Столько глупостей в жизни совершается из-за непонимания.

Осознав, что спрятать даже расчлененный труп Примы на пароходе просто невозможно, не задействовав для этого половину экипажа, Проницалов наконец сообразил, что искать надо на дне, но не там, где мы уже находились, а подле Тарасюков. Он связался со своим начальником, вернувшимся от тещи из деревни, и изложил ситуацию. Нам Проницалов сообщил, что возле Тарасюков тело начали искать с баграми.

Представив себе эту жуткую картину – раздувшееся тело утопленницы, да еще и поврежденное баграми, – я содрогнулась. Однако возражать было нечего.

Теперь слова «труп» и «убийство» прозвучали перед всеми, вызвав настоящий шок. Убийство у нас в труппе?! Прямо на пароходе?! Убили Любовь Петровну?!

Тютелькин убеждал всех, что этого не может быть, потому что быть не может. Суетилов обещал все расследовать, но эмоциональней всех отреагировал актер Меняйлов. Он заламывал руки и твердил:

– Боже мой! Как я не хотел ехать на эти гастроли, как не хотел! Моя Сонечка – мудрая женщина, она не советовала ехать! Боже мой, с кем приходится работать?! Труппа убийц! Убивают и выбрасывают за борт!

Это была неправда, его Сонечка возражала против поездки из ревности, а сам Меняйлов добивался участия в бенефисе с первого дня, как о нем услышал. Его вопли были ужасны, Гваделупову пришлось даже прикрикнуть, чтобы замолчал. Все смотрели друг на друга подозрительно, и разговоры как-то сами собой стихли. Спать разошлись сразу после ужина.

Я привычно отправилась покурить, но место для курения совпадало с местом преступления.

Сидела и старалась осмыслить случившееся и все сведения, которые нам удалось добыть. Одно мы знали точно: Любови Петровны нет, ее никто после Тарасюков не видел, а той же ночью кто-то столкнул кого-то в воду. Жертвой наверняка была Павлинова.

Я пыталась вспомнить, умеет ли Любовь Петровна плавать. Не смогла, поскольку никогда не отдыхала вместе с ней на море, но, даже если умела, сбросить в воду можно и потерявшего сознание человека. Все это было ужасно, однако требовалось додумать, невзирая на тяжесть.

Вдруг возникло неприятное ощущение, что за мной кто-то следит. Ночь не очень лунная, освещение на корме так себе, сколько ни крутила головой, никого не увидела, но отвратительное ощущение не проходило. Тьфу! Так можно стать истеричкой хуже Меняйлова.

– Вернись к расследованию! – приказала я себе и приказ выполнила.

Я представила, как она стояла вот тут, как вылетел шарфик, как перегнулась через перила, пытаясь поймать, как кто-то «помог», отправив за борт… Почему она не сопротивлялась, не закричала? Положим, зазвучали гудки – сначала один, потом второй, потому Свистулькин услышал только короткий смех и всплеск. Но как убийца мог так точно рассчитать? Почему она смеялась? У Любови Петровны не было на пароходе столь близких друзей или подруг, чтобы рядом с ними беззаботно тянуться за шарфиком.

Чем больше я думала, тем ясней понимала, что кто-то лжет. Кто? Свистулькину нет никакого смысла, к тому же он спал внизу. Все обитатели кают верхней палубы дружно заявили, что пребывали в объятиях Морфея, аки младенцы после купания. И все же Павлинова была не одна…

Я снова встала подле перил, от вида черной воды за бортом стало не по себе, даже голова закружилась. Любови Петровне завидовали многие, любили далеко не все, но чтоб так!..

– Тянет на место преступления?

Голос Проницалова заставил меня вздрогнуть.

– Господи, как вы меня испугали!

– Никого здесь не видели? Говорят, преступников тянет на место преступления.

– Нет, только вы и я. – Мне стало не по себе от понимания, что за мной и впрямь следили. Неужели это был Проницалов? Конечно, подкрался незаметно, а теперь пытается вывести на чистую воду.

Милиционер сел на скамью и доверительно сообщил мне:

– Все сказали, что ночью спали.

Не стоило сомневаться!

– Надо попытаться понять, кому была выгодна гибель Любови Петровны. Только я же ваших не знаю. Подскажите?

