Не было здесь никакой Павлиновой. Только мы со Скамейкиной.

– Сядьте, – зашипела я. – На нас смотрят.

– Пусть смотрят, не совершал я ничего предосудительного. – Меняйлов все же сел, хотя кипятиться не перестал. – Ну, пофлиртовал с девушкой. Почему всем можно, а мне нельзя? Почему Павлиновой можно с Бельведерским роман крутить, а остальным нельзя?

– Бельведерский остался в Москве, – чуть устало сообщила я, потеряв всякий интерес к продолжению беседы.

Не герой Меняйлов

– Она ему телеграммы шлет. Слала, – усмехнулся Меняйлов. И передразнил: – Дорогой, завтра будем в Тарасюках! Мы когда в Загогуйске стояли, Любовь Петровна на телеграф ходила, и я тоже – Сонечке телеграфировать. Она телеграмму в окошко подавала, я успел заглянуть.

Вот чем большая человек сволочь, тем большими сволочами он считает всех остальных, особенно тех, кому завидует.

Я поморщилась:

– Это она в Москву Вадиму Сергеевичу телеграфировала.

– Нет, Бельведерскому. И не в Москву, а куда-то на К, я разглядеть не смог.

Разговор с этим мерзавцем утомил больше трехчасового спектакля, я решила, что мизансцену пора завершать.

– Так вы полагаете, что бежать не стоит, можно оправдаться?

Меняйлов состроил кислую рожу:

– Если Ряжская подтвердит, что вы спали, то ни к чему.

В ход снова пошел кружевной платочек, прикрывшись им, я проникновенно пробасила:

– Дорогой мой, как вы меня успокоили, как успокоили! Можно сказать, жизнь подарили.

Меняйлов вспомнил о собственном интересе:

– Руфина Григорьевна, я полагаю, вы понимаете, что моя супруга… ну… ничего такого с этой деревенской девкой не было… так… легкий флирт…

Слушать было противно, передо мной стоял прежний Меняйлов, потому я быстро согласилась:

– Что вы, что вы, конечно! Я обожаю вашу супругу, хотя не знакома с ней. Ни слова не скажу. Только уж и вы меня не выдавайте.

Что он может выдать, говорить не стала, пусть думает, что я его боюсь.

Меняйлов поспешил прочь, а я постаралась выбросить из головы этого слизняка как можно скорей.

Слух о предстоящем пересмотре состава гастрольной группы разнесся мгновенно. Трагедия Павлиновой была столь же быстро забыта, вернее, использована в корыстных целях, и начались драмы иного плана.

Большинство отправились на гастроли именно из-за возможности добраться до Крыма, там отдохнуть сначала неделю вместе с труппой, а потом еще недельку самостоятельно и вернуться в Москву за командировочные. Актеры, конечно, бывают миллионерами, но только когда играют презренный эксплуататорский класс на сцене. Резкое сокращение сроков гастролей взволновало, путешествие по реке до Нижнехрюпинска нельзя считать полноценным отдыхом, плыть за свой счет дальше до Ялты и жить там тоже за свои кровные казалось кощунством. К тому же отпускные обещали выплатить только по возвращении в Москву после предоставления оформленных документов.

У денег и отпуска есть странная зависимость, деньги обычно заканчиваются раньше, и это особенно обидно – когда отпуск еще есть, а денег уже нет.

Вообще, я заметила, что достичь всеобщего благоденствия нам мешают две вещи – избыток лени и нехватка денег.

Усугубило положение то, что на морском пароходе, на который мы должны пересесть в Нижнехрюпинске, пассажирских мест было меньше, чем на «Володарском». Сокращение штата казалось неизбежным.

Надвигалась настоящая катастрофа. Конечно, не для всех – те, кто после Нижнехрюпинска поплывет дальше на другом пароходе в Ялту, могли радоваться. Но кто это будет? Я всегда говорила, что в театре вполне можно открывать донорский пункт по приему яда – вроде тех, где сдают кровь для спасения больных. Яд небось тоже нужен?

