Они оставили мертвую и пошли очень быстро, почти бегом, удаляясь из аллеи. Им надо было смешаться с толпой. Малеткин был в панике. Василий правой рукой придерживал его на ходу за локоть, крепко и уверенно ведя в нужном направлении. Человек из выборгского КГБ все еще был нужен Талейникову, так как ему необходимо было отправить сообщение, которое не попало бы под контроль КГБ. У Василия практически не оставалось времени для составления шифровки Скофилду. Через несколько минут старик Миковский будет уже на своем рабочем месте и может сказать что-то лишнее посторонним, объясняя свое возвращение на работу.

– Давай зайдем, – сказал Василий, продолжая прижимать платок к ране на шее. – Всего пара минут… Выпьем чего-нибудь, придем в себя.

– Да, это было бы неплохо. Бог мой, я не могу успокоиться. Она убила себя! Кто она была? – Малеткин тараторил без остановки.

– Она была человеком, который сделал ошибку. Теперь ты не сделай еще одну.

Кафе было переполнено. Они заняли места за столом рядом с двумя пожилыми женщинами. Те не обратили на них никакого внимания.

– Сунься к администратору и попроси что-нибудь для перевязки. Скажи, что твой приятель выпил лишнего и немного поранился.

Малеткин пытался возразить, но Василии настаивал:

– Это ведь очень просто. В таких местах подобное случается часто.

Когда предатель ушел, Талейников перевернул платок чистой стороной к шее и на лежащей перед ним салфетке начал составлять шифровку для Беовулфа Агаты.

Он продолжал писать плотные ряды цифр, когда вернулся Малеткин с бинтом и пластырем. Принесли выпивку – Малеткин заказал три порции. Василий продолжал писать.

Спустя восемь минут он закончил, свернул салфетку пополам, быстро, но крупно и разборчиво переписал цифры и протянул шифровку Малеткину.

– Это сообщение нужно отправить в Хельсинки. Адрес здесь сверху: название отеля и имя адресата. Я хочу, чтобы оно пошло по белой линии, которая используется для коммерческих сообщений, и чтобы перехват был исключен.

Глаза помощника округлились.

– Как ты это представляешь себе? Я не могу этого сделать.

– Тем же способом, каким ты передаешь информацию нашим друзьям в Вашингтоне. Ведь ты же знаешь расписание перехватов, мы все защищаемся от самих себя. В этом мы преуспели.

– Но эта связь идет через Стокгольм, мы избегаем Хельсинки! – Малеткин нервничал.

Он приучился соблюдать осторожность. От выпитой водки его лицо раскраснелось. Он осмелел и продолжал настаивать на том, что не может воспользоваться другой линией. Захмелев, он даже не заметил, что выдал себя, проболтавшись о шведском канале. Но Василия не устраивал Стокгольм. Это означало, что сообщение станет доступно американцам. Был еще один вариант, и Василий решился предложить его предателю.

– Как часто ты бываешь здесь, на Литовском проспекте, на служебных совещаниях?

– Не часто. За весь прошлый год я был здесь всего три или четыре раза.

– Тогда ты вполне можешь заглянуть туда сейчас, – сказал Василий.

– Туда?! Ты что, потерял голову?

– Это ты потеряешь свою, если не сделаешь так, как я говорю. Не переживай, приятель. Твоя должность дает тебе преимущества, и надо уметь ими пользоваться. Скажешь, что должен отправить срочное сообщение человеку из Выборга в Хельсинки по белой линии, без контроля. Кстати, не забудь принести мне копию шифровки.

– А если они запросят Выборг?

– Кто из дежурных офицеров связи сунет нос в это дело? Ведь ты заместитель начальника управления и лично присутствуешь на передаче.

Малеткин нахмурился.

– Но вопрос может возникнуть позже. Потребуют объяснений…

Василий улыбнулся и, придав голосу загадочности, будто намекая, произнес:

– Поверь мне на слово, парень, когда ты вернешься в Выборг, для тебя не будет уже ничего невозможного. Ты сможешь отдать любой приказ кому потребуется.

