Зависть одной женщины к другой способна эти горы не только сдвинуть, но разнести по камешку.

Трупа пока не имелось, зато имелось, как выразился Проницалов, «наличие отсутствия Любови Петровны Павлиновой», а следовательно, и виновник (или виновники) этого наличия. Или отсутствия. Или наличия отсутствия.

Из подозреваемых у нас две девушки – Лиза и Тоня, – явно завидовавшие Любови Петровне каждая по-своему. Лизе было важней само положение Примы, возможность блистать на сцене, слушать аплодисменты, принимать букеты и слова восхищения. У нее хороший голос и слух, но абсолютно никаких актерских талантов: на сцене, если не танцует, стоит столбом, почти раскрыв рот. Актрисы из нее не выйдет, театра Лизе не видать. Значит, ее время только на гастролях. Даже в фильмах, благодаря которым прославилась Павлинова, популярные глупейшие роли необходимо играть. Лизу устраивали гастрольный успех и копны цветов Гадюкино или Коллективска, она явно не задумывалась о будущем, получая свою порцию счастья от настоящего. Может, так и нужно жить? Может. Но я не согласна.

Тоня иная, у нее тоже хороший голос, и слух есть, но девушке вовсе не нужна слава – ни певческая, ни тем более артистическая. В жизни Любови Петровны ее привлекали обеспеченность и внешний лоск. Она пыталась копировать повседневный стиль Примы, немало в этом преуспев. Лиза – блондинка от природы, Тоня – крашенная пергидролем. Я не раз замечала, что она шьет похожие платья, носит похожую обувь, сумочки. И голубой шарфик – тоже подражание Любови Петровне. Только все поневоле более низкого качества, их финансовые возможности не сравнить.

Я понимала Тоню – сама себе она казалась такой же и даже лучше Павлиновой, а значит, достойней роскоши, которая окружала народную любимицу. Не на сцене, а в жизни. Лиза мечтала о славе, Тоня о красивом платье, Лиза об аплодисментах, Тоня о правительственных приемах, Лиза о признании ее певческого таланта, Тоня о домработнице и личной портнихе. Каждой свое, мне симпатичней мечты Лизы, но если ради их осуществления они действительно сговорились и совершили что-то ужасное…

Могли они это сделать?

Приходилось признать, что могли.

Лиза свое даже получила, она заменила Любовь Петровну и вживалась в роль с каждым днем все лучше. Девушка уже не просто принимала как должное зрительский восторг и море цветов, но стала смотреть свысока на тех, кто помогал ей выглядеть Павлиновой.

Суетилов сообщил:

– Лиза потребовала себе костюмершу, мол, не будет же она, Прима, таскать свои платья на выступления и одеваться сама.

Костюмерши на гастроли отправились три – сама Лиза, Тоня Скамейкина и Мария Игнатьевна, особа пожилая и весьма желчная. Она отвечала за мужские костюмы, которые периодически штопала, поскольку прожигала дыры пеплом от папирос. Когда дыр становилось слишком много, приходилось шить новый костюм. Марию Игнатьевну не увольняли, только уважая стаж, она работала в нашем театре всю жизнь с подросткового возраста, всем казалось, что работала и до основания театра тоже.

Тоня Скамейкина была на посту пару лет, но у нее золотые руки и довольно веселый нрав, что, впрочем, не мешало переругиваться со всеми подряд. Лиза с Тоней дружили, хотя Тоня завидовала Лизе из-за ее «принадлежности» Любови Петровне. Вполне объяснимо, отвечать за гардероб Павлиновой или за массу сценических костюмов нескольких актрис не одно и то же.

И вот теперь Лиза решила, что ей как Приме полагается личная костюмерша.

Когда Суетилов попытался объяснить новой Приме, что у него просто нет свободной костюмерши, Лиза дернула плечиком:

– Тогда я буду костюмершей, но не буду замещать Павлинову. Выступайте сами.

Гваделупов на это сказал:

– М-да…

Больше сказать нечего.

Я была с ним согласна, похоже, с Лизой мы наплачемся. Знать бы еще, как долго это продлится. Мы словно висели связанными и вниз головой, гадая, отправят нас на костер инквизиции или все же отпустят. При этом требовалось выступать, смешить, вдохновлять и радовать.

