Пересохший рот. Отраженные блики воды на изнанке тростниковой крыши. Вечерний свет, красный и густой. Грубое вязаное покрывало на теле. Слабый скребущий звук — мышь поблизости? человек поодаль? Боль, много боли, не острой, но глубокой и стойкой, тело наполнено болью: палец, ухо, рука, голова, желудок, затрудненное от боли дыхание. Усталость, нет сил находиться в сознании и ощущать боль. Страшная слабость, голодная резь в животе, пересохший от жажды рот. Но при этом чувство облегчения: он в руках людей, не желающих ему зла. Где он — неизвестно, но точно не с Геншедом. Работорговец умер. Шардик убил Геншеда, и Шардик тоже умер.

Обитающие здесь люди — которые, кто бы они ни были, потрудились уложить его в постель — наверняка оставят его у себя на какое-то время. Что будет дальше, он понятия не имел, будущее в воображении не рисовалось совсем. Он наверняка в руках йельдашейцев. Раду поговорил с офицером. Возможно, его не убьют — не только потому, что Раду поговорил с офицером, а еще и потому, что он такой слабый, беспомощный и изнуренный страданиями. Смутная надежда, