Владимир Познер — патриарх российской журналистики нового времени. Его авторитет в этой области почти абсолютен, мнение вызывает интерес и пользуется уважением, а суждения на тему «что морально, — а что аморально? что этично, — а что не этично?» (вошедшую даже в культовый фильм «День выборов») порой помимо его воли оказываются приговором.
Он не скрывает, что не чувствует себя связанным с нашей страной: «В России меня держит только работа. Я не русский человек, это не моя родина, …я не чувствую себя здесь полностью дома — и от этого очень страдаю. Я чувствую в России себя чужим. И если у меня нет работы, я поеду туда, где чувствую себя дома. Скорее всего я уеду во Францию».
«Имей я право выбора, предпочел бы иное время и страну… Мне хорошо жилось бы в годы американской борьбы за независимость. Где–нибудь с Джефферсоном, Адамсом и другими людьми, которых бесконечно уважаю… Еще могу представить себя в роли мушкетера, защищающего Францию семнадцатого века».
А на вопрос, какой период из истории России предпочел бы, Познер искренне отвечает: «Никакой… Российские времена почти всегда оставались темными, тяжелыми и страшными, мне совсем не хочется туда. Даже в русских народных сказках не нахожу близких себе персонажей. Злодеев не обсуждаем, но ведь и положительные герои какие–то неживые! Они ненастоящие, понимаете? Единственный человек, перед которым преклоняюсь, Пушкин, однако он, извините, не русский. И дело даже не в происхождении, а во внутреннем складе… В нем столько силы, юмора, блеска! Эфиопская прививка в Пушкине сильно сказывалась».
Каким же образом «властелином дум» значительной части российского общества стал человек, искренне считающий себя чужим ему и, более того, «очень страдающий» от него? Считающий «ненастоящими» персонажей сказок, которые выражают архетип каждого народа, и полагающий полностью русского по культуре и воспитанию Пушкина «нерусским» просто потому, что он «светел и оптимистичен, хотя порой и трагичен»? Озаглавивший свою статью «Российское стадо вряд ли изменится за время моей жизни»? И какие последствия это имеет?
Познер родился в Париже 1 апреля 1934 года и был крещен в соборе Парижской богоматери (по католическому обряду; является атеистом). Отец, уехавший из Петрограда в 1922 году, не хотел обременять себя семьей, и мама, француженка, уехала с трехмесячным сыном к родственникам в США, где была возможность получить работу: благодаря Рузвельту они, в отличие от Франции, уже начинали выкарабкиваться из Великой депрессии.
Отца Познер увидел лишь в пятилетием возрасте, когда он восстановил семью. Они перебралась во Францию, но менее чем через год та была оккупирована гитлеровцами, и семья с трудом вернулась в США: оставаться в оккупации Познеру–старшему с еврейской фамилией и симпатиями к СССР было нельзя.
Он любил Францию так, что заплакал, когда садился в уходящий в порт поезд, — и Познер унаследовал эту любовь.
Как эмигрант, отец Познера не имел гражданства и жил по паспорту беженца — так называемому «нансеновскому паспорту». В 1941 году, когда Советский Союз после воссоединения с Прибалтикой давал свои паспорта всем ее жителям и их потомкам, отец Познера получил в Нью — Йорке советское гражданство как сын уроженца Литвы.
Познер учился в дорогих частных школах, так как отец зарабатывал до четверти миллиона долларов в год: это и сегодня большие деньги, а тогда они были просто огромными.
С 1943 года, работая начальником русской секции отдела кинематографии Военного департамента США (после войны называемого «Пентагоном» — по жаргонному наименованию здания бывшего госпиталя, в которое он переехал), отец Познера начал сотрудничать с разведкой. Интересно, что Познер категорически настаивает, что «отец не был штатным агентом», приводя в качестве аргумента то, что «он помогал СССР по убеждению и абсолютно бескорыстно». Почему бескорыстный помощник не может быть агентом и что в постыдного в этом статусе, остается не ясным, тем более, что известен даже «агентурный» псевдоним не бывшего «агентом» отца Познера — «Каллистрат».
Ухудшение отношений между СССР и США с началом «холодной войны» сказалось на положении семьи, глава которой имел советское гражданство. Родители хотели вернуться во Францию, но отцу Познера отказали в визе из–за доноса о том, что он — советский разведчик. В конце 1948 года семья переехала в советскую зону оккупации Берлина: отец был приглашен советским правительством поработать в «Совэкспортфильме».