Такой пункт срочно требовался и на пароходе для нашей труппы. Бедный Суетилов просто пожелтел от выслушанных ядовитых подробностей от одних членов труппы о других. У меня даже возникло опасение, что директор попросту отравится ядовитыми испарениями из уст своих прелестных актрис и мужественных актеров.

Вообще-то, сплетни даже о себе слушать полезно – можно узнать немало нового, о чем не подозревала. Но то сплетни, а здесь был просто шквал гадостных слухов. Суетилов потом рассказывал, что и не догадывался, что работает с целым террариумом. Причем большинство ядовитых особ легко нашли животрепещущую тему – убийство Любови Петровны. Если творческую несостоятельность конкурентов доказать трудно и требовалось время, то зародить сомнение в причастности к преступлению куда легче.

Посыпались откровения и подробности. Если поверить во все, что немедленно вывалилось на голову бедного Суетилова и было им перенаправлено в уши Проницалова, получалось, что на пароходе в злополучную ночь ни на мгновение не прекращалась бурная жизнь. Только вчера уверявшие, что спали младенческим сном, члены труппы ныне так же твердо заявляли, что слышали, как такой-то (или такая-то) пробирался из своей каюты в сторону кормы, а потом обратно. И как раз в то время, когда было совершено злодеяние.

Ученые утверждают, что человек на 80 % состоит из воды. Мне кажется, что остальные 20 % – то, что в воде не тонет.

Но тут я обнаружила, что и ученые, и я не правы – все наоборот (в смысле процентов воды и остального). Всплыло столько, сколько и быть в нас не могло.

Если суммировать все такие «догадки», оказывалось, что на корме проходило либо тайное собрание, либо стихийное гуляние, но все это в полном безмолвии и тишине. Я посоветовала Суетилову ничего не передавать нашему сыщику, а Проницалову не обращать внимания на наветы актеров друг на дружку. Они хорошие люди, но не вполне понимают, что в погоне за своим благом невольно топят другого. Большинство воспринимает начавшиеся трения как обычную склоку за кулисами и не относится к своим словам серьезно.

Проницалов только хмурился. Он уже явно жалел, что связался со столичной актерской братией и не очень верил моим словам о порядочности и доброте собратьев по сцене. Почему-то мне очень хотелось убедить Проницалова в этом не меньше, чем помочь ему найти убийцу Любови Петровны.

Та ночь…

Если у кого-то поднялась рука столкнуть не умеющую плавать Павлинову вниз в черную воду, то почему она не кричала, не сопротивлялась? Свистулькин услышал всплеск от упавшей туфли, падение тела и борьбу он должен был слышать тем более.

Мелькнула мысль о том, почему все так уверены, что с Павлиновой расправились на пароходе, а не где-то на берегу.

Эта мысль цепляла, заставляя прокручивать снова и снова события рокового вечера и ночи.

Сначала приступ у Михельсона и вызов врача. Со скрипачом в больницу поехал только Суетилов, остальные шумной толпой двинулись на пароход. Лиза и Распутный были вместе со всеми, это я видела своими глазами, поскольку не торопилась и шла недалеко от этой парочки.

А Павлинова, где была она в это время?

Режиссер Тютелькин тоже не распевал песни с актерской компанией на улочках Тарасюков, но он оказался на борту. Когда Проницалов расспрашивал труппу и команду, никто не сказал точно, что видел, как Павлинова поднималась на пароход, но все были уверены, что поднималась.

В Тарасюках Тютелькин ее не нашел…

Последней видела Павлинову Лиза…

Снова Лиза и снова подозрения. Я была готова признать, что у Лизы больше других возможностей и резона убрать Павлинову. Только все считали, что преступление совершено на борту, и никто не подумал, что убить можно на берегу.

Когда Михельсона увозили в больницу, Павлинова была жива. На пароходе ее уже никто не видел. Это означало, что труп нужно искать не баграми на дне, а где-то спрятанным в Клубе. Что, если мы ошибались с самого начала и убийство произошло не на пароходе, а там, в Тарасюках?!