Ого! А он совсем не глуп, даже наоборот. Но не возразить я не могла.

– Вы так уверены, что это сделала не я?

– Не, на кой вам?

Тронутая высоким доверием к своей персоне, я обещала помочь.

Его вызвали в радиорубку, а я отправилась спать. Утро вечера мудреней.

С этой минуты началось наше настоящее содружество с товарищем Проницаловым, работавшим, кстати, весьма толково. Лучшая демонстрация постулата, что умом тоже нужно пользоваться с умом.

Уснуть не удалось, моя соседка по каюте Ангелина Ряжская сладко посапывала на своем месте, а я лежала, глядя в темноту, и пыталась сосредоточиться, чтобы решить вопрос, кого и чем так допекла Любовь Петровна.

Но и сосредоточиться не получилось, раздался осторожный стук в дверь.

Внутри все похолодело. Теперь я была уверена, что за мной на палубе наблюдали! Конечно, преступник явился, чтобы отправить следом за Павлиновой и меня. Правда, я умею не только плавать, но и постоять за себя. Но и Любовь Петровна умела.

На цыпочках я подошла к двери и только взялась за ручку, как… Я едва не заорала от неожиданности, потому что Ряжская бесшумно выбралась из своей постели и встала рядом со мной с бутылкой нарзана в поднятой руке, готовая обрушить ее на голову злоумышленника. Кивком Ангелина Осиповна показала, чтобы я открывала, но я предпочла сначала поинтересоваться:

– Кто там?

– Это Проницалов. Извините, у меня новости из Тарасюков.

Я с трудом сдержалась, чтобы не выскочить в коридор немедленно.

– Подождите, сейчас выйду.

– Ага.

Ряжская остановила меня:

– Не выходи! Вдруг это преступник разговаривает голосом милиционера?

– Геля, ты с ума сошла? Там новости о Павлиновой.

– Пусть сюда зайдет. Вдвоем мы его запросто скрутим, – настаивала Ряжская.

Я посмотрела на нее, на себя и едва не расхохоталась. Скручивать бы не пришлось, сам от смеха скрутился бы, потому что вид у нас двоих был весьма боевой. Миниатюрная Ряжская в папильотках, выглядывавших из-под доисторического кружевного чепца, большой ночной сорочке, таких же огромных тапках и с бутылкой нарзана в качестве боевого оружия, и я в сорочке до колен.

Накинув халат, я все-таки вышла в коридор, напутствуемая ворчанием Ангелины:

– Убьют, потом не жалуйся…

Это действительно был Проницалов, без топора или чего-то подобного в руке, разве что с листком бумаги. Мы выбрались подальше от кают, чтобы не разбудить остальных, где милиционер сообщил мне, что поиски на дне возле Тарасюков увенчались успехом!

Я схватилась за сердце, живо представив страшную картину утопленницы…

– Ага, туфлю выловили.

– Что выловили?! – я не поверила своим ушам.

– Туфлю, от которой вы каблук нашли.

Сердечный приступ отменялся или хотя бы откладывался.

– И все?

– Пока да. Утром поиски продолжат.

– Хорошо. Если не найдут труп, не будите меня, пожалуйста, до утра, – устало попросила я и отправилась к себе. Вслед неслось:

– Ага. – То ли Проницалов уподоблялся Василию Свистулькину, то ли в Тарасюках это выражение было местной особенностью.

Услышав новости, Ряжская обозвала Проницалова идейным дураком и категорически запретила мне открывать, даже если он найдет труп Павлиновой под нашей дверью.

Я ужаснулась тому, что мы стали произносить слово «труп» без содрогания.

Это была какая-то новая реальность, в которой убийства совершались не на страницах книг или киноэкране, а в жизни, рядом, и убийства знакомых людей! Еще пару дней назад мы и представить не могли, что такое вообще возможно. Да, преступления случались, люди гибли, но это было не с нами и не на наших глазах.

Люди вообще живут так, словно все хорошее непременно должно случиться с ними, а все плохое с кем-то другим. Наверное, иначе нельзя, иначе сойдешь с ума, но, когда такое происходит (преступление, а не безумие), оказывается, что это просто! Что человека, с которым ты еще вчера разговаривала, любила или не любила, довольно хорошо знала, вдруг может не стать по чьей-то злой воле.