В 15 лет он начал учить не знакомый ему тогда русский язык в школе для детей немецких политэмигрантов; в 1951 году ее закрыли, и Познер в том же году получил аттестат зрелости в советской вечерней школе при полевой почте, созданной для советских офицеров, старшин и сержантов, учебу которых прервала война. По собственным словам, «более–менее прилично говорить по–русски научился годам к 19, когда приехал в Москву».
Несмотря на советы не покидать ГДР, так как вернувшихся на родину эмигрантов в то время сажали, отец Познера в конце 1952 года добился возвращения семьи в Москву.
На следующий год Познер поступил в МГУ на биолого–почвенный факультет. Несмотря на хороший результат (24 балла из 25 возможных) его не зачислили, но незнакомая женщина сообщила ему, что он не принят из–за национальности. Придя в гостиницу «Метрополь» (где тогда жила семья), он накинулся на отца с упреками: «Куда ты меня привез? В Америке меня били по морде, когда я защищал права негров, но тут еще большие националисты!» — и отец через полтора месяца добился его зачисления «задним числом».
Правда, за это время Познера как владевшего английским, немецким и французским пытались призвать в армию и отправить в разведшколу, а когда он отказался (ссылаясь на то, что недостойный МГУ тем более не может быть достоин работы в разведке), пригрозили призвать на флот (где тогда служили 5 лет). В дальнейшем Познер, по его словам, еще дважды (по совету отца) отказывался сотрудничать с КГБ, хотя и писал для его сотрудников разного рода «изложения собственных взглядов без называния фамилий», — и за это его «в Америку не выпускали 30 лет».
В 1957 году, во время Всемирного фестиваля молодежи, Познер, как он говорил, «две недели общался с американцами, приехавшими в СССР, и вдруг почувствовал: с ними мне гораздо проще, лучше их понимаю, страшно скучаю по Штатам, это родное, мой дом там, за океаном». Он собрался бежать в США, но этому воспротивился отец.
В том же году он женился на дочери известного композитора, секретаря Союза композиторов СССР.
В 1958 году Познер закончил МГУ по специальности «физиология человека» и стал зарабатывать на жизнь научными переводами. Увлекшись еще к четвертому курсу переводами иностранной поэзии, он продолжал заниматься ими «для души», надеясь сделать это своей профессией. Когда его переводы попали к Маршаку, тот отметил, что у Познера есть талант, хотя нет техники, пригласил его стать своим литературным секретарем и отвечать на письма, приходившие детскому поэту со всего мира. Мар–шак читал переводы Познера и учил его русской литературе. Сотрудничество продолжалось 2,5 года (хотя обычно говорят о периоде 1960–1961 годов).
Его ярким эпизодом стала передача Познером в редакцию «Нового мира» своих переводов (отобранных для печати Маршаком) вместе с его переводами, которые Познер подписал своим именем. Редакция отвергла все работы неизвестного молодого поэта; то, что переводы Познера не отличили от переводов Маршака, свидетельствует о его высоком уровне. Маршак восхитился проделкой, хотя для порядка и устроил скандал.
Однако Познер, разочаровавшись в работе переводчика и увидев, что оценивается фамилия, а не мастерство, начал искать другую работу. В октябре 1961 года знакомый предложил ему работу в только что созданном Агентстве печати «Новости» — в силу владения тремя языками сразу старшим редактором главной редакции политических публикаций; на согласие повлияла головокружительная по тем временам зарплата — 190 руб. в месяц, в 2,7 раза больше, чем Познер получал у Маршака.
Впоследствии он рассказывал, что работа в пропагандистской журналистике привлекала его возможностями много ездить по стране и заводить новые знакомства.
Карьера Познера шла в гору: в 1965 году он стал ответственным секретарем «глянцевого» пропагандистского журнала Sovietlife, впоследствии был переведен в журнал «Спутник», в 1967 году вступил в КПСС и развелся. Вновь женился в 1969 и на следующий год перешел на работу в главную редакцию радиовещания на США и Англию, где до конца 1985 года вел по–английски собственную радиопередачу «Голос Москвы».
Сам Познер говорит: «Долгое время я… был убежденным сторонником советской власти, и мое разочарование в ней… происходило очень медленно… Первым тяжелым ударом стал для меня 68‑й год… Постепенно мне пришлось признаться себе, что защищать это больше я не могу, что я потерял веру…»
Тем не менее и после «тяжелого удара» и, вероятно, даже после «потери веры» он оставался весьма эффективным пропагандистом. Эмигранты из Советского Союза рассказывали о своем шоковом впечатлении от объяснения Познером разгрома (с использованием бульдозеров) несанкционированной выставки советских непризнанных художников в сентябре 1974 года. Ничтоже сумняшеся, Познер, по их воспоминаниям, сообщил, что в СССР вся земля принадлежит государству, и художники, расставив свои картины, тем самым грубейшим образом нарушили право собственности. «Представьте себе, что на Вашу лужайку перед Вашим домов заявилась бы толпа людей и без Вашего разрешения стала бы там проводить свою выставку, — как бы Вы отреагировали? Точно так же отреагировало и советское государство», — вспоминали они слова быстро перековавшегося при необходимости демократа и через четверть века после тех событий.