Обязанности костюмерши при Лизе пришлось исполнять Тоне Скамейкиной. Мария Игнатьевна переключилась на женский гардероб, а мужчины согласились справляться сами. В труппе назревал бунт, пока это не было заметно даже пристальному взгляду, но я достаточно долго работала в театре и слишком хорошо знала тех, кто выходил на сцену вместе со мной.

От перегрузки весьма нерасторопную Марию Игнатьевну спасало только то, что количество сцен из спектаклей резко сократили ради удобства Лизы и мы старались по примеру мужчин готовить костюмы сами, так надежней.

Рабочим сцены хлопот тоже поубавилось, три отрывка за выступление это не восемь, к тому же, чтобы Лиза не путалась в мебели, старались играть, обходясь парой стульев и каким-нибудь диваном, позаимствованным в местном реквизите. На концертах все больше пели – Лиза в сопровождении оркестра и Гваделупов под гитару Обмылкина и трубу Свистулькина.

Директор Суетилов начал прикидывать, как бы отправить часть труппы домой еще до Крыма. Это был верный расчет: если большинство не занято, к чему везти их до самой Ялты?

Такое положение дел не способствовало спокойствию в труппе. Актеры начали посматривать друг на друга косо и обращать внимание на мелкие недочеты, которые еще вчера по-дружески помогали исправить или затушевать. Любая ошибка в произнесенной фразе демонстративно подчеркивалась.

Это не касалось только Лизы, ей по-прежнему помогали все, даже те, от кого помощь не требовалась.

Обидно, что из-за этой суеты с перераспределением обязанностей трагедия с Любовью Петровной как-то отошла на задний план. Временами мне казалось, что о ней помним только мы с Проницаловым. Суетилова и Тютелькина все устраивало, остальных актеров тоже. Неприятно, но многие стали искать расположения новой Примы. Особенно старался Меняйлов. Мне на него смотреть тошно, такие слизняки, как рвотное средство, после обеда лучше не вспоминать.

Тогда я не подозревала, что с Меняйловым еще придется общаться вне сцены.

С Проницаловым мы провели серьезное совещание. С моими размышлениями о возможности трагедии (я никак не могла произнести слово «убийство») из зависти он согласился, серьезно кивнув. Только вот что дальше делать не знал. Взять и обыскать каюту Тони и Лизы нельзя, ведь, по сути, все подозрения в убийстве на пароходе пока связаны с бестолковыми свидетельствами Васи Свистулькина. Пришлось пока наблюдать за обеими девушками, чтобы понять, могли ли те сговориться.

Проницалов торопил земляков с поисками трупа, те старались вовсю, но нашли на дне кроме туфли без каблука только кучу всякой дряни, кстати, не без пользы. Раскрыв в процессе поиска несколько давно заброшенных дел о пропажах, старший милиционер Тарасюков за два дня успел получить три благодарности, а несчастный Проницалов все бился над загадкой исчезновения Примы.

Очередной остановкой на пути продвижения культуры в массы стал Средний Коммунар.

Вот этого названия я не понимала совсем. Вроде новое, но нелепое.

Оказалось, городишко раньше назывался Старой Пристанью, жители пожелали переименовать его в Коммунар, но их опередили, Коммунар уже имелся. Тогда решили, что будет Верхний Коммунар, но и таковой тоже нашелся. Мало того, был и Нижний Коммунар! И даже Новый Коммунар в округе был. Это была просто коммунарская округа.

Чтобы не мучиться с поисками названия дальше, сошлись на Среднем. По крайней мере, это свидетельствовало о единодушии в городе и отсутствии местной гражданской войны за название, как у малозаседателевцев.

Гваделупов, узнав о покладистости местного населения, заявил:

– Все равно спою!

Никто не возражал.

Но это не все, чем нас поразили коммунарцы.

Началось с того, что они встретили нас не лозунгами гигантских размеров и не идейными спорами, а хлебом-солью, вернее, пирогами. К пирогам прилагалось разнообразнейшее меню из домашних блюд и простое объяснение:

– Вы же давно из дома. Столовская еда небось надоела? Поешьте домашнего.

Мы поели… Мы так поели, что я даже засомневалась, что успеем прийти в себя до концерта.

Прошли голодные времена, когда мы были готовы играть любые роли, если в спектакле по ходу действия полагалось изобразить хоть какое-то застолье. Мы успевали за время сцены с едой слопать все и подобрать крошки. Замены муляжами или ограничения провизии не допускали, чем доводили директора театра до истерики. Он кричал:

– Я не могу для каждого спектакля покупать обеды в ресторане! Вы меня в гроб вгоните.