Предатель засмеялся.

– А где я смогу передать тебе контрольную копию? Где мы встретимся и когда?

Талейников перевязал шею, затем ответил:

– Переночуешь в "Европейской". Знаешь такую гостиницу на улице Бродского? Я разыщу тебя там.

– Но они ведь потребуют предъявить документы.

– Непременно сделай это! Служащему КГБ, без сомнения, предоставят лучший номер… и лучшую женщину, если захочешь, конечно.

– Но и то и другое требует денег.

– Ну, это уж моя забота, – весело сказал Талейников.

* * *

Когда Василий прошел через мраморный вестибюль в западное крыло, где находились служебные помещения, волнующий трепет охватил его. Нагрянули воспоминания тех лет, когда он подолгу засиживался в этих стенах, стараясь проникнуть в тот мир, о котором имел очень смутное представление. Он не преувеличивал, когда сказал Зосе, что именно здесь он получил свою самую главную подготовку, ту, что не могла сравниться со всеми премудростями, которым он обучался в Москве и Новгороде.

Ему не терпелось узнать, поможет ли теперь старая школа розыска и насколько оперативен окажется его старый учитель. Если семья Ворошиных связана с новым поколением Матарезе, то никаких данных о ней в секретных источниках не может быть. Это Василий знал точно. Может, что-нибудь есть здесь? Дореволюционные и послереволюционные архивы библиотеки имени Салтыкова-Щедрина богатейшие, может быть, лучшие в России. Ворошины были не обычным семейством – свидетелями колоссального катаклизма в истории страны, не участниками, конечно, но пострадавшими от социальных перемен, возвестивших начало нового мира и потрясших до основания благополучие представителей старого. Да, архивы изобильные, надо уметь в них ориентироваться, потребуется время и мастерство. Предстоит поискать нужные сведения!

Он свернул налево по коридору, по обе стороны которого тянулись застекленные двери. Последняя оказалась освещена. Это и был кабинет Миковского, принадлежавший архивариусу вот уже более четверти века.

Василий медленно подошел к двери и постучал. На фоне освещенной стеклянной филенки показалась темная фигура, дверь приоткрылась, и на пороге появился Ян Миковский. Его лицо все еще было красным от холодного ветра, глаза за очками в тонкой оправе смотрели вопросительно и с испугом. Он быстро отступил, дав Василию пройти в комнату, и плотно закрыл дверь.

– Василий Васильевич! – Тихий голос старика, почти шепот, оборвался. Старый учитель протянул руки, желая заключить своего молодого друга в объятия. – Никогда не думал, что увижу вас снова. – Он отступил назад и замолчал. Похоже, он все еще не оправился от вечерней прогулки.

– Не нужно беспокоиться, все идет хорошо, – проговорил Талейников.

– Но почему таким образом? К чему вся эта секретность? Эти перебежки с места на место? Как мне понимать вас? Ведь из всех людей в Советском Союзе вы… Когда вы были в Риге, то никогда не заезжали ко мне, хотя это было почти рядом, но я слышал от других, что вы достигли больших успехов, высокого положения и авторитета.

– То, что мы не встречались в те дни, оказалось к лучшему. Я ведь говорил вам об этом по телефону.

– Я никогда не мог понять этого!

Чертова предосторожность, подумал Василий. Он знал, что в те времена ученый сильно пил, глубоко переживая смерть жены. И если бы начальник управления КГБ по Риге в тот период встретился с ним, то окружающие могли неадекватно расценить их контакт.

– Но теперь это уже не важно, – заметил Миковский. – То время было очень тяжелым для меня, как вы, наверное, знаете. Но иногда случается, что людей приходится предоставлять самим себе: они должны побыть в одиночестве, даже без старых друзей. А теперь совсем другое дело! Что с вами случилось?