Познер пользовался доверием руководства и в 1977 году (впервые после возвращения в Советский Союз) был даже отправлен в загранкомандировку: «тогдашний руководитель Гостелерадио был классическим антисемитом, но тем не менее поручился за меня и отправил на международный телефестиваль на озеро Балатон». Невольно возникает вопрос, — а в состоянии ли современные «общече- ловеки» подобным образом (если Лапин действи–тельно был антисемитом) сделать добро глубоко чуждому им подчиненному, — но Познеру, судя по всему, он в принципе не приходил в голову.
За работу по освещению Олимпийских игр 1980 года Познер получил медаль «За трудовую доблесть».
Новый виток карьеры Познера был связан с появлением качественно нового жанра — телемостов. В 1982 году во время рок–фестиваля в Сан- Бернардино (Калифорния) организаторы использовали телеэкраны величиной с 2–3 этажный дом, позволяющие видеть происходящее на сцене как можно большему числу людей. По завершении фестиваля организаторы, чтобы загрузить уникальное оборудование, предложили попробовать с помощью космической связи соединить два больших экрана в разных концах Земли, чтобы сделать зрителей одновременно и участниками происходящего.
5 сентября 1982 года идея была реализована: видеосвязь объединила четверть миллиона молодых американцев, участвующих в фестивале в пригороде Лос — Анжелеса, с их советскими сверстниками в студии Останкинского телецентра. Вели телемост популярный американский телеведущий Фил Донахью и Познер, который уже был известен в США благодаря своей радиопередаче.
Возвращение жанра телемостов (с личного разрешения Горбачева) с началом перестройки и «нового мышления» сделали Познера известным в СССР: в декабре 1985 года он провел телемост Ленинград — Сиэтл «Встреча в верхах рядовых граждан», а через год — телемост Ленинград — Бостон «Женщины говорят с женщинами», на котором прозвучало ставшее крылатым «В СССР секса нет».
Смех аудитории заглушил продолжение фразы — «А есть любовь»», и для понимания Познера представляется очень важным то, что он не привлек внимания к завершению фразы, обеспечив тем самым ее заведомо искаженное восприятие, порочившее Советский Союз и, что более важно, отражавшее фундаментальную разницу советской и американской культур.
В 1986 году Познер стал лауреатом премии Союза журналистов СССР и получил приз «Золотое перо» Союза журналистов России.
Вероятно, именно благодаря телемостам и полученной на них известности Познер сделал качественно новый шаг в своей карьере, перейдя с радио на телевидение и с внешней аудитории на внутреннюю. В 1986 году он стал политическим обозревателем Центрального телевидения СССР, а с 1988 года начал вести программы «Воскресный вечер с Владимиром Познером» (дожившая в несколько ином формате и под другим названием до настоящего времени) и «Квадратура круга».
В 1990 году Познер опубликовал в США автобиографию к «Прощание с иллюзиями», точно удовлетворив потребность американского общества в «перестроечной» литературе, убедительно подтверждающей его историческую правоту. Познер с гордостью сообщает, что книга держалась в списке бестселлеров New York Times 12 недель; этот действительно прекрасный результат открывал ему ясные перспективы в «земле обетованной» перестроечной интеллигенции — СИТА, в которые он хотел как в родное для себя место бежать еще в далеком 1957 году.
После этого, по словам Познера, не желая терять свежеобретенные независимость суждений и тем более становиться выразителем мнения государства, профессиональный пропагандист в апреле 1991 года уволился с Гостелерадио, вышел из КПСС и уехал в Нью — Йорк, приняв предложение своего давнего коллеги Донахью вести совместную еженедельную передачу в прямом эфире канала CNBC.
Вероятно, помимо успеха в США, принципиальности Познера способствовало и ухудшение ситуации в Советском Союзе: в конце января 1991 года прошел «павловский» конфискационный обмен денег, а со 2 апреля были в среднем втрое повышены розничные цены.
В 1992 году вошел в жюри основанной Березовским премии высших достижений литературы и искусства «Триумф».
После некоторой стабилизации России Познер с 1993 года стал ежемесячно летать в Москву записывать еженедельные программы: он продолжил вести «Воскресный вечер с Владимиром Познером», а с августа 1994 года запустил ток–шоу «Мы» и совместную российско–американскую публицистическую передачу «Если». Последние два проекта не имели успеха, и с сентября 1996 года начал выпускать ток–шоу «Человек в маске».