Смерть – это одно, а преступление – совсем иное.

Мы оказались свидетелями второго и были просто раздавлены им. Сохранить при этом способность размышлять здраво и не подличать удалось не всем, больше того – немногим.

Шепот Ангелины в темноте прозвучал зловеще:

– Руфа, о чем ты думаешь?

– Я сплю.

– Неправда, ты не спишь.

Пришлось сознаваться, что размышляю о том, кому же так досадила Любовь Петровна, чтобы отправить ее за борт. Кто так не любил Приму?

– А кто ее любил? – задала почти риторический вопрос Ряжская. Риторический, поскольку в мире вообще не любят Прим. То есть любят, но зрители, и со стороны, а вот те, кто рядом, или завидуют, или тихо ненавидят, что, впрочем, одно и то же.

Моя защитница Ангелина

Услышав такие рассуждения, Ангелина не согласилась:

– Разве ты ее не любишь? Может, и не любишь, но не настолько, чтобы головой в пруд.

– В реку, – невольно поправила я.

Ряжская права, даже если отвлечься от зависти и прочих нюансов, кому Любовь Петровна могла настолько мешать?

– Проницалов Агату Кристи не читал, но сообразил, что нужно понять, кому смерть Павлиновой была выгодна. И попросил меня помочь, поскольку я лучше знаю труппу.

– Давай подумаем, – согласилась Ангелина, и мы принялись думать.

Но думать лежа оказалось неудобно, пришлось сесть.

Мало того, Ряжская внесла заманчивое предложение:

– Давай перекусим, чтобы были силы думать?

Конечно, кушать посреди ночи крайне вредно для фигуры, но если вспомнить, что у человека лет до двадцати растет позвоночник, а потом преимущественно живот и ж…, а лично мне двадцать минуло давным-давно, то не все ли равно?

Ангелина разложила шесть сваренных вкрутую яиц (кок помог, сварив по ее просьбе), хлеб, масло, неполную банку клубничного варенья (мы перекусывали не в первый раз), налила из термоса (ее гордости, которую Ряжская берегла как зеницу ока) чай, и мы принялись одновременно жевать и разбираться с ситуацией.

Не правы те, кто утверждает, что пищеварительный и умственный процессы мешают друг другу. Нам вот не мешали, мы ели с аппетитом, и еще каким!

Разбор устроили по классической схеме – сначала попытались определить основной мотив убийства. Просто так никто никого не убивает, во всяком случае, в детективных романах, а им мы верили даже больше, чем обещанию Суетилова выплатить командировочные вовремя.

Мотивов убийств в классике не так много. Убивают из-за денег, ревности, зависти, из мести, ну и еще по каким-то неизвестным причинам. Неизвестные причины мы решили пока не рассматривать.

Деньги Любовь Петровна за пазухой не носила, потому ограбления быть не могло. Конечно, у нее были бриллиантовые серьги, кольцо, даже два, но, немного подумав, мы этот мотив отмели, решив поискать более действенные. Правда, за такой мотив говорило отсутствие чемодана, но тот могли стырить позже, уже после убийства.

Вообще, Павлинова так легко относилась к деньгам, что, глядя на нее, верилось, что не в них счастье. Но стоило отвести взгляд, как сомнения возвращались. Счастье, может, и не в них, но их отсутствие счастье портит, несомненно.

Ревность исключалась. У Павлиновой дома остался муж, брак с которым был крепким, несмотря на ее мимолетные (и не очень) увлечения. Просто Любовь Петровна прекрасно понимала, что, разведись она с Вадимом Сергеевичем, завтра же станет ничем – тот был знаменитым критиком и деятелем культуры: две-три разгромные статьи – и актрисе конец. Конечно, Павлинову ценил САМ, но еще больше САМ ценил ее мужа. Вадим Сергеевич был мерилом и подсказчиком для САМОГО – это следовало учесть.