Я не стала обсуждать эти выводы с Ангелиной, тем более между нами пробежала черная кошка. Нелепо, но, увидев меня, выходившей из каюты Лизы, Ряжская решила, что я переметнулась на сторону новой Примы, и теперь обиженно поджимала губы, вместо того чтобы спросить прямо. Я действительно заходила в каюту к Лизе поинтересоваться, когда та видела знаменитый чемодан из крокодиловой кожи в последний раз. Новая Прима раздраженно ответила, что за личными вещами Любови Петровны не следит, а чемодан видела только при посадке на пароход.

Ряжская на гастролях была балластом, кандидаткой на возвращение в Москву из Нижнехрюпинска, и я, помня, что ей очень хотелось побывать в Ялте, изыскивала возможность убедить Суетилова оставить Ангелину Осиповну. Повод нашелся. Лиза помнила тексты песен, помнила и тексты сцен, но постоянно путала первые слова, с которыми нужно вступать. Для этого нужно не просто знать весь текст пьесы, но и внимательно следить за тем, что произносят партнеры. Раньше, когда у нас премьеры бывали практически каждый день (да-да, именно так выглядели афиши в провинциальных театрах в 20—30-е годы – премьера, и не иначе), учить текст просто не хватало времени, играли «с суфлера», то есть по подсказке человека, сидящего в «раковине» – суфлерской будке, – ловя каждое его слово.

Но играть «с суфлера» нужно уметь, это особое искусство, весьма сложное. Суфлер был вынужден просто читать текст с некоторыми запинками, но делал это шепотом и без всяких интонаций. Уловить свои слова в таком потоке тяжело. Конечно, опытный суфлер умел подсказать именно тому актеру, у которого проблемы, и не мешал остальным. Хорошие суфлеры ценились и были на вес золота.

У нас суфлера не было, Лизе подсказывали по ходу все подряд, это страшно сбивало, девушка принимала слова подсказки за реплики партнеров, путалась все сильней, покрывалась красными пятнами и терялась окончательно. Мне пришло в голову, что, прожившая в театре всю жизни и умевшая говорить театральным шепотом Ряжская вполне может стать суфлером для Лизы. Остальным ее помощь не нужна, все и без того знают пьесы назубок, потому путаницы не должно происходить.

Суетилову и Тютелькину такая идея пришлась по вкусу. Но когда директор пригласил Ангелину к себе, та решила, что ее отправляют домой и обиделась на меня за «несодействие». Вернувшись, даже не похвасталась новой должностью – мне было все равно, но неприятный осадок остался. Теперь мы разговаривали просто вежливо, без всяких ночных совещаний. Глупо? Конечно. Но мне так все надоело, что готова была сама попроситься домой.

Знай, что произойдет дальше, наверняка так и поступила бы!

Но, пока гастроли продолжались, Павлинова отсутствовала, характер Лизы портился пропорционально успеху, впереди нас ждали Нижнехрюпинск и концерт у САМОГО, о чем все дружно старались не думать, хотя понимали, что сколько веревочке ни виться…

– Товарищ Проницалов, вы уверены, что убийство произошло на пароходе? Что Любовь Петровна была выброшена за борт?

Милиционер вытаращил на меня глаза:

– Вы же сами сказали, что труп за левым бортом, а там вода.

– О господи! Я сказала это к слову, просто так, понимаете?

– Но где же она тогда?

Вопрос совершенно резонный – к сожалению, ответа у меня не было.

– Никто не видел, как Павлинова садилась на пароход и где была после Тарасюков – на палубе или в каюте.

– Да, я всех опросил, все говорят, что, кажется, видели, но никто точно.

Проницалов был явно расстроен неудачным началом своей блестящей карьеры сыщика. Мне очень хотелось помочь парню, но еще больше – внести ясность в судьбу Любови Петровны. Человек, да еще такой, не может быть убит безнаказанно.

– Но что, если она вообще не приходила на пристань?

Проницалов доказал, что если и бывает наивен, то соображает быстро.