В марте 1994 года, через полгода после расстрела Дома Советов Познер был награжден орденом Дружбы народов, в том же году получил приз как лучший телеведущий на международном фестивале масс–медиа «Гонг». В 1995 году стал обладателем специального приза жюри фестиваля телепрограмм «Бархатный сезон» и премии Дмитрия Холодова «Лучший репортаж о России» Ассоциации иностранных корреспондентов.
В 1996 году программа «Познер и Донахью» была снята с эфира по цензурным соображениям. Руководство CNBC, по словам Познера, заявило, что он слишком левый, а Донахью слишком либеральный, и потребовало права вмешиваться в определении тем программ и приглашение гостей. После отказа ведущих контракт с ними не стали продлевать.
В том же 1996 году по тем же причинам закрылась передача «Познер и Дональд Хилл». Познер пробовал вести авторскую передачу Final edition («Итоги недели»), но она, судя по всему, не имела успеха. Оставшемуся без работы и заработков Познеру, по его признанию, «в Америке стало как–то кисло», и в феврале 1997 года он вернулся в Россию, где, помимо работы на телевидении, стал вести программу «Давайте это обсудим» на «Радио‑7 на семи холмах», за которую получил от ее американского владельца ее 15 %, тогда оценивавшиеся в 350 тыс. долл. В 1999 году радиостанция была приобретена крупным американским же инвестфондом и начала быстро развиваться, так что в 2003 году при ее продаже Познер, по его словам, получил за пакет акций «свой первый миллион долларов».
В 1997 году американское общество «За лучший мир» присудило Познеру свою золотую медаль, а в конце 1999 года был награжден российским орденом Почета — «за заслуги в области культуры и в связи с 75-летия радиовещания в России».
С того же 1999 года входил в Федеральную конкурсную комиссию по телерадиовещанию; в 2004 году из–за «некоего конфликта интересов» в ее состав уже не вошел, но был включен в Совет при президенте по развитию институтов гражданского общества и правам человека (преобразованном из Комиссии по правам человека), в котором пребывал до 2009 года.
С ноября 2000 Познер вел еженедельное общественно–политическое ток–шоу «Времена», подводившее итоги недели. Но интерес к нему уже необратимо снижался; в 2005 году на вручении национальной премии «Человек года» в номинации «Телевидение» Познер занял лишь третье место, уступив Тине Канделаки и Андрею Малахову. Правда, в следующем, 2006 году он был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени.
В июле 2008 года ток–шоу «Времена» прекратило выходить. Вдоволь пожаловавшись на «пресс» и на то, что ему «пришлось закрыть программу…, поскольку приходилось идти на слишком большие компромиссы» (в США он таких жалоб себе, насколько можно судить, не позволял), он открыл на том же канале и даже, насколько помнится, в то же время подводящую итоги недели программу «Познер», выходящую и сейчас.
В том же 2008 году женился в третий раз (второй брак длился с 1969 по 2005 годы); через несколько лет юбилейное телеинтервью с ним было названо «В 80 лет жизнь только начинается».
С апреля по июнь 2012 года вместе с Леонидом Парфеновым вел еженедельную передачу, по безыскусной традиции названную именами ведущих, на телеканале «Дождь». Правда, когда после того, как в эфире «Дождя» он пожаловался на администрацию Первого канала (та–де не дает ему пригласить в свою программу Навального), та в конце концов попросила его выбрать между двумя форматами, — Познер, не колеблясь, предпочел «свободному» «Дождю» якобы ущемлявший его свободу, но, вероятно, приносящий больше денег Первый канал.
Ущемления эти, по словам самого Познера, позиционирующего себя в качестве свободного журналиста, сводились к неукоснительно соблюдаемой им договоренности с генеральным директором Первого канала К. Л. Эрнстом не приглашать в качестве гостей нежелательных лиц и правом последнего (единственного на всем белом свете, причем он воспользовался этим правом, насколько можно судить, два раза) снимать какие–либо части передачи Познера с эфира.
В частности, когда в декабре 2012 года Познер, критикуя запрет гражданам США усыновлять рос- сийскихдетей, назвал Госдуму «Госдурой» и это вызвало негодование ее депутатов, Познер извинился за этот выпад, но заявил, что скандальная передача шла в записи, — и, соответственно, окончательную ответственность за него несет К. А. Эрнст, который мог вырезать его, но не сделал этого, причем, по словам Познера, совершенно сознательно.