– Это очень длинная история, и я постараюсь рассказать вам все, что могу. Я должен рассказать, потому что нуждаюсь в вашей помощи. – Василий огляделся. На углу стола он заметил плитку и старый чайник. Наверное, это были все те же плитка и чайник. – Ваш чай по-прежнему самый лучший в Ленинграде?.. В таком случае, может, заварим чайку?

Прошло добрых полчаса, пока Талейников рассказывал, а его старый приятель, сидя в кресле, слушал. При первом упоминании имени князя Андрея Ворошина старик никак не прокомментировал услышанное, хотя было заметно, что ему есть что сказать. Когда рассказ был закончен, архивариус заговорил:

– После революции имение Ворошиных было конфисковано, хотя и при Романовых этот род подвергался всяческим гонениям. Николай и его брат Михаил обвиняли Ворошиных в том, что те якобы разграбили весь север России и в свою пользу "контролировали" морские перевозки. И, разумеется, после революции князь был приговорен к уничтожению уже большевиками. Надеждой Ворошиных был Керенский, но она рухнула с падением Зимнего дворца.

– А что случилось с Ворошиным?

– Он, как я уже сказал, был приговорен новой властью к расстрелу. Его имя встречалось в расстрельных списках. Но если мне не изменяет память, ему удалось бежать. По-моему, я натыкался на его фамилию в перечне тех, кто исчез.

– А почему вы запомнили это? Ведь многие были приговорены к расстрелу и многим удавалось бежать. Почему именно на Ворошиных остановилось ваше внимание?

– Их невозможно забыть по многим причинам. Ведь не каждый день русский царь называл своих дворян мздоимцами и ворами и пытался так или иначе уничтожить их. Отец и дед князя занимались торговлей рабами, были связаны с Китаем и Африкой и соответственно с американским Югом. У них были большие капиталы в Имперском банке, они великолепно и с пользой для себя манипулировали огромными суммами и преуспели в разорении многих семейств. Говорят, что когда Николай II тайно удалял Андрея Ворошина от двора, то якобы сказал ему: "Если в один трагический день Россия и станет добычей каких-нибудь вселенских маньяков, то это случится только благодаря таким людям, как ты. Это вы помогаете им держать нас за горло". Разговор этот состоялся за несколько лет до революции.

– Вы сказали "тайно удалял его". Почему тайно?

– В то время не было принято демонстрировать разногласия в среде аристократов. Николай понимал, к чему это может привести.

– У Ворошина были сыновья?

– Я не знаю, но могу предположить, что – так или иначе – да. У него было много женщин.

– А что стало с собственной семьей?

– Опять-таки в документах ничего конкретного мне не попадалось, но можно догадаться, что они погибли. Как вам самому известно, трибуналы были не особенно разборчивы в отношении женщин и детей. Члены семей, конечно, могли покидать Россию. Не все в ЧК брали на себя смелость мочить руки в их крови, поэтому кое-кому из дворян было разрешено уехать. Но, я думаю, не Ворошиным.

– Но мне хотелось бы это знать более определенно.

– Я понимаю, что вам хотелось бы проследить связь между семьей Ворошиных и этой новой армией Матарезе. Но мне все-таки кажется, что они все погибли, включая и самого князя, так как за все те годы, пока существовало белое движение, нигде не всплыло на свет имя Ворошиных, а ведь князь был не из тех людей, что тихо сидели бы на месте. Очаги сопротивления возникали повсеместно и во множестве, враги революции нуждались в огромных суммах. Заграница субсидировала контрреволюционеров. Ворошина всюду приняли бы с распростертыми объятьями, и о его вкладе в белое дело стало бы тотчас известно. Нет, Василий, скорее всего он погиб.

Талейников слушал старого ученого, стараясь найти противоречия или логические несоответствия в его рассказе. Он подошел к столу и налил себе еще чаю.