Сейчас вспоминать смешно, но когда-то умопомрачительный запах пирогов или жареной тощей курицы, изображавшей на сцене рождественского гуся, был способен свести с ума и первые ряды в театре. На нас смотрели с завистью.

И теперь сытно не было, большая часть страны совсем недавно стала кушать сытно, разруха еще сказывалась, и угощали нас самыми простыми пирогами с рыбой, зеленым луком и кашей, картошечкой с солеными огурчиками да помидорами. Наварили вволю ухи, а вот жареной рыбы нет, хозяева развели руками, мол, извините, масла не имеем, чтобы жарить.

Застолье проходило за огромным столом, установленным прямо под липами, как-то самой собой получилось, что после пары стопочек (не больше!) зазвучала песня, которую местные с удовольствием подхватили! Часа два мы ели и пели, пели и ели.

Застольный концерт удался на славу, довольны остались и хозяева, и мы.

Но встал вопрос: что же теперь им показывать?

И тут коммунарцы удивили нас в очередной раз. Они попросили спектакль! Объяснение про бенефис выслушали, покивали, но все равно заказали сцены из спектаклей, что у нас готовы.

Лиза играть отказалась, сославшись на то, что у нее страшно болит голова из-за застолья, но мы понимали, что она просто боится. Играла девушка отвратительно, театр не для нее, а местное население тянулось к настоящей культуре.

Мало того, в местном Клубе даже сцена была с суфлерской будкой. В ней не повернуться, но она была! Объяснение нашлось простое: Клубом заведовала бывшая актриса, а помогали ей две учительницы и учитель. Эта четверка сумела поднять интерес к театру в своем городке настолько, что все ждали нашего приезда не из-за Павлиновой, а ради спектаклей или хотя бы сцен из них.

Мы нашли выход, и застольный концерт продолжился уже в Клубе. Обошлись без Лизы. Мы с Гваделуповым сыграли чеховского «Медведя» (суфлировала по взятому в местной библиотеке тексту Ангелина Осиповна), чем вызвали у местной публики бурю эмоций, нас долго не отпускали, пришлось повторить главную сцену объяснения еще раз. Потом Гваделупов с Ряжской спели дуэтом «Дышала ночь…», потом он один пару шаляпинских песен… Потом был монолог Гамлета, прочитанный Подкатиловым. Распутный, вспомнив прошлое умение, читал Тютчева и Блока, снова пели романсы под аккомпанемент на стареньком рояле заведующей Клубом. У нее оказалось чудное контральто, концерт продолжился в новом составе…

Потом он плавно перерос в совместную с самодеятельной труппой репетицию гоголевской «Женитьбы», потом снова пели… И никто не придирался к «нереволюционному» содержанию прекрасных русских романсов, все наслаждались музыкой и сильными голосами Гваделупова, заведующей Клубом и, неожиданно для нас, Ряжской.

Мы почти сорвали голоса, но все согласились с Гваделуповым, когда он объявил, что ни разу в жизни, даже в Москве, не выступал с таким удовольствием. Если бы не Ялта, мы, пожалуй, остались бы на недельку в этом Коммунаре.

Участвовали все, Свистулькин аккомпанировал Гваделупову на трубе, Ряжская пела романсы, Распутный читал стихи и «Песнь о Буревестнике». Даже Тоня устроила с местными девушками перепляс с частушками, не победила, но удовольствие получили все. Проницалов не пел, но много аплодировал.

Лишь один человек просидел все время молча – Лиза Ермолова, изображавшая Павлинову. Она оказалась не нужна на этом празднике единения! Вернее, Лизу не раз звали на сцену, приглашали присоединиться, спеть, потанцевать, но она лишь полупрезрительно кривила губы и делала вид, что плохо себя чувствует. Рядом сидел Суетилов и отказывался за нее.

Оказалось, что Павлинову можно не только заменить Лизой, но и вовсе обойтись без нее. Все понимали, что это только в Коммунаре, в Нижнехрюпинске никто не будет угощать пирогами и распевать вместе с нами, там на сцену снова выйдет Прима, а о Ялте и говорить нечего. Но Тютелькин кое-что взял на вооружение:

– «Медведь» обязателен! Сцена из «Женитьбы» тоже! Подумайте, что еще можно добавить без участия Лизы.