– Мы обыскали все Тарасюки, ее никто не видел.

– Живой?

– Да.

– А труп?

Милиционер помотал головой:

– Баграми тоже ничего не нашли. Там даже ныряли и все дно обыскали.

– А если не на дне?

– А где?

– Любовь Петровна ведь не вернулась на пароход, она вообще из Клуба не выходила, так?

– Ну… – теперь он начал соображать туго.

– Если ее видели живой в Клубе, а выходящей из Клуба никто не видел, то где нужно искать?

Я вспомнила расхожую шутку про экзамен, на котором отчаявшийся вытянуть нерадивого школяра учитель вынужден спросить: «Так в каком году была война 1812 года?», на что ученик возмутился, мол, задает вопросы на засыпку. Сейчас происходило нечто подобное.

– Товарищ Проницалов, давайте еще раз. Вот это, – поставила на стол стакан в подстаканнике, – Клуб. Это, – теперь в ход пошел графин с водой, – пристань. Если тут Павлинову еще видели, а тут уже нет, где ее надо искать?

Проницалов вдруг махнул рукой:

– Мы Клуб весь облазили. В комнате, где она переодевалась, только эта… ну, как ее… которой пудрятся?

– Пуховка.

– Да, она валялась. И все. В Клубе спрятаться негде и спрятать тоже. Разве что чердак.

– А там смотрели?

– Нет, – вздохнул Проницалов, поднимаясь, чтобы отправиться в радиорубку. Я его понимала. Если жертву преступления найдут на чердаке Клуба, то без самого Проницалова. Плакала его карьера следователя.

Глядя вслед несчастному сыщику, я только головой покачала. Главное-то ведь не сделано – убийца не найден. Конечно, если убитую найдут, это подскажет, как, а возможно, и кто убил.

Пока Проницалов отсутствовал, я попробовала понять, кто мог совершить это в Клубе.

Когда вызвали врача и оказалось, что Михельсона нужно немедленно везти в больницу, почему-то поднялся страшный переполох, словно аппендицит предстояло удалять всей труппе сразу, даже тем, у кого он давно удален. В такой суете исчезнуть на четверть часа мог любой. Даже на полчаса.

Не исчезали только Суетилов, Обмылкин и Гваделупов. Первый и второй отвечали за Михельсона, а отсутствие третьего было бы заметно из-за крупногабаритной фигуры и громоподобного голоса. Да, еще я, это я могла сказать точно. А остальные? Приходилось признать, что злодеяние мог совершить любой, хотя верилось в это с трудом.

Наступив на горло собственным чувствам, я попыталась рассуждать логично и беспристрастно, хотя далось это с трудом.

Проницалов и Тютелькин обыскали в Тарасюках все, и Клуб в том числе. Но в гримерке Любови Петровны нашли только брошенную пуховку. Из этого следовало, что кровавого преступления в гримерке не было. Но Павлинову могли оглушить и даже просто задушить. А труп? Никто не заглядывал в ее гримерку довольно долго. Утащить труп мог даже Пупиков, ему вполне хватало аппендицита у Михельсона, а тут еще задушенная Павлинова!

Картины одна страшней другой вставали перед глазами. Но вопрос о том, кто же это сделал, оставался без ответа. Кто?!

Конечно, Ряжская предложила бы маньяка. Но я оставила сумасшедшего поклонника на крайний случай, если не найдется никого другого.

Был еще один вариант – искать не по выгоде или поводу, а по способности. Любовь Петровна миниатюрна, но она следила за фигурой, была прекрасно развита физически, и не каждый мог с Примой справиться. Следовательно, искать требовалось довольно сильного человека. Проницалов сказал, что в комнате лежал опрокинутый стул, но следов борьбы или пятен крови не имелось. Странно, почему тот, кто выносил труп, не поднял стул, чтобы навести полный порядок? Разве только ему помешали.

Кто сильней Павлиновой?