– Если только он не потребовал, чтобы его имя нигде не упоминалось, то есть сам пожелал остаться анонимным участником белого движения… – заметил Василий. – Его капиталы могли быть тайно переведены в другую страну, например, в Рим, Геную. Тогда, конечно, никакой связи с белым движением здесь нет…

Миковский подался вперед, оживившись.

– Вы же сказали, что Матарезе обеспечивают найм на убийства определенных людей. То есть, другими словами, белое движение могло быть и ни при чем. Ибо уничтожать надлежало тех, чья смерть воспринималась бы в контексте мести самого Гильома де Матарезе, да? Тогда Ворошин с его личной местью ни при чем. Наоборот, он не прошел бы мимо возможности пристроить свои капиталы вместо того, чтобы отдать их на благо какой-нибудь политической организации. Он был прагматик.

Василий замер, потрясенный. Его осенила догадка.

– Вы только что сказали, что он был очень практичным человеком, не так ли? И не стал бы финансировать кого-то, кто не вкладывал бы деньги в дело, в оборот? Значит, он обязательно нашел бы способ связаться с теми, за кем будущее, нашел бы, во что вложить богатство, чтобы обратить это все в прибыль?

– Не исключено, – согласился Миковский. – Я шел по неверному пути, предположив, что он удрал после революции. Я искал в другой плоскости, пытаясь увязать деятельность Ворошина с белым делом. Но ведь он мог покинуть Россию еще до революции, спасаясь от царского гнева, а не от наказания большевиков. Возможно, он переменил имя… Хотя все же имя его было в списках подлежавших расстрелу.

– Но ведь вы сами не очень уверены, что встречали его фамилию позже, то есть среди тех, над кем приговор был приведен в исполнение. Значит, хотели расстрелять, поскольку из дворян, но не обнаружили его. Может, в таком случае он был уже далеко за пределами России? А теперь вернемся в наше время. Зачем, по-вашему, я здесь?

– Архивы периода революции? – догадался Миковский.

Талейников кивнул:

– Я должен их просмотреть.

– Легко пожелать, да сложно осуществить. На запрос о вторжении в архивы требуется разрешение Москвы.

– Помните, вы когда-то рассказывали мне, что в архивах времен революции и гражданской войны полно самых разных сведений и материалов? Чуть ли не репортажей с места событий. Что ученые предложили свидетелям фиксировать все происходящее, даже обыденные мелочи, так как понимали уникальность исторического момента… Так вот, я должен видеть эти архивы, эти записи из глубины времен. Какова процедура получения разрешения?

– Это делается через министерство культуры в Москве. Они дают разрешение, и из ленинградского отделения министерства присылают человека с ключом от нижних комнат, то есть от подвальных хранилищ. Здесь в библиотеке у нас ключа нет.

Василий помолчал.

– А этот человек с ключом, он что, тоже архивариус?

– Нет. Он просто человек с ключом.

– И как часто делаются запросы и даются такие разрешения?

Миковский нахмурился.

– Не очень. Раз, ну, может, два в месяц.

– Когда был последний случай?

– Где-то три недели назад. Историк из Жданова проводил какие-то доследования.

– А где он работал с бумагами? Где читал?

– Для этого есть специальная комната. Из нее ничего нельзя выносить…

Талейников поднял руку, прерывая учителя:

– Кое-что вынесли! Случайно, но вынесли. А потом вернули это вам, чтобы ни у кого не было никаких неприятностей. И теперь эти бумаги нужно срочно положить на место. Поэтому ваш звонок в ленинградское отделение будет более чем уместен.

* * *

Человек появился спустя двадцать одну минуту, его лицо пылало от холодного ветра.

– Ночной дежурный сказал мне, что это очень срочное и важное дело, – сказал он, открывая портфель и доставая ключ.

– К тому же весьма неординарное. Это почти криминал. У нас всегда был порядок в этих делах, – проговорил Миковский, вставая из-за стола. – Но раз вы здесь, мы имеем возможность уладить этот инцидент без лишнего шума. – Старик достал из стола большой конверт. – Мы, наверное, уже можем идти вниз?