Помимо ведения своей программы, Познер выпустил целый ряд страноведческих передач: «Одноэтажная Америка» (2008), «Тур де Франс» (2009), «ИхИталия» (2012), «Германскаяголоволомка» (2013), «Англия в общем и в частности» (2015); ожидается фильм об Израиле. По итогам фильмов обычно выходят книги.
В 2014 году он вернулся к работе на американском телевидении — на каналах NBC, где освещал Олимпиаду в Сочи, и CNN, где комментировал события на Украине.
Но основная работа — по–прежнему Первый канал, где по–прежнему выходит программа «Познер», которую по–прежнему смотрят многие.
В 2004 году Познер с братом открыли в Москве ресторан французской кухни «Жеральдин»; банк инвестора проекта по странному совпадению со скандалом обанкротился в следующем же году.
Одним из проектов, принесших Познеру авторитет в России, является созданный в 1994 году фонд «Академия российского телевидения» (до 2001 года — Российский фонд развития телевидения). Слово «академия» бросало свой отблеск и на ее президента Познера, солидный образ которого вполне соответствовал общественным представлениям об академике, пусть даже и «телевидения». Официальная цель этой некоммерческой организации заключается в объединении интересов телеканалов, телевещателей и телепроизводителей нашей страны, но более всего она известна как учредитель национальной телевизионной премии ТЭФИ, присуждаемой ежегодно с 1995 года.
Вручению премии часто сопутствовали подогревавшие интерес к ней скандалы; так, в 1997 году, перепутав конверты, ее с шутками вручили погибшим журналистам. Познер, будучи президентом Академии (переизбран в 1998 году), становился лауреатом учрежденной ею премии ТЭФИ в 1998, 2001 и 2004 годах, не ощущая при этом никакого конфликта интересов.
В 2007 году две крупные телекомпании, НТВ и ТНТ, бывшие учредителями Академии, вышли из ее состава и из числа учредителей ТЭФИ, а в 2008 году от участия в ТЭФИ отказался государственный холдинг ВГТРК, что привело к девальвации премии и поставило под угрозу саму Академию. Причина — несогласие с критериями оценки и в целом политикой «академиков», в адрес которых выдвигались обвинения в непрофессионализме.
В результате в 2008 году Познер снял свою кандидатуру с выборов главы Академии. До того он неоднократно заявлял, что в соответствии с уставом Академии покинет свой пост по истечении второго срока, но его кандидатура, тем не менее, оказалась выдвинутой. В итоге его сменил бывший Министр культуры Швыдкой.
В следующем, 2009 году Познер получил ТЭФИ «За личный вклад в развитие российского телевидения», а затем стал лауреатом этой премии в 2010 и 2012 годах.
В 1997 году Познер со своей второй женой открыл в Москве «Школу телевизионного мастерства под руководством В. В. Познера» для молодых региональных тележурналистов. На курс принимали не более 12 человек.
Распоряжением мэра Лужкова в 1999 году под школу на 49 лет предоставлялся земельный участок в 20 соток в центре Москвы, на Малой Дмитровке, где планировалось воздвигнуть семиэтажный дом. Самой школе предназначалось 10 % его площади, 70 % шло инвестору, а 20 % — городу.
Через два года распоряжение было уточнено: «в ансамбль комплекса школы» включили соседний дом — памятник архитектуры с расположенными в нем мастерскими московских художников. На–чался скандал, против строительства выступили политики, общественники, жители района; прошел ряд акций протеста, и в конце концов прокуратура Москвы предписание исправить нарушения. Распоряжение мэра было вновь изменено, и памятник архитектуры включили в здание школы Познера в качестве его конструктивного элемента. Жалобы жителей на нарушения строительных нормативов и падение цены их квартир успеха не возымели.
На этом фоне поразительным по своему цинизму стало в 2007 году участие Познера в кампании социальной рекламы с фразой «Я люблю Москву, которой почти больше нет: тихую, старую, со крипом снега под ногами». Не случайно на один из билбордов с его портретом и этой фразой была наклеена не вполне цензурная резолюция, напоминающая о непосредственном участии Познера в уничтожении той самой Москвы, которую он якобы так любит.
В 2013 году Познер был признан «человеком года» на Украине, — но задолго до Евромайдана был буквально смешан с грязью украинскими (да и российскими либеральными) журналистами за, по- видимому, честный ответ на стереотипный вопрос «кто для Вас украинцы?»
Познер сказал, что плохо знает украинцев, но знает, что их много было среди надзирателей сталинских лагерей. Строго говоря, для либерала, воспринимающего историю «этой» страны преимущественно как историю ужаса и террора, восприятие всего через призму «сталинских лагерей» вполне естественно, — равно как и пренебрежение украинцами на фоне его отношения к русским.