Это тоже возмущало новую Приму – большинство актеров и режиссер упорно звали ее Лизой.

Даже во время концерта и после него, в состоянии почти эйфории от душевного приема коммунарцев, мы с Проницаловым остались верны долгу – не забыли о расследовании. Я исподтишка наблюдала за Тоней и Лизой, отмечая каждую мелочь. Проницалов тоже, но, во-первых, он не знал их прежних, во-вторых, куда начинающему тарасюковскому сыщику до актрисы с большущим стажем! Актерская доля такова, не хвалюсь, но многие годы подготовки ролей требуют не просто наблюдательности, а умения улавливать нюансы машинально. У актеров блестящая память, иначе нельзя. Но память не только на текст или собственные отработанные движения, но и на поведение, слова и жесты всех вокруг. Почти из любого актера со стажем может выйти прекрасный сыщик, пусть не сыщик, но консультант. Это надо бы учесть милиции.

Проницалов не догадывался использовать мой театральный опыт, я применила сама.

Тоня с Лизой явно были в ссоре, во всяком случае между ними определенно пробежала огромная черная кошка. И это не только в Коммунаре, похоже, девушек разделило нынешнее положение: вчера еще подружки, жаловавшиеся на капризы актрис и несправедливость судьбы, они вдруг оказались по разные стороны линии успеха. Если это так, то нужно, используя недовольство Тони, заставить ее выдать их заговор (при условии, что таковой имеется, конечно).

Проницалову об этом говорить нельзя – примется копать, как сотня рудокопов, и уничтожит всю труппу.

Я обратила внимание на парусиновые туфли Тони. Не нужно долго думать, чтобы понять, что именно не так. Тоня копировала Любовь Петровну во всем, в том числе и обуви. Павлинова только на экранах могла носить парусиновое счастье, которое ежедневно требовалось начищать зубным порошком для белизны. А Тоня?

Сколько ни вспоминала, не могла представить ее туфли.

Тогда я поступила иначе – представила ее наряды. Было таковых немного, зарплата костюмерши не позволяла Тоне заполнять свой шкаф крепдешиновыми и файдешиновыми платьями, подобно Любови Петровне. Я знала, что актрисы отдают старые платья костюмершам, Павлинова поступала так же. Но Лиза не носила платья Любови Петровны (они просто малы), сдавала в комиссионку и на вырученные деньги покупала себе другие, обычно более кричащие и безвкусные.

А Тоня? А вот на Тоне я не раз замечала точно такой же файдешин, который бывал на Любови Петровне. Его не купить в Москве, платье привезено из Европы. Конечно, оно переделано, ведь Тоня тоже крупней изящной Павлиновой. Не знаю, замечали ли этот факт остальные – возможно, нет, поскольку на службу Тоня носила иные наряды: размахивать тяжелым утюгом, разжигая его, или вытряхивать набравшие сценическую пыль на подолы платья проще в грубой юбке и свободной блузе. Обычно она так и выглядела – в широкой шерстяной юбке и блузе с закатанными по локоть рукавами, подвязанная косынкой, пусть не красной, но на «революционный» манер с узлом сзади.

Тоня – Золушка

Но мы жили неподалеку, и я не раз встречала Тоню дефилирующей в парке под ручку с какой-нибудь подружкой или даже кавалером. Вот там были и файдешин, и тщательно завитые на папильотках волосы, никаких широких коричневых юбок и красных косынок. Она делала вид, что со мной не знакома, я не возражала.

Итак, требовалось вспомнить Тонину походку во время прогулок. В парусиновых туфлях или в дорогих лодочках женщины ходят по-разному. Все верно, походка соответствовала дорогой обуви. Но это не была обувь Любови Петровны. Наша Прима миниатюрна, ее туфли мало кому могли подойти в Москве, Тоне тоже. И все же я уверена, что Тоня дефилировала по парку в дорогой обуви.

И пахло от нее… Нет, от Тони определенно никогда не пахло «Шипром»! Скорее пудрой «ТЖ», что, впрочем, неудивительно, однажды я случайно увидела, как она ловко припудрила свои подмышки и вернула пуховку в пудреницу актрисы. Тогда меня в равной степени возмутил и восхитил поступок девушки, но сделать ей замечание возможности не нашлось, а потом забылось.