– Это как раз тот материал? – спросил посыльный.

– Да, – спокойно ответил Миковский, ничего не подозревая.

– Какой материал? – Талейников почти кричал. Человек выдал себя. Однако он мгновенно понял это, швырнул ключ в портфель, и его рука потянулась к поясу. Василий среагировал быстрее: он рванулся вперед, схватил "посыльного" за руку, выворачивая ее вверх и назад. Человек лег на пол, повинуясь приказу.

– Лежать! Ты ляпнул кое-что лишнее! – прокричал Василий. – Никакой дежурный не будет сообщать простому посыльному содержание обычного дела! Перро ностро чиркуло! На сей раз обойдемся без всяких ампул! И без оружия. Наконец-то я поймал тебя, солдат! Во имя своего корсиканского бога ты скажешь мне все, что я хочу знать!

Человек что-то пробормотал по-немецки, его губы растянулись, языком он проделал какую-то манипуляцию во рту. Ампула, находившаяся где-то в полости рта, треснула – последний вздох, резкие судороги… и все было кончено.

– Позвоните в министерство! – сказал Василий потрясенному ученому. – Скажите дежурному, что разложить все бумаги на места будет сложным занятием и потребуется несколько часов на восстановление порядка.

– Я не понимаю… Ничего!

– Дело в том, что они прослушивают телефон отделения министерства культуры. Этот человек перехватил настоящего посыльного с ключом. Он просто бросил бы этот ключ здесь, но сначала убил бы нас обоих. – Василий расстегнул пальто на трупе и, подняв рубашку, заголил грудь покончившего с собой. Голубая зубчатая окружность была четко видна на его груди. Опять оно, это кольцо! Принадлежность к кругу Матарезе!

* * *

Старый ученый достал с верхней полки металлического стеллажа две папки и протянул их Талейникову. Объемистые семнадцатый и восемнадцатый тома предстояло просмотреть на предмет упоминания фамилии Ворошина. Управиться надо было как можно скорее.

– Задача намного упростилась бы, если бы это были московские архивы, – заметил Миковский. – Там есть общее описание, тематическое индексирование плюс указатель к каждой папке.

Спустя минут двенадцать он уверенно произнес:

– Это здесь.

– Что?

– Все криминальные моменты из жизни князя Ворошина.

– О его расстреле?

– Не совсем. О его жизни, о жизни его предков, точнее отца и деда, и перечень преступлений, а также последствий их деятельности.

– Дайте мне посмотреть.

Да, там действительно было записано многое, что касалось жизни этой семьи. И отец и дед князя представали с пожелтевших страниц далеко не агнцами, особенно отец, повинный в разорении многих и отличавшийся безнравственностью и железной хваткой. Отпрыска своего он отправил на юг Европы, в надежде обеспечить ему хорошее образование.

– Молодой князь провел около пяти лет в довольстве и комфорте, – сказал Миковский.

– Где? – почти выкрикнул Талейников.

– Что где? Вы о чем?

– Куда именно его послали учиться? Миковский перевернул страницу.

– В Крефельд. Университет города Крефельда. К северо-западу от Дюссельдорфа, если я не ошибаюсь.

– Тот негодяй, что завладел ключом, тоже говорил по-немецки! – обрадовался Василий. – Так значит, это в Германии…

– Что именно?

– Новый облик и содержание Ворошина сформировались в Германии. Читаем дальше.

Они листали пожелтевшие страницы, исписанные твердым, разборчивым почерком. Князь провел три года в Крефельде и два года в Дюссельдорфе, где установил тесные связи с крупными немецкими промышленниками.

– Думаю, – заметил Талейников, – что его следы должны привести нас в Эссен. Мне пришло это в голову в связи с именами людей, которые поддерживали отношения с князем: Густав фон Болен-Гольбах, Фридрих Шотт и Вильгельм Габернихт – представители военной промышленности Германии. Эти связи навели нашего Ворошина на мысль о том, куда выгоднее всего вложить средства. Война в Европе, освоение или разработка новых видов вооружения. Он мог стать совладельцем таких промышленных компаний.