Познер похвалил Украину за еду и песни, деликатно укорил за отношение к русскому языку и не смог сказать ничего больше.
Это вполне естественный ответ на вопрос, который «гражданина мира», скорее всего, никогда и не интересовал, вызвал на Украине проклятия и клеймение позором, был воспринят если и не как сознательное оскорбление, то как недопустимое пренебрежение и «нежелание церемониться».
Разумеется, Познер и представить себе не мог подобной местечковой озлобленной мании величия, воспринимаемой ее носителями как неотъемлемая часть приобщенности к Европе.
А в 2014 году, уже в разгар гражданской войны на Украине, рассуждавший до того о «плешивом мальчике, который хочет в историю» Познер в свойственной ему мягкой манере заявил: «Не думаю, что правильно… полагать, что за происходящее на юго–востоке… отвечает Путин или русские… Мы не можем говорить о серьезном российском военном присутствии, потому что, если бы оно было… для украинской армии все бы закончилось».
Это вызвало шок среди российских либералов, — и они начали проклинать и «люто, бешено ненавидеть» Познера как изменника святому для них делу русофобии.
Хотя тот, скорее всего, всего лишь пытался обеспечить привычную для него видимость объективности или продемонстрировать лояльность российским властям для сохранения привычных источников доходов.
Больше всего потрясает в Познере, — вероятно, по контрасту с тщательно выстраиваемым им образом умудренного жизненным опытом, взвешенного и отстраненно объективного патриарха, — готовность полностью игнорировать реальность.
Автор, помнится, впервые испытал этот шок на одной из конференций в середине «нулевых», на которой Познер объяснял беды России тем, что в российском паспорте указывают национальность его обладателя. Помимо очевидного отсутствия связи между этими явлениями Познер не мог не знать, что в российском паспорте, в отличие от советского (а с момента распада СССР к тому времени прошло более 12 лет), национальность не указывается.
Однако для красного словца можно сказануть не такое: «пипл схавает».
Когда надо, Познер «на голубом глазу» заявляет: «Я родился в СССР, для меня это хоть какая–то, но родина», — хотя родился, как известно, в Париже, и долго не мог простить отцу того, что ввез его на эту «родину» в уже вполне сознательном возрасте.
Весной прошлого года, обвиняя российские медиа в том, что они не дают выражать расходящиеся с официальной позицией мнения (хотя ведущий передачу на Первом канале не мог не знать, что это ложь, — хотя бы на собственном опыте), Познер предусмотрительно указывал, что «в последнее время почти не смотрел три наших главных телеканала» и потому, возможно, ошибается, — и, если ошибается, «конечно же», готов извиниться.
Однако той же весной тот же Познер, выступая на заседании президентского Совета по правам человека, заявил строго противоположное: «я внимательно смотрю программы, имеющие отношение к общественно–политической тематике, на «Первом канале», на Втором, на НТВ».
Это создает ощущение, что для Познера, как и Для других либеральных пропагандистов рангом пониже, понятия «правда» не существует в принципе: они говорят то, что им выгодно, — и просто не интересуются, соответствуют ли их заявления истине.
Важной для Познера темой (возможно, и потому, что он был крещен по католическому обряду) является обличение православия, которое он называет «темной и закрытой религией»: «одна из величайших трагедий для России — принятие православия… Русская православная церковь нанесла колоссальный вред России».
Нападки на православие, с которым неразрывно связан огромный пласт истории нашей страны и формирование русского национального характера, органично сочетаются с призывами к легализации наркотиков — причем не только «легких», но и «тяжелых»: мол, если любой наркотик можно будет купить в аптеке за гроши, их никто и не будет покупать. Главное — «выбить из–под ног наркомафии экономический фундамент», и тогда всеобщая доступность наркотиков почему–то обеспечит снижение их потребления. При этом Познер сам описывает, что наркомафия «подсаживает» людей на потребление наркотиков именно тем самым способом, который он настойчиво рекламирует: бесплатным их предоставлением!
Полное игнорирование реальности (периодические вспышки потребления синтетических наркотиков вызываются именно общедоступностью их компонентов и попаданием к широкой общественности простых рецептов их приготовления) дополняется особенно настойчивым требованием «конечно же» легализовать марихуану, «от которой никакой беды вообще нет», — недаром же она рассматривается наркомафией как «переходная ступень» к потреблению тяжелых наркотиков.