Значит, запах «Шипра» принес кто-то другой, но не Тоня и не Лиза. Любовь Петровна ни за что не допустила бы, чтобы ее костюмерша благоухала мужским одеколоном.

Мысли невольно вернулись к Павлиновой и ее отношениям с двумя костюмершами.

Любови Петровне, несомненно, завидовали обе, очень завидовали, в мечтах занимая ее место. Но обе не настолько глупы, чтобы не понимать, к чему приведет устранение благодетельницы. Теперь я не сомневалась, что Павлинова была их благодетельницей. От Любови Петровны немало перепадало Лизе и кое-что Тоне.

Конечно, можно и даже нужно пилить сук, на котором сидишь, но только если тебя на нем собрались повесить.

Как ни крутила, получалось, что ни Лизе, ни Тоне гибель Любови Петровны не так уж выгодна. Лиза не могла рассчитывать, что ей позволят заменить Павлинову, даже если страстно об этом мечтала. И Тоня не может надеяться на внимание Вадима Сергеевича в таком объеме, чтобы стать его спутницей на правительственных приемах и в заграничных поездках. Как бы они ни были наивны, девушки не настолько глупы, чтобы рискнуть лишиться всего ради призрачной мечты.

И все же именно они могли это сделать.

Но если человек делает что-то не по своей воле, значит, по чьей-то!

У меня крепла уверенность, что был кто-то третий, для кого гибель Павлиновой оказывалась еще более выгодной, чем для подруг-костюмерш. Чтобы не заболтать эту умную мысль, я не стала делиться ею ни с Проницаловым, ни даже с Ангелиной Осиповной.

Запах «Шипра» мужской, не следует ли из этого, что третий – мужчина?

Что ж, наши костюмерши – девушки влюбчивые. Тоня откровенно ищет мужчину своей мечты с комнатой, в которую можно бы прописаться, поскольку снимать жилье даже у родственницы дорого. Оставалось подумать, кто из присутствовавших на «Володарском» мужчин мог одновременно удовлетворить нескольким условиям – быть холостяком (какая же супруга позволит увести мужа с комнатой?), иметь власть над костюмершами и зуб на Любовь Петровну.

Конечно, в голову сразу пришел Гриша Распутный. Григорий – жених ценнейший, у него не просто жилплощадь, а две спаренные комнатки в квартире на Ордынке! Лиза в бывшего актера влюблена по уши и готова ради него даже Суетилову горло перегрызть.

Все говорило против этой троицы. Распутный часто высмеивал Любовь Петровну и даже ссорился с ней, не боясь последствий. Павлинова не раз грозила добиться, чтобы его вообще вышвырнули из театра, но Любовь Петровна гневалась только на словах, все знали, что она ничего не сделает против Распутного, сам Распутный тоже прекрасно это понимал.

Я всегда удивлялась тому, как врачи могут день за днем, год за годом выслушивать бесконечные жалобы пациентов и при этом не возненавидеть больное человечество. Пожалуй, это же можно сказать о сыщиках. Расследовать преступления, видеть человеческую мерзость и не превратиться при этом в человеконенавистника трудно.

Мне от одних подозрений было не по себе. Кажется, единственный выход – найти наконец преступника и обелить всех остальных.

Гриша Распутный – болтун и своим положением, ниже которого некуда, бравирует. Он смотрит на сцену голодными глазами, мечтая уже не о ролях героев-любовников, какие играл до своего падения, а о принце Гамлете. Как бы он ни насмехался над Любовью Петровной, как бы ни ненавидел всех Прим до единой, замыслить убийство едва ли мог.

Не мог никто из нашей труппы, но кто-то же сделал!

Сколько ни думала, ничего лучше как откровенно поговорить с Тоней не придумала. Хорошо бы иметь на руках доказательства. Тоня теперь обслуживала Лизу, но своему привилегированному положению не радовалась, напротив, ходила мрачная. Если понять причину, можно понять остальное.

Немного погодя я уже не сомневалась, что Тоня если и не была преступницей, то что-то видела или слышала, потому переживает.

Теперь все расследование лично для меня сосредоточилось на Тоне Скамейкиной.

Мне повезло в тот же день застать Тоню одну. Скамейкина явно направлялась в свою каюту, я поспешила за ней. Коротко постучала и сразу вошла.

– А где Лиза? Ой, Тоня, простите, я совсем забыла, что она теперь Прима и живет в люксе.