Конечно, у Павлиновой бывали романы, обычно в собственном театре (я даже подозревала, что Вадим Сергеевич нарочно устраивает в наш театр на роли героев-любовников тех, кто станет настоящим любовником жены, это удобно – супруга все время под присмотром). В последнее время такую роль исполнял туповатый красавец Бельведерский. Никто не знал его имени, все звали даже в глаза Аполлоном, впрочем, Бельведерский не возражал. Но перед гастролями Суетилов, оправдывая фамилию, подсуетился, и ходячая статуя Аполлона с одноименной фамилией осталась в Москве.

Остальные о Вадиме Сергеевиче помнили и святость брака чтили.

Да, честно говоря, Любовь Петровна уже не была столь привлекательна, чтобы рисковать своей шкурой ради легкого романа с ней.

Итак, нажива и ревность отпадали.

Пока обсуждали такие буржуазно-обывательские мотивы, от вареных яиц осталась одна скорлупа. Но и под хлеб с маслом и вареньем тоже неплохо рассуждалось.

Следующим пунктом была зависть.

Здесь простора оказалось куда больше. Любови Петровне завидовали многие. Не все одинаково, не все по-доброму, многие льстили в глаза и змеями шипели вслед. Она об этом знала и смотрела свысока.

– Ты не убивала Любовь Петровну, я тоже, – для начала определила Ряжская, щедро накладывая варенье на кусок булки с маслом и ловко слизывая вознамерившуюся покинуть бутерброд каплю сиропа. – Уже два человека долой.

– Можешь вычеркнуть еще двоих – Суетилова и Тютелькина. Им проще видеть Любовь Петровну живой и терпеть ее капризы, чем метаться вот так, как сегодня. – Я не стала рисковать и отправила варенье прямо в рот.

– Да. Остальные под подозрением!

Банка еще не опустела, а мы уже вычеркнули всех оркестрантов во главе с дирижером Обмылкиным, потом Гваделупова, Подкатилова и еще нескольких актеров, которым Павлинова не мешала своим существованием ничуть.

Конечно, были актрисы, постоянно интригующие против Любови Петровны, но это закон женского сосуществования на общей территории. Женщины ведь разные, одним для хорошего самочувствия нужно чье-то обожание, а другим скандалы.

После всех исключений из списка в нем осталась… Лиза! Это Ангелина констатировала, заглянув на дно опустевшей банки.

Лизе Любовь Петровна мешала больше других. Своими придирками, пением, успехами, зрительскими симпатиями. Мы все не раз замечали, как завистливо блестели глаза костюмерши, когда Прима выходила на сцену, особенно на поклоны.

В свете Лизиных успехов в образе Павлиновой это даже не показалось странным. Лиза пела не хуже, танцевала лучше Любови Петровны, но не имела никаких шансов занять подобное место.

Этого мы с Ангелиной принять никак не могли, отвергая даже очевидные факты!

– Ну и что, что она поет лучше Любови Петровны?

– Да, и что заменить пришлось, тоже не повод, чтобы обвинять! Суетилов мог на это не пойти.

– К тому же не он придумал такой выход!

Мы почти четверть часа убеждали друг дружку в том, что Лиза безвинна, как ангел. А потом…

– Нет, Руфа, у нее был мотив для убийства.

– Да понимаю я, что был!

Пришлось признать, что даже самые ангельские ангелы бывают падшими.

Настроение это не подняло. Оставалось найти какой-то другой, более веский мотив и доказательства, чтобы реабилитировать Лизу, которая спала в каюте со всеми удобствами и понятия не имела, что две сумасшедшие актрисы устроили над ней самосуд. Если честно, то на этом суде мы больше старались в качестве защитников, а не обвинителей. Лиза – приятная девушка, и доказывать ее вину вовсе не хотелось. Если бы не факты, черт их подери! Факты – вещь упрямая, они так часто умудряются портить стройную теорию, что так и хочется о них не вспоминать.

Но и на факты есть управа. Если теория ими безнадежно испорчена, всегда можно придумать новую, которая помогла бы упрямые факты обойти, оставив с носом.

– Давай еще подумаем, – предложила я. На что Ангелина немедленно согласилась:

– Давай. Только чай закончился. И варенье тоже.

– Придется без чая.

– У меня бублики есть. И нарзан.

Под бублики и недавнее орудие самообороны (нарзан) мы подумали еще.

Оставалась месть или что-то, о чем мы не могли подозревать.

За что можно мстить Павлиновой?