При этом Познер изумительно умеет устраиваться в жизни и обеспечивать себе максимум комфорта. Так, он регулярно встречает новогодние праздники на карибском курорте для миллионеров Сен — Бартс — причем настолько хорошо выбрал себе место на этом курорте, что через некоторое время Абрамович построил там свой дом (и Познер был сфотографирован папарацци в его компании).
Его отношение к людям (не к русским, а именно к людям как таковым), насколько помнится, весьма внятно выражает рассказанная им с плохо скрываемым восторгом и преклонением история о том, как его родители отказали какому–то знакомому от дома просто потому, что он оставлял отпечатки жирных губ на бокале, из которого пил вино.
Значимые черты характера этого человека, его достоинства и недостатки никого в принципе не интересовали: он оказался недостаточно комфортен, причем, на наш современный взгляд, в сущей мелочи, — и отношения с ним были прекращены.
Для собственного удобства.
Другой случай прекращения отношений связан с переизданием в России своей автобиографии «Прощание с иллюзиями», имевшей успех в США в 1990 году. Познер дополнил ее главой о Сергее Михалкове, смешав того с грязью: «писатель средненький, но выдающийся оппортунист, человек, презираемый всеми мне знакомыми представителями советской интеллигенции, человек, щедро награжденный властью за полное отсутствие каких бы то ни было принципов — кроме принципиального прислуживания власть предержащим. Михалков клеймил Пастернака, Солженицына и Сахарова…»
При этом Познер, ссылаясь на Маршака, рассказал, что подлинным автором знаменитого «Дяди Степы» был именно он, полностью переписавший в свое время детское стихотворение тогда мало кому известного Михалкова.
Сын последнего, Андрей Кончаловский, более полувека поддерживавший приятельские отношения с Познером, после этого порвал их, справедливо удивившись: «Почему Познер дописал главу о Сергее Михалкове, когда того уже не стало? Ведь эта книга… вышла 18 лет назад в Америке, когда мой отец был жив и мог ему ответить».
Возможно, причина именно в страхе ответа весьма влиятельного в 1990 году в мире советской культуры автора всех трех (тогда еще двух) вариантов гимна нашей страны, возможно — в необходимости дождаться смерти последнего свидетеля истории с авторством «Дяди Степы», а возможно — понимание неизбежности скандала, привлекающего внимание к книге и обеспечивающего ее продажу.
Не случайно Познер комментировал естественную реакцию Кончаловского вполне безмятежно: «Скорее всего, с Андроном мы больше никогда не будем общаться. Жаль…»
Познер умело создает впечатление человека, старающегося сгладить острые углы и докопаться до «золотой середины». Его осмотрительность вызвана не только общением с цензурой и в США, и в нашей стране, и не только тем, что он пережил несколько режимов с совершенно разными идеологиями, которые он всякий раз старательно и умело обслуживал. Человек без родины, апатрид на протяжении всей своей жизни, постоянно ощущающий свою чужеродность и отделенность от описываемого, не может не сознавать этого.
Принципиально важно, что эта отстраненность — бесценный дар для журналиста, по роду профессии обязанного быть «профессиональным посторонним». Она помогла Познеру не только быть преданным власти коммунистом при Брежневе, певцом перестройки при Горбачеве, убежденным демократом при Ельцине, иностранцем при раннем и борцом за свободу слова при позднем Путине, — но и, вероятно, не принимая ничего из пропагандируемого близко к сердцу, продлить свою жизнь и работоспособность.
Глубокое равнодушие к судьбам чужих для него людей и стран позволяет ему быть эффективным, умело используя и передергивание фактов, и натужное морализаторство, и имитацию объективности. Подробнейший разбор его «творческой лаборатории» был дан Сергеем Смирновым в книге «Времена лжи с Владимиром Познером»: «Каждая глава посвящена определённой передаче. Даётся подробный разбор: о чём говорили, как говорили,
где звучит откровенная ложь, где передёргивания потоньше, где умелая подмена понятий, а где беспардонное затыкание рта».
Таким образом, Познер остался высокоэффективным пропагандистом, использующим в качестве одного из действенных приемов «промывания мозгов» демонстрацию личного раскаяния.
Говоря о своей работе в системе советской пропаганды (уже, разумеется, после ее распада), он с профессиональным пафосом возвещает: «Утверждаю, что лучшие свои годы, свою молодость отдел неправому делу». Он каялся так часто и так картинно, что обогатил фольклор фразой «Лучше Познер, чем никогда», — и демонстрация раскаяния стала, судя по всему, частью его личности.
Весьма характерно его заявление, что он очень долго не мог простить своего отца не только за само возвращение в Советский Союз, но и за то, что тот до конца жизни так и не счет это ошибкой.
