Хлопнув дверцей, я выскочила из машины. Нет, это невыносимо! Свежий воздух оказал положительное действие и на возбужденные нервы, и на несколько привядшее воображение. В машину я вернулась с целой кучей предположений.

— Выкапывали клады в лесной чаще. Проводили встречи с партнерами-контрабандистами на отдаленной границе. Собственноручно изготовляли очередные кошмарики. Организовали нападение на богатого коллекционера. Убили парочку конкурентов. Ограбили музей…

— Ты очень недалека от истины. Если им и в самом деле понадобилось заняться чем-то из твоего перечня, например заменить оригинал на копию, подменить икону в какой-нибудь церкви, в общем, сделать что-то в этом роде…

— …то и в самом деле им надо было избавиться от слежки. Не дура, понимаю. Сделать крупную покупку лучше в спокойной обстановке. И прикончить неудобного свидетеля тоже. Но неужели нельзя было незаметно скрыться на короткое время? Зачем предпринимать хлопотную и дорогостоящую аферу с переодеванием, рискуя к тому же, что я и фальшивый муж можем о чем-нибудь догадаться?

— А ты представь, что исчезнуть из поля зрения милиции им требовалось на длительное время, что у них накопилось много неотложных дел, что они не могли примириться с мыслью о потере не только того, что уже было наготовлено, но и о наклевывающихся очень выгодных сделках…

— …миллионы на расстоянии вытянутой руки, а взять их нельзя. Понимаю. Даже если их возьмут, даже если что-то купят, переправить все равно не смогут, ведь за каждым шагом следят, даже связаться с шаманом и то не смогут. А заниматься всем этим обязательно Басеньке с мужем и Паляновскому?

— За другими тоже следили, к тому же эти составляли центр всей аферы. Наверняка другие тоже пытались отвязаться от слежки, но удалось только этим. В значительной степени благодаря тебе. Три недели напряженного труда — и почти все сделано.

— Что именно?

— Наконец-то они смогли увидеться с людьми, встреча с которыми откладывалась многие месяцы. Благодаря этому получили ряд очень ценных вещей. И договорились с людьми, едущими за границу…

— Сообщниками?

— Не обязательно. Могли быть нормальные честные люди, их умолили оказать услугу, например, тому самому несчастному эмигранту. Нет, преступники были заинтересованы как раз в том, чтобы переслать вещи с людьми, ничем себя не запятнавшими, чтобы в таможне к ним не придирались.

— Понятно. Ведь любой, замешанный в контакты с членами шайки, сразу становился подозрительным и брался на учет.

— Именно. А им предстояла очень большая работа, так как предполагалось вывезти за границу все имущество и свернуть деятельность своего предприятия. Ты даже не представляешь, какую грандиозную работу они провернули за три недели. Всю Польшу изъездили вдоль и поперек…

— …и при этом избегали пользоваться гостиницами и самолетами, чтобы не предъявлять документы, если не было фальшивых, — подхватила я. — Ночевали у знакомых. В Кракове приобрели картину, в Познани договорились с выезжающей в Париж бабусей…

— Да, что-то в этом роде. А самое главное, встретились с человеком, в распоряжении которого находились остатки баронского сокровища. Вот уж его они должны были изо всех сил беречь от бдительного взора нашей милиции. На встречу с ним могли идти, только будучи совершенно уверены в отсутствии слежки.

— А после вторичного переодевания хотели тем же заняться?

— Ты сама как думаешь?

— Я думаю, что на сей раз они собирались смыться. Закончить оставшиеся мелочи и бежать в синюю даль. Причем сделать это без особой нервотрепки, зная, что никто за ними не следит, а милиция засела в кустах вокруг их дома и сторожит подставных лиц. Так?

— Вот видишь, как легко обо всем догадаться, стоит только немного подумать.

— А комод?

— Что ты хочешь сказать?

— Погоди, тут у меня что-то не сходится. Скажи, я правильно догадываюсь — комод как-то связан с их мифическим шефом?

— Может, и правильно.

— А мифический шеф у меня ассоциируется с брильянтами. Правильно?

— Не знаю, может, и правильно.

— Ну вот и непонятно, при чем тут я. Какова моя роль? Почему меня не отстраняют? Наверное, из-за тебя. Если ты не шеф… Может, это ты подменил брильянты? Милиция знает о нас с тобой… Милиция знает… Не может же она рассчитывать на то, что я пожалуюсь тебе на тяготеющее надо мной подозрение и ты из любви ко мне помчишься в ближайший комиссариат, признаешься во всем и тем самым снимешь подозрение с любимой женщины… Нет, если серьезно, как ни крути, но ты оказываешься замешанным в это дело, а я так и не знаю, какова моя роль — ловушки, приманки или угрызений совести?

— А может, тебя отпустили вовсе не из-за меня, а ради тебя самой?

— Поясни.

— Тебе не нравится находиться под подозрением, и ты сделаешь все, чтобы снять его с себя.