Мужа она ни у кого не уводила, напротив, Вадим Сергеевич сам нашел Любочку и сделал из нее Приму.

Романов с чужими мужьями не водила. За этим старательно следил Тютелькин, очевидно, по заданию Вадима Сергеевича. Любовники бывали исключительно холостые и беспросветно глупые, вероятно, чтобы не составлять конкуренцию супругу.

Ролей ни у кого не отбирала, все роли Любови Петровны писались нарочно для нее.

Но разве мстить можно только из-за ролей или мужа? А вдруг это давняя любовь, не простившая Павлиновой расставания или того, что, не дождавшись, Люба Орлянская укатила в Москву, став Любовью Петровной Павлиновой?

Чего не дождавшись? Чего угодно – возвращения, освобождения, признания.

Вариант выглядел очень романтично, реабилитировал Лизу, но не объяснял пропажу чемодана. Было еще одно «но»: как мог этот давний возлюбленный (если таковой имелся) попасть на пароход?

Ряжская решила вопрос быстро:

– Легко! Тащил какие-то декорации или те же костюмы. Думаешь, матросы вглядываются в лица рабочих и вообще знают их? Они, кроме Суетилова и Гваделупова, вообще никого не знают. – Ангелина очень любила «вообщекать», но, за неимением других, единственное слово-паразит я ей легко прощала.

Пришлось согласиться, замечание по поводу рабочих резонное.

– Но как он оказался в Тарасюках одновременно с нами?

Пробурчав «опять ты…», Ангелина принялась придумывать душераздирающую историю о несчастной любви и преследовании парохода от самого Верхнепопинска.

– А в Верхнепопинск как попал?

– Из Москвы, – мрачно объявила Ряжская, забираясь в постель. Ей явно надоело изобретать пошлую комедию с крадущимся за пароходом по берегу влюбленным мстителем.

А я, укладываясь, вдруг вспомнила, что бывают еще сумасшедшие поклонники, те, для кого недостижимость предмета их обожания уже повод, чтобы убить. По принципу «не доставайся ж ты никому!».

Боже мой, как мы могли забыть о таком варианте?! Конечно!

Ряжская снова вылезла из постели и принялась развивать теперь эту идею. Кто еще мог попытаться вырвать шарфик у актрисы? Или попытаться отобрать туфлю? Только сумасшедший фетишист.

– Все верно, когда улетел шарфик, Любови Петровне стало смешно, но когда этот сумасшедший отнял у нее туфлю, уже не до смеха. Потому второй туфли и нет, она у фетишиста!

Несмотря на бредовость идеи, приходилось признать, что логики в ней не меньше, чем в версии о Лизе-убийце. Поскольку это позволило снять с Лизы обвинения, мы предпочли вариант с сумасшедшим поклонником. Мысль, что убить мог сумасшедший, а не кто-то из нашей труппы, приносила некоторое облегчение, хотя Любовь Петровну, как жертву маньяка, очень жалко. Вот она, оборотная сторона славы…

Но главное – упрямые факты оставались с носом! Это лишний раз доказывало, что их не обязательно подгонять под существующую теорию, зато можно создать новую, в чем мы преуспели.

К рассвету все было продумано до мелочей, довольная проделанной работой Ангелина заснула, а я все ворочалась, пытаясь понять, что не так.

Есть такие сумасшедшие, которые вырывают у актрис из рук их надушенные платочки и потом всю оставшуюся жизнь нюхают, предаваясь каким-то своим мечтам. Бывает, воруют из гримерок и сугубо личные вещи, обувь тоже. Он мог столкнуть Любовь Петровну вовсе не со злости, а почти нечаянно, в пылу борьбы за туфлю или тот же шарфик.

Господи! Сознавать, что человек мог погибнуть из-за надушенной тряпки, было невыносимо тяжело, но других объяснений не находилось. Решив озвучить эту версию Проницалову прямо с утра, я повернулась на бок и…

Ряжская еще спала, когда я уже беседовала с милиционером.

– Товарищ Проницалов, можно мне посмотреть шарфик и каблук?

– Зачем вам? – удивился моему интересу Проницалов.

– Вы считаете, что они принадлежат… принадлежали Любови Петровне?

– А кому же еще? Еще кто-то пропал?