Девушка немного растерялась из-за моего напора, а я успела окинуть беглым взглядом каюту, убедиться, что обстановка третьего класса разительно отличается от первого, и увидела, что нужно: из-под кровати выглядывал носок туфли. Одной туфли. Конечно, это вовсе не значило, что вторая не стоит чуть глубже и ее просто не видно, но попробовать стоило.

Усевшись без приглашения на стул (кресел или диванов в третьем классе не полагалось), я кивнула на туфлю:

– А где вторая?

Честно говоря, девушка смотрела волком. Стало не по себе. Рисковала ли я? Наверное. Но что она могла со мной сделать посреди бела дня? Убить и выбросить за борт? Это не темная ночь, а я не стройная Любовь Петровна – меня не только через перила не перекинешь, но и с места сдвинуть тяжело. Недавно Ангелина поинтересовалась, летаю ли я во сне. Ответ был простым:

– С моей-то жопой? Никаких крыльев не хватит!

В общем, укокошить меня у нее вряд ли получится, а давить морально следовало сейчас, пока она смущена и даже растеряна. Хотя Ряжская с бутылкой нарзана в руках мне сейчас не помешала бы.

За неимением столь серьезной подмоги, как Ангелина Осиповна в ночной рубашке на три размера больше ее собственного, я бросилась в атаку сама.

– А шарфик ваш у Проницалова?

– Да! – Тоня смотрела с вызовом. Но что-то в этом вызове было не так. Я вдруг каждой клеточкой своего воспаленного мозга поняла, что она не убивала. Даже если завидовала, даже если готова была задушить Павлинову или подставить ей подножку на верхней ступеньке крутой лестницы, все равно не убивала. Желать убить – одно, а сделать – другое.

– Тоня, что вы делали той ночью в месте для курения? Вы же не курите.

– Просто стояла и любовалась звездами. А что, нельзя?! Почему вам всем можно, а нам нельзя?

Теперь растерялась я (тоже мне невозмутимый следователь!):

– Кому вам и кому нам?

– Первому и второму классам на верхней палубе стоять можно, а третий класс что, не трудящиеся, что ли? В нашей стране все равны!

– Тихо! – остановила я ее. – При чем здесь первый или третий класс? Меня интересует, когда и как у вас слетел шарфик. С кем вы были на корме верхней палубы?

– Ни с кем, – мрачно бросила девушка. Я не поверила, она явно кого-то покрывала. Лизу?

– Тоня, если вы не скажете мне, придется рассказать Проницалову.

Она продолжила угрюмо молчать, глядя в сторону.

Я со вздохом поднялась.

– Ну что ж…

Шагнула к двери и все же услышала в спину:

– С Меняйловым.

– С кем?!

Я не знакома с женой Меняйлова Сонечкой, но всегда считала, что она такая на Земле одна: Меняйлова можно вытерпеть только с повязкой на глазах и берушами. Хотя нет, нужно еще прищепку на нос, поскольку от актера часто пахнет кислой капустой, как в плохой столовой. Наверное, сочетание ничтожества с манией величия всегда так пахнет.

Я ошибалась: Сонечка Меняйлова вовсе не была единственной заблудшей овцой в женском стаде нашей планеты, передо мной стоял ее двойник. Стоял и смотрел исподлобья.

– С актером Меняйловым. А что, нельзя? Всем можно, а мне нельзя?! – истерика с вопросительными выкриками начиналась снова.

Я подняла руку:

– Потише.

Тоня объяснила, по-прежнему глядя вниз и в сторону:

– Мы с Апполинарием Демьяновичем смотрели на звезды. У меня вылетел из рук шарфик, я потянулась ухватить, каблук и поломался.

Меняйлова от удушения спасло только отсутствие в каюте. Я была готова вцепиться в его горло собственными руками и давить, давить, пока не захрипит! Этот мерзавец обвинял в убийстве всю труппу, а сам был на месте преступления!

Я осадила сама себя: какого преступления? Если каблук поломала Тоня и шарфик ее, то Любовь Петровну с верхней палубы никто не сбрасывал? Тогда откуда?

– Вы долго там стояли?

Она покачала головой:

– Недолго. Как шарфик улетел, я вскрикнула. Меняйлов испугался и удрал. Я выбросила туфлю.

– Тоня, а вы ничего не слышали подозрительного?

– Вы про Павлинову? Нет, только этот Ва-ася топал, как слон.