— Как же я это сделаю?

— Ты уже довольно много знаешь. Сама призналась, что кое-какую информацию подбросили капитан и полковник. Видимо, они надеются, что ты сумеешь сопоставить факты и сделать соответствующие выводы. Ведь в твоем распоряжении фактов больше, чем у них.

— Как-то до сих пор ничего не получается, сам видишь, выводов кот наплакал. И какое он имеет право меня подозревать? На кой черт я сама себе подбросила в чай ключ от тайника?

— Так ведь ты его оттуда извлекла, и больше никто его в чае не видел.

— А! Так вот почему капитан так рассердился! Ну хорошо, а взломщик? Ведь дом находился под наблюдением, так видели его или не видели стражи порядка? Если сидели в засаде, должны были видеть. И еще того, кто подбросил ключ в банку с чаем, а сделано это было в самый последний момент, ведь чаем мы с мужем пользовались постоянно. Капитан отругал меня за то, что в подвале было оставлено незапертым окно. Меня отругал, а сами, выходит, опять прошляпили того, кто в него пролез? Или к тому времени уже сняли наблюдение?

— Возможно, и сняли. Зачем им за вами наблюдать, когда они узнали, что вы не настоящие Мацеяки?

— Выходит, я ничем не могу доказать, что подбросил ключ кто-то другой, и меня можно безнаказанно обвинять в краже брильянтов?

— Да, можно.

Я помолчала, стараясь собраться с мыслями, а потом решительно заявила:

— Ну нет, я не согласна! Сделай что-нибудь!

Марек весело рассмеялся.

На обратном пути, проклиная контрабандистов, шаманов и все брильянты мира, бесконечно уставшая от тяготевших надо мной подозрений и постоянной необходимости думать, рассуждать, дедуцировать и сопоставлять факты, я потребовала:

— Едем в Сопот! Немедленно! Завтра же… нет, послезавтра. Раз полковник так охотно согласился меня отпустить туда, может, там что-нибудь интересное случится?

Я всегда отличалась особым талантом делать самые невероятные предположения в недобрый час…

* * *

Номер с видом на море я выбирала сама. Когда обнаружила, что он еще и с видом на улицу, было поздно менять на другой, все оказалось занято. Пришлось примириться с шумом машин, которые всю ночь напролет подъезжали и к нашей гостинице, и к соседнему «Гранд-отелю».

Девушку из соседнего номера я впервые увидела лишь на четвертый день нашей идиллии. Я вышла из номера в тот момент, когда она как раз запирала свою дверь. Заперла, взглянула на меня и пошла к лестнице. Разумеется, я на нее тоже взглянула и очень порадовалась, что на сей раз имею дело не с каким-нибудь бабником, а с порядочным человеком, для которого внешность — это еще не все.

Девушка была очень красива. Пожалуй, ее следовало бы назвать не девушкой, а молодой женщиной, потому что ей явно было уже за тридцать пять, хотя она выглядела от силы на двадцать пять, и ни один мужчина не дал бы ей больше. Обращали на себя внимание искусный макияж и асимметричные брови, делавшие красивое лицо еще и оригинальным. К тому же у нее были красивые волосы и красивая фигура — стройная, гибкая, какая-то пружинистая и ловкая. Что-то в девушке мне показалось знакомым, связанным с какими-то неприятными воспоминаниями, хотя готова поклясться, я видела ее впервые. Мне хватило ума не говорить о ней с Мареком. Вечером же этого дня она попалась мне навстречу второй раз. Мы с Мареком спускались на ужин, как всегда немного запаздывая, а она поднималась к себе. Столкнулись мы на лестничной площадке. Я не унизилась до того, чтобы проверить, какое впечатление она произвела на моего спутника, мне вполне достаточно было видеть, какое впечатление он произвел на нее. Быстрый взгляд на него, потом сразу на меня… Красноречивый взгляд, понятный любой женщине. Смешанные чувства овладели мной.

— Очень интересно подведены глаза у той девушки, — сказал Марек, усаживаясь за стол. — Ты заметила? Теперь такая мода?

Очень довольная, я только кивнула. Камень свалился с сердца. Ведь он замечал абсолютно все, и хорошо, что сам заговорил о красотке. Было бы хуже, если бы промолчал…

— У нее разные брови, и она правильно делает, что подчеркивает это, — разъяснила я. — Небанально и пикантно. А глаза и в самом деле искусно подведены. Пока я не заметила в ней ни одного изъяна, чтобы заострить на нем твое внимание. Разве что возраст… Она намного старше, чем кажется.

— А ты откуда знаешь? Вы знакомы?

— Нет, первый раз ее вижу и не знаю, кто она. Знаю только, что занимает номер рядом с нашим. А возраст… Женщина всегда определит возраст другой.