– Позвольте? – я протянула руку за шарфиком.

С некоторой осторожностью Проницалов отдал вещественное доказательство.

Я поняла, что не ошиблась – шарфик пах… «Шипром»!

– Это не принадлежало Любови Петровне. Впрочем, как и туфля, каблук от которой мы нашли.

– Почему?

– Любовь Петровна не просто Прима, она за границей бывает несколько раз за год. В том числе в Париже.

– Ну и что? – не уловил ход моих рассуждений Проницалов.

– Шарфик пахнет «Шипром», понимаете? Любовь Петровна никогда не стала бы таким пользоваться.

Проницалов отобрал шарфик и понюхал его.

– Хороший запах. Мне нравится.

– Запах, может, и хороший, но это советский одеколон.

Милиционер с сомнением понюхал шарфик еще раз.

Пришлось объяснить доходчиво:

– У Любови Петровны есть возможность покупать лучшие дамские духи в Париже. Она предпочитает «Шанель № 5». Ее шарфик пах бы иначе, вот так, – я пошла на шантаж и всучила Проницалову свой платочек, надушенный не «Шанелью», но дорогими французскими духами (хорошие духи – моя слабость).

Проницалов понюхал, потом поднес к носу шарфик, снова мой платочек, согласился:

– Да, пахнет по-разному.

– Конечно. – Я отобрала у милиционера кружевной платочек, словно чувствуя, что тот пригодится при еще одном шантаже. – А теперь дайте каблук.

Проницалов водрузил на стол оторванную часть туфли. Я покрутила каблук в руках. Так и есть!

– Вы действительно не видели Любовь Петровну?

– Где? – изумился мой товарищ по новой работе.

– На концерте, в кино.

– В кино видел.

– Ну вот! Вспомните Павлинову, это же Прима.

Проницалов смотрел недоверчиво, я вдруг поняла почему. В фильмах Любовь Петровна так часто играла «девушек из народа», что никакой Примой там выглядеть не могла. Но понимал ли Проницалов само слово «Прима»? Пришлось объяснить свою мысль.

– Любовь Петровна достаточно богата, как и ее супруг, чтобы носить дорогую одежду и обувь. В фильмах она не в своей одежде, а в киношной.

– Это я понимаю. При чем здесь каблук?

Я показала ему подметку:

– Посмотрите внимательно. Любовь Петровна – это высокие каблуки, даже на гастролях, даже дома. И обувь дорогая.

– Ну? – воззрился на каблук милиционер, не понимая, что меня не устраивает. Каблук действительно был высоким и от дорогой туфли.

Я кивнула:

– Но обязательно ухоженные, обычно новые туфли. Она не меняет набойки – сносить не успевает. А эти носила женщина хотя и любящая хорошую обувь, но для которой набойки – обычное дело. Это не могли быть туфли Любови Петровны, понимаете?

Он понял, а потому ахнул:

– Еще кого-то утопили?!

Я схватилась за сердце:

– О господи! Да с чего вы взяли, что утопили?

– Васька сказал. Он же слышал. И шарфик есть. – В голосе Проницалова все же появились нотки сомнения, несмотря на упоминание Свистулькина.

– Представьте падение тела в воду с высоты верхней палубы. Оно непременно должно было задеть по пути ограждение нижней, удариться обо что-то, поднять брызги.

– Да, – согласился Проницалов. И тут же предположил: – Значит, столкнули не с верхней.

– Как выглядит туфля, которую нашли на дне?

– Не знаю. Сказали, что без каблука, и все.

Я поняла, что рассчитывать стоит только на себя…

– Руфа, где ты была? Проницалов нашел труп?

– Нет, Геля.

Я изложила ей свои соображения по поводу «Шипра» и стоптанной набойки. Ряжская молча выслушала, потом проворчала:

– Вечно ты… А ведь как красиво придумано!

– Что красивого? Сумасшедший у нас на пароходе?

Ангелина согласилась, а потом вспомнила, что «Шипром» пахнет кто-то на «Володарском».

Я тоже помнила этот запах, причем он не соответствовал облику того, кто пах, это точно. Только вот кто это был – вспомнить не удавалось.