Пришлось сразу исключить несколько человек вроде Ряжской, она и с бутылкой нарзана наперевес не слишком опасна, а для убийства слишком слаба. Сейчас я не думала о том, зачем или почему, сосредоточившись на вопросе «как?».

Если это не сумасшедший поклонник, а кто-то из труппы (о господи!), ему достаточно лишь задушить. Труп действительно могли убрать позже местные, просто испугавшись ответственности.

Пока отсутствовал Проницалов, я успела перебрать всю труппу и понять, что задушить Любовь Петровну мог любой, даже Ряжская. В конце концов, подозревать начала даже саму себя. Вдруг я просто не помню, что делала в это время? Так бывает – убийство, провал в памяти, и все!

Появление Проницалова спасло меня от буйной шизофрении. Я вообще пришла к выводу, что лично мне сыщиком быть противопоказано, чтобы не закончить жизнь в психиатрической лечебнице: у меня явно развивалась мания преследования, как у Лизы – величия.

Проницалов сообщил, что никаких трупов ни в Клубе, ни где-то еще в Тарасюках не нашли.

– Уж и не знаю, где этот труп, – развел руками милиционер.

Мне показалось, что он жалеет, что ввязался в это расследование, и рад бы отказаться, только как это сделаешь – Павлиновой-то нет.

– Люди не исчезают бесследно! – важно изрекла я. И добавила: – Даже в виде трупов.

– Это я понимаю. Выходит, выбросили ее за борт все-таки. Теперь не скоро река вынесет.

– Что вы такое говорите!

– Да, у нас дядька Тимофей утоп по пьянке, так только на другой год нашли рыбами объеденным.

Я поняла, что не смогу стать не только сыщиком, но и патологоанатомом тоже.

Ввиду подступающей дурноты пришлось поспешно согласиться подождать до следующего года.

Это означало, что мы смирились с гибелью Любови Петровны и готовы жить дальше без нее, словно так и нужно?!

Проницалов явно радовался скорому освобождению от своего первого неудачного расследования – в Нижнехрюпинске он повернет обратно, забрав с собой Васю Свистулькина. В Тарасюках еще долго будут вспоминать убийство народной любимицы и пропажу ее трупа. Я представила, как любая случайная находка на дне реки будет приписываться утопленнице. Все это страшно коробило и навевало тоску.

Утоплен не просто человек, а та, которой восхищались миллионы, а мы вот так просто: труп не найден, значит, и дела нет.

Вдруг мелькнула нехорошая мысль, что Любовь Петровну мог увезти в ночи воронок. В Москве это уже не было редкостью – приезжали, забирали, и никто не ведал, как надолго. Обычно навсегда.

Любовь Петровна вращалась в таких кругах, что каждое слово могло стать роковым. Даже не ее слово, а мужа. Думать об этом оказалось еще трудней, чем о маньяке.

Я, как Ряжская, предпочла вариант с сумасшедшим, удивительно, но бывают случаи, когда чье-то сумасшествие лучше реалий жизни.

Очень хотелось домой, даже Ялта больше не манила. Скорей бы уж.

Вечером, уже направляясь на ужин – кстати, последний на «Володарском», в Нижнехрюпинске мы пересаживались на другой пароход, – я вдруг вспомнила, что оставила очки в каюте. Можно бы обойтись и без них, воспользовавшись очками Ряжской, но на тот случай, если забыла и она, я решила вернуться. Ангелина предпочла не ждать, пока я покурю, тем более отношения между нами стали прохладными, и ушла в салон, но ключ от каюты у меня.

Прощальный ужин обещал стать особенным – во всяком случае, команда для нас что-то готовила, – и выглядеть слепым кротом не хотелось.

Я спешила, не хотелось пропустить начало, да и невежливо. Потому, не нащупав выключатель (так и не запомнила, что он в каюте ниже обычного), двинулась к своей кровати на ощупь. Очки лежали в футляре под подушкой, я оставила их там еще вчера, когда читала перед сном, а убрать утром забыла.