Она произнесла имя насмешливо, врастяжку, но меня интересовал вовсе не Свистулькин.

– А почему вторую туфлю не выбросили?

– Из-за него и не выбросила. Жалко туфли: сшила у Гутмановича в позапрошлом году, носила мало и стоили дорого.

Да уж, у Гутмановича обувь недешева, зато качественная, зря я плохо подумала о стоптанном каблуке. И повод расстраиваться у Тони был – потерять обидно даже то, что завтра собиралась выбросить, а уж туфли от знаменитого в Москве обувщика тем более.

– Но Лиза сказала, что вы были в каюте и спали всю ночь.

– Откуда ей знать, где я была! – фыркнула Антонина, из чего я моментально заключила, что сама Лиза в каюте не ночевала.

Но на вопрос, где была Лиза, Тоня отвечать отказалась:

– Это ее дело. Захочет – скажет.

Я могла бы надавить, но понимала, что это бесполезно, к тому же вовсе не хотелось давить на и без того расстроенную девушку.

Уже у двери я снова задержалась:

– Тоня, на кой тебе этот Меняйлов? Ты молодая и красивая, а он…

Не стала говорить, что подержанный и трусливый. Глядя на него, я всегда думала о том, что в теории старика Дарвина что-то есть… Кроме того, его даже в бараний рог не скрутишь – утечет сквозь пальцы, как кисель.

Она усмехнулась:

– Вам не понять. Вы с верхней палубы, а мы внизу.

– Тебе так хочется на верхнюю палубу? Приходи ко мне в каюту или посидеть, покурить.

– Нет уж, я лучше тут – в третьем. Рядом со Свистулькиным.

– Он хороший парень, – я попробовала урезонить насмешливый тон Тони. Но она не сдавалась:

– Ага. Только тупой и медлительный. Не люблю туго соображающих.

Я тоже не люблю, но это не повод так третировать парня. А Тоня вдруг добавила:

– Никто вашу Павлинову не топил. Она и на пароход не возвращалась.

– Откуда ты знаешь?

– Вы хоть кого-то знаете, кто бы ее после Тарасюков на пароходе видел? Никого.

Пароход дал гудок, сообщая, что подходит к очередной пристани. Я кивнула Тоне:

– Еще поговорим.

– В милиции?

– Почему? Ты же ни в чем не виновата?

– Из-за моего шарфика такой переполох. А как вы узнали, что он мой, а не Любови Петровны?

– По «Шипру». Она французскими духами пользуется.

– Да, куда уж мне.

Оставался чисто дамский вопрос, не задать который я просто не могла:

– Тоня, ты никогда раньше не пахла «Шипром», почему теперь?

– Меняйлов подарил. От подарков верхней палубы не отказываются на нижней.

Я не стала продолжать дискуссию о социальном неравенстве в труппе, сделав вид, что спешу. Тоня права и не права одновременно. То, что Суетилов не любит нарушения дистанции, плохо. Скамейкина или кто-то другой могут возмущаться и даже пожаловаться, но кто заставляет ее соблюдать этот запрет? А уж принимать дешевые вонючие подарки Меняйлова тем более.

Но в одном Тоня Скамейкина не ошибалась – никто не видел наверняка, как Любовь Петровна возвращалась на пароход. На концерте видели, а вот на палубе – нет. Все говорили «кажется, да», а если и твердое «да», то полагаться на него не стоило.

Решив подумать об этом после очередной торжественной встречи, я отправилась на верхнюю палубу.

И чего Тоне так нравится эта верхняя палуба? Трап туда крутой, не очень удобный, во всяком случае для меня.

Проницалов выслушал известие о шарфике, Тоне Скамейкиной и «Шипре» в качестве подарка спокойно, кивнул:

– Я чувствовал, что что-то не так.

Вот интересно, что бы в жизни ни случилось, кто-то обязательно скажет, что знал загодя. Если знал, то почему не предупредил, не сказал сразу? Почему ждал, когда другой сломает голову? Конечно, Проницалов ничего такого не знал, он лишь «сделал умные глаза», как говорила Ряжская.

Сообщать ему о своих недавних размышлениях по поводу сговора я не стала, все равно подозрения не оправдались. Честно говоря, к моему большому удовольствию. Это приятно – когда плохие подозрения относительно симпатичных тебе людей не оправдываются. Лучше только когда они не появляются вовсе.