Ряжская тут же решила, что нет ничего проще – нужно обнюхать всех подряд, вплоть до машинного отделения, ведь может оказаться, что шарфик кому-нибудь из кочегаров подарила на память зазноба, потому и пах мужским одеколоном. Небось любовался подарком, порывом ветра унесло, а мы тут копья ломаем.

– А каблук?

– И того проще – валялся там давным-давно. Тем более если он не Любови Петровны.

Это объясняло лишь наличие шарфика и туфли, но не объясняло отсутствия Павлиновой.

Все нужно начинать сначала.

Однако найти пахнущего «Шипром» кочегара (или кого-то другого) мы решили непременно, вдруг человек что-то видел, но Проницалову не рассказал? Милиции иногда говорят не все даже самые сознательные граждане. Нам скажут! Пытать посреди ночи в своей каюте, конечно, не будем, но способ открыть тайну найдем.

До обеда мы с Ангелиной мотались по пароходу и принюхивались ко всем подряд, изумляя своим поведением даже видавших виды актеров. Ряжская спустилась в машинное отделение, побеседовала с кочегарами и в результате сообщила:

– Углем и гарью пахнет, а «Шипром» – нет.

– Будем искать, – вздохнула я.

Устав после посещения машинного отделения, Ангелина ушла в каюту, а я привычно сидела на корме верхней палубы, дымя, как паровоз.

И вдруг… ветерок принес запах «Шипра». Терпеть его не могу, но сейчас вдыхала с особым чувством.

Тянуло с нижней палубы. Значит, я права, искать изначально надо было там. Спустилась по ступенькам вниз, увидела Васю Свистулькина. Неужели он пользуется «Шипром»? Свистулькин пах какой-то другой гадостью, но «Шипр» не исчезал.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я осторожно повела носом, пытаясь определить направление. Это удалось.

Пахла, и довольно назойливо, костюмерша Тоня Скамейкина, девушка игривая, в театр пришедшая ради удачного замужества. Не знаю уж, что именно ей представлялось в таком случае – актеры вовсе не богаты, разве что отбить кого-то из… От неожиданной мысли стало не по себе. Тоня строила глазки (надо признать, весьма привлекательные) всем подряд, в том числе и Вадиму Сергеевичу.

У меня даже сердце сжалось. Неужели?! Тогда Скамейкиной Павлинова мешала, и мешала страшно. Избавившись от нее, можно браться за ее супруга. Тоня голосистая хохотушка, если обтесать…

Нет-нет, Любовь Петровна, аристократка по поведению и по крови, даже когда капризничает или зазнается, все равно ведет себя интеллигентно. Тоня ей и в подметки не годится. Заменить Любовь Петровну Вадиму Сергеевичу она никак не могла. Но, может, именно это и сыграло свою страшную роль? Мы брали в расчет только зависть актерскую, но могла быть и более грубая – не к ролям, а к обеспеченности, не к бенефисам, а к зарубежным поездкам, не к творчеству, а к возможности бывать на банкетах, ездить в машинах, носить меха и драгоценности. Такая зависть куда опасней.

Приказав себе успокоиться, я попыталась логически развить свои домыслы.

С кем Тоня в каюте? Кажется, была с Лизой до того, как ту переселили в люкс!

В глазах потемнело. Все складывалось. Любовь Петровна не подпустила бы к себе чужого, значит, рядом был кто-то хорошо знакомый, от кого неприятностей не ждешь. Мы так и не узнали, кто же стоял на палубе, даже не знали, мужчина или женщина. А ведь все просто: Лиза и Тоня! Отсутствие любого другого заметили бы соседи по каюте и сообщили об этом Проницалову. Но, сговорившись, эти двое могли и Павлинову за борт отправить, и алиби друг дружке создать. Что, если зависть была двойной – у Лизы из-за желания самой стать Примой, а у Тони из-за роскошной, не в пример остальным, жизни Любови Петровны?

Я испытала горячее желание, подобно Меняйлову, заломить руки в крике про труппу убийц.

С трудом взяв себя в руки, я осталась на месте. Нельзя обвинять человека, не имея серьезных доказательств. Сломанный каблук или запах «Шипра» еще не улики. Трупа нет. Проницалов, правда, твердит, что пока нет. А без трупа как можно делать выводы?