Почему-то в темноте обычных предметов становится в два раза больше. Если свет включен или просто падает снаружи в окно, в комнате или каюте достаточно просторно, чтобы не налетать ни на что, но стоит войти в нее в темноте после освещенного помещения, как вещи заполоняют собой все пространство.

Конечно, я наткнулась на что-то, потом явно на стул, подумала вернуться, чтобы включить свет, но вспомнила, что большая часть пути уже пройдена, а возвращаться, значит, бесполезно проходить ее еще раз, и двинулась ощупью вдоль кровати. Если уж не нашла выключатель, почему бы не отодвинуть плотную штору на окне, выходящем на палубу? Фонарного освещения вполне хватило бы для безопасного передвижения по каюте. Но и до шторы пришлось бы возвращаться.

Со вздохом обругав себя бестолочью, я нащупала футляр под подушкой и повернула обратно, когда вдруг подумала, что Ангелина наверняка забыла свои очки тоже. Ее очки, в отличие от моих, лежали на столе, это я хорошо помнила. Теперь главной задачей стало нащупать футляр на столе, не свалив в темноте ничего другого и не уронив свой, ведь на карачках я ничего не найду, а вот раздавлю непременно.

Через пару секунд пришла здравая мысль все же оставить поиски на ощупь, положить свой футляр на постель, добраться до выключателя или окна и повторить поиски при свете. Но мысль опоздала – футляр с очками Ряжской уже попал под руку.

И в этот момент раздался какой-то шум за дверью.

Я замерла, прислушиваясь.

Замерла несколько неуклюже, потому что лежавшая на небольшом столике книга упала на пол. Чтобы не столкнуть следом и стакан с подстаканником, я окаменела. За дверью явно кто-то крался! Что можно было подумать? Любой нормальный человек ходит по палубе нормальными шагами, зачем красться? Крадутся только воры и преступники. Красть в нашей каюте нечего, всем известно, что мы с Ряжской, мягко говоря, не богаты, следовательно, это преступник.

С похолодевшим сердцем я констатировала, что не просто преступник, а убийца, который понял, что я недалека от правильных выводов, выследил и пришел по мою душу!

Вся труппа уже в салоне, большая часть команды тоже, остальные либо на кухне, либо того дальше – в грохочущем машинном отделении, никто не услышит и на помощь не придет. Я лихорадочно соображала, чем можно обороняться. Привыкшие к темноте глаза уже различали предметы, во всяком случае мебель. Решив не отдавать свою жизнь дешево и не позволить выбросить себя за борт, как Любовь Петровну, я схватилась за спинку стула. В отсутствие меча или лопаты в качестве оружия годился и стул.

Преступник не стал вламываться в каюту, зато… ключ, который я оставила в замочной скважине снаружи, осторожно повернулся, и крадущиеся шаги удалились. Меня закрыли в собственной каюте!

Несколько мгновений я соображала, что бы это значило. Ничего путного, кроме как его намерение вернуться с оружием, чтобы убить меня сподручней, в голову не пришло. Оставив оба футляра на столе, я пробралась обратно к двери, стараясь не шуметь, уже протянула руку к выключателю, но вовремя замерла. Ни к чему давать преступнику возможность увидеть меня сразу, когда он ворвется в каюту. Нет, я поступлю умней – замру подле двери и обрушу на него что-нибудь тяжелое, как Ряжская собиралась обрушить бутылку нарзана на Проницалова.

К сожалению, не только нарзана, но и тяжелого под рукой не было. Осталась только собственная туфля. Разувшись, я встала наизготовку, жалея, что у моих туфель нет высоких каблуков, как у Любови Петровны.

Снаружи слышались приглушенные голоса и шаги – кто-то двигался в направлении салона, это торопились опаздывающие на ужин. Может, стоило окликнуть? Но как я объясню, что стою разутая в собственной каюте в темноте? Пока я думала, голоса затихли. Убийца тоже не возвращался – видно, не нашел оружия или его кто-то задержал.