– Думаете, заводы Круппа?

– Или Верахтена, соперника Круппа. Ворошин мог изменить фамилию. Ведь в тот период была полная неразбериха: война да еще революция в России. Исчезнуть из виду было легко, а знакомства в Германии давали ему хороший шанс осуществить свой замысел…

– А вот здесь сказано о его уничтожении, – прервал Василия Миковский, продолжая листать страницы. – Так что, боюсь, ваша теория не выдерживает критики.

Талейников углубился в текст. Материалы, изложенные на пяти страницах, содержали подробное описание пожара в имении князя Андрея Ворошина. Далее шла констатация смерти его жены, двух сыновей, обеих невесток и дочери. Все вместе погибли после полудня 21 октября 1917 года в пылавшей усадьбе на берегу реки Славянки. Подробно описывалась стрельба из винтовок и пулеметов по людям, находившимся в комнатах большого дома, а затем и пожар, после которого ничего не осталось, кроме обгоревших руин особняка.

Это описание вызвало у Василия воспоминания о зеленых холмах Порто-Веккьо и развалинах виллы Матарезе. Там тоже все закончилось грандиозным пожаром.

– Я должен возразить, – обратился он к Миковскому. – Это было не уничтожение по приговору революционного суда, то есть хочу сказать, что никакого уничтожения не было вообще.

– Я понимаю, – согласился Миковский, – революционного трибунала не было, не было и суда или какой-либо аналогичной процедуры, но хочу вас уверить, результат тот же.

– Но здесь нет никаких результатов, нет очевидцев и нет доказательств смерти! Одни только мастерски описанные сцены пожара и обгоревшие руины. Этот материал – просто-напросто фальшивка.

– Василий Васильевич! Ведь это все-таки архивы, здесь каждый документ выверен учеными… в свое время…

– Значит, кого-то из этих ученых купили. Я допускаю, что громадное имение было сожжено дотла, но этим не должно ограничиваться. Описание обстоятельств, – Талейников перевернул несколько страниц назад, – невероятно подробное: фигуры с пулеметами, лупившими по окнам, вооруженные люди на крышах, убегающая прислуга, взрывы, начавшиеся с кухни… все это какая-то ерунда. Масса деталей, чтобы отвлечь внимание от основного. Отсутствует главное, а именно: кто, когда, по приказу номер какому проводил экзекуцию? А может, все вообще сочинено, чтобы убедить нас, что все погибли и ничего не осталось.

– Согласен, – произнес Миковский, на минуту подавленный описанием деталей и вообразивший зверства красных.

– На деле это сплошная липа. Во всех материалах, которые мы только что просмотрели, при описании демонстраций или штурма вокзалов, захвата имений всегда присутствуют такие фразы, как "эту колонну возглавлял товарищ такой-то", "подавление вражеского сопротивления проводил отряд под командованием, например, товарища Бланка". Как вы сами говорили недавно, эти материалы составлялись с обязательным указанием фактов и имен, записывалось буквально все – для будущего подтверждения или опровержения. Хорошо. Давайте прочтем еще раз. – Василий пролистал страницы. – Здесь есть ненужные подробности, отмечена даже температура воздуха, цвет неба, одежда людей, но нигде нет упоминаний о том, кто проводил операцию и кто руководил этой акцией. Упоминается только фамилия Ворошиных, других фамилий нет.

Ученый водил пальцем по строкам, глаза его бежали по тексту, а рот приоткрылся от удивления.

– Да, вы правы. Чрезмерное количество мелких деталей камуфлирует отсутствие основной специфической информации.

– Так делается всегда в подобных случаях, – медленно произнес Талейников. – "Уничтожение" семьи Ворошиных – чистая мистификация с поджогом усадьбы или просто вымысел на бумаге. В действительности этого никогда не было.