Кающийся почти по любому поводу Познер не мог простить своего отца, похоже, в том числе и просто за то, что тот не стал каяться и не уподобился тем самым своему сыну. Представить себе, что отец мог делать это не из упрямства, а по убеждениям, потому что действительно считал Советским Союз более подходящим для своей семьи место, чем Запад, Познер, похоже, просто не в состоянии.
Умело производя впечатление выдающегося профессионала и патриарха журналистики, Познер оставил глубокий и фатально недооцениваемый в современной России отпечаток на всем журналистском сообществе, а значит, — и на всем нашем коллективном самосознании.
Именно Познер, насколько можно судить, сыграл ключевую роль в формировании важногожурналистского стандарта — восприятия недоверия к власти в качестве непременного критерия профессионализма. Он ярко выразил это, отвечая на вопрос о своем отношении к Путину: «Владимир Владимирович представляет власть, а я привык относиться к ней с недоверием. Профессия не позволяет поступать иначе.»
Недоверие уравновешенного, демонстративно сторонящегося крайностей «патриарха» и «академика телевидения» (хотя, конечно, не только его, но и многих других его единомышленников из либерального клана) в массовой журналистской культуре вылилось к проповедь враждебности журналиста к власти как главного (а порой и единственного) критерия его профессионализма.
И вот уже в 2015 году, как сообщалось, при приеме на журфак МГУ отсеивали абитуриентов, не считавших, что Россия незаконно оккупировала Крым и ведет войну против Украины, и в целом не демонстрировавших признаков ненависти к своей стране. Помимо прочего, это означало, что либералы требуют для поступления на журфак МГУ совершить уголовное преступление (которым по законам РФ является отрицание принадлежности Крыма).
Таким образом, журфак МГУ превратился, насколько можно понять, в конвейер по воспитанию ненависти и вражды к России под видом «журналистского профессионализма». При том, что преподают там прекрасные люди, которые искренне страдают от уничтожения образования в ходе либеральных реформ и от необходимости весь первый курс обучать студентов, по сути, программе старших классов школы.
Корень проблемы — именно в понимании журналистского профессионализма как априорной вражды к власти. Многие обращали внимание на то, что на журфаке МГУ, как и в многих других местах (особенно на журфаке «вши» — Высшей школы экономики, где долгие годы профессорствовала пресловутая Альбац), студентам настойчиво вбивают в голову, что, если они хотят быть журналистами, они просто обязаны быть противниками власти во всех ее проявлениях.
А если студент вдруг замечает что–то хорошее, сделанное этой властью, — начинается дикий вопль про «нерукопожатность» и «вон из профессии».
Причем, говоря про «власть вообще», наделе либеральные преподаватели имеют в виду конкретную российскую власть.
При этом полностью растаптывается известная американская максима «каждый имеет право на собственное мнение по поводу фактов, но никто не имеет право на собственные факты»: ради пестования ненависти к своему государству и своей стране студентов учат отрицать реальность и иметь именно «собственные факты».
Таким образом, журналисты, завтрашние властители общественного мнения, изначально превращаются во врагов не данного конкретного государства со всеми его пороками, но российской государственности как таковой.
Им ломают судьбы, а обществу ломают будущее, потому что верящие в свою служебную обязанность только ругать власть будут уничтожать не ее пороки, а ее как таковую.
Такое обучение студентов лишний раз обнажает нацеленность либерального клана на системное уничтожение России, ибо враждебность критиче–ски значимой части молодежи к основе существования российского общества, какой является государство, просто не даст нашей стране существовать.
Позиция либералов обусловлена позицией глобального бизнеса, которому они служат. Он ради сокращения издержек в условиях глобального кризиса поставил на уничтожение России, на ее слом по образцу Ливии, — с тем, чтобы договариваться о доступе к месторождениям нефти не с правительством и не, условно, с «Сургутнефтегазом», а с запуганным и мечтающим о грин–карте мэром Сургута.
А у истоков этого процесса стоит, насколько можно судить, вальяжный лощеный телеакадемик, сочащийся объективностью и продолжающий разъяснять, что критерием профессионализма журналиста является — нет, конечно же, не «вражда» или «ненависть», а всего лишь «недоверие» к власти. И не к власти «вообще», а к той самой конкретной власти, которую в зависимости от обстоятельств (в первую очередь цели и аудитории) олицетворяет собой то «плешивый мальчик», то «уважаемый Владимир Владимирович».
Ведь Познер, как и многие другие «рукопожат- ные либералы», страдает в стране, в которой его держит, по его словам, только работа, — то есть, по всей вероятности, приносимые ею деньги и власть, которые они не могут получить ни в одном другом месте мира.
В котором они, как показала практика, никому не нужны и не интересны.