Положение дурацкое, стоять с туфлей в руке можно долго, знать бы, чего ждать…

Немного погодя я обулась, по-прежнему не включая свет. Потом присела. Потом стала думать, как выбраться из каюты. Что, если это кто-то из матросов, проходя мимо, увидел торчащий из замка ключ, решил, что мы его просто забыли, и закрыл дверь? Свет в каюте не горел, ключ в замке вполне можно было списать на рассеянность двух старух.

Вместо прощального ужина я сидела в темноте на кровати и размышляла, как выпутаться из такой ситуации. Чем дольше думала, тем меньше находилось вариантов. Вернее, их было два. Первый – дожидаться, когда придет Ангелина, обнаружит, что дверь заперта, поднимет всех на ноги, Проницалов перевернет весь пароход, чтобы, к утру взломав дверь, найти меня спокойно спящей. Этот вариант не годился.

Второй был немного лучше – попытаться открыть окно и вылезти на палубу через него.

Ненамного лучше, но хотя бы без привлечения Ряжской и Проницалова.

Я не знаю, сколько времени потратила на обдумывание и открывание окна. Оно распахнулось, но вылезти с моей комплекцией оказалось не так-то просто. И все же я справилась! Во всяком случае, одна нога уже была снаружи, когда…

Послышались чьи-то шаги.

Господи, только не это! Преступник возвращался исключительно вовремя для себя и не вовремя для меня – я наполовину снаружи, наполовину внутри на окне, туфли, чтобы не слетели за время передислокации, заранее выставлены на палубу, даже защищаться нечем.

Пока я решала, лучше туда или обратно, раздался голос Распутного:

– Руфина Григорьевна, что вы делаете?!

– А вы что? – подозрительно поинтересовалась я.

– Я к себе иду. Не люблю все эти официозы. Вам помочь?

Конечно, это опасно, но сидеть на окне нелепо, я согласилась:

– Помогите.

– Вы внутрь или наружу? – заботливо уточнил Григорий.

– На палубу.

Он помог мне выбраться и держал под руку, пока обувалась.

– А вы зачем лазили?

– За очками.

И тут я вспомнила, что оба футляра остались лежать на столе!

– Ну-ка помогите.

Распутный с изумлением наблюдал, как я разулась и полезла обратно. Потом принял очки и меня из каюты на палубу и наконец поинтересовался:

– А через дверь не проще?

– Ключ забыла!

Совершенно простое, на мой взгляд, объяснение почему-то вызвало у Распутного недоверие, он осторожно предложил:

– Вас проводить?

– Не надо. Помогите только окно закрыть.

Мы прикрыли окно и направились каждый в свою сторону – я к салону, а он к трапу на нижнюю палубу. У меня хороший слух, я уловила Гришино «оригинальная старуха!».

В салон я скользнула бочком, насколько это возможно при моих габаритах, и сразу увидела призывно машущую Ряжскую. Как хорошо, что на моем месте не оказалась она.

Ангелина зашептала:

– Сколько можно курить! Руфа, у тебя ключ от каюты украли.

Я не успела спросить, откуда ей это известно, как Ряжская возбужденно зашептала снова:

– И в нашу каюту не ходи, там убийца!

– Что?!

– Да. Я забыла очки и решила сходить за ними. Когда подходила к каюте, вспомнила, что ключ у тебя. Но ключ торчал в двери, а внутри кто-то орудовал! Я его закрыла. Вот! – она показала мне ключ, явно довольная своей ловкостью.

Я немедленно представила себя на ее месте и поняла, что поступила бы так же.

– А ты не подумала, что внутри могла быть я?

– Ты? – удивилась подруга. И резонно заметила: – Ты бы включила свет, а он возился в полной темноте. Жаль, что очки остались внутри…

Я просто выложила на стол оба футляра.

– Ты? Это была ты?! А как ты… обратно?

– Через окно. Распутный помог.

На нас уже шикали, обсуждение пришлось прекратить.

Позже в каюте мы долго хохотали, пересказывая каждая свой вариант произошедших событий.

Утром пароход прибывал в Нижнехрюпинск. На «Володарском» убийц можно больше не опасаться.