— Выглядит она на двадцать восемь, — заметил Марек, — но мне тоже кажется, что она старше. Года тридцать два…

— Все тридцать пять, — безжалостно парировала я. — Или даже шесть. Можешь мне поверить.

Больше мы о девушке не говорили, у нас были более интересные темы.

На следующий день, однако, мне пришлось убедиться, что она Марека приметила, о чем свидетельствовало множество вроде бы мелких, но весьма убедительных фактов. С самого начала я знала, что Марек должен нравиться женщинам, что наиболее агрессивные и самоуверенные будут всячески ему навязываться, и была готова к этому. Оказалось, не вполне. Вот, например, из-за этой язвы сразу же начала нервничать…

В этот вечер она тоже пришла на ужин с опозданием. Под конец ужина, как обычно, составилась компания для игры в бридж. За одним столиком уже начали играть, для второго подбирали партию.

— Может, вы? — обратился к нам с Мареком известный композитор, заядлый бриджист. Я собралась отказаться, но Марек не дал мне слова сказать и принялся уговаривать:

— Сыграй! Ты же бридж любишь, а не играла давно. Наверняка тебе хочется.

Тем временем друг композитора пригласил деву, она согласилась, так что от нас требовался только один человек.

— А ты? — спросила я Марека.

— А я с удовольствием поболею за тебя, вообще больше люблю наблюдать за игрой, чем играть. Сыграй!

Я не знала, на что решиться. Может, лучше не испытывать судьбу и держаться подальше от искусительницы? Вот еще, не хватало спасаться бегством. Ишь, как смотрит, думает, испугаюсь! Или все-таки лучше и в самом деле увести Марека подальше? Не будить лихо, пока спит тихо? Но есть и другая пословица: волков бояться — в лес не ходить.

— Но как же ты?

— Говорю же, с удовольствием поболею. Сыграй, ну что ты упрямишься?

Ох, что-то уж излишне рьяно он меня агитирует. Неспроста это… Я уже совсем было решила отказаться, но композитор вцепился в меня, как клещ, пришлось согласиться.

Мы сели за стол, моим партнером оказалась девушка. Джентльмены против дам… Марек принес стул и сел рядом со мной. Чего, собственно, я на нее так взъелась? Ведь пока она мне ничего плохого не сделала, а иметь претензии к человеку только из-за его внешности глупо.

— Обдерем мужчин? — добродушно предложила я ей.

— Охотно! — ответила она, мило улыбаясь одним краешком губ, тоже как-то асимметрично. Похоже, асимметрия — главная отличительная черта этого красивого лица.

Естественно, в карты я смотрела лишь краем глаза, основное внимание уделяя не игре, а партнерше. Играть она умела, в этом не было сомнения, и мы бы действительно ободрали мужчин, если бы не досадная случайность. Приготовившись сбросить мелкую карту, дева держала ее в руке, а сама о чем-то задумалась. Противник нам попался нерешительный, он долго колебался, надо ли импасировать под даму или нет, импас не имел никакого смысла, и все говорило о том, что импасировать он не станет. Я сама в таких случаях обычно держу в руке приготовленную для сброса мелкую карту. И вдруг противник решается импасировать и кладет валета. Дева, не глядя, бросает на него заготовленную карту и спохватывается уже в тот момент, когда карта коснулась стола, обратно не возьмешь!

— Ох! — изображая испуг, дева грациозным жестом прикрыла рукой лицо и набросилась на партнера: — Вы не должны были импасировать! — И мне: — Прошу извинить, мне так неловко…

— Ничего страшного! — отвечала я, смеясь со всеми остальными. — Я знала, вы положите ту карту, которую заготовили, потому что на стол не смотрели. Я сама так всегда поступаю. Не огорчайтесь, мы все равно их обыграем.

— Какие нахальные бабы нам попались! — воскликнул в притворном ужасе композитор.

Грациозный жест партнерши позволил мне, наконец, обнаружить изъян в ней — два кривых ногтя, на среднем и безымянном пальцах правой руки. Благодаря искусному маникюру этот недостаток не бросался в глаза. Боюсь, двух кривых ногтей мне не хватит для того, чтобы опорочить красотку в глазах Марека.

А с ним вдруг с этого момента стало твориться что-то непонятное. До сих пор сидел себе спокойно и болел, а тут вдруг кинулся за ней ухаживать. Сигаретку зажег, кофеек заказал, пепельницу пододвинул, отодвинув от меня!! И вообще, так расточал свою заботливую обходительность, что глаза бы мои не глядели! Гораздо больше заботился об этой кикиморе, чем обо мне. А она ведь не знала, из какой он породы, не знала о самой толстой базарной торговке и принимала знаки его внимания Бог знает за что. Я лично о торговке знала и приняла бы спокойно Марековы выходки, будь эта гадюка сирой и убогой. Тогда, глядишь, она бы вызвала в моем сердце жалость, но тут! Ничего, кроме яростного протеста, не зародилось в моем сердце, которое ужалила ядовитая змея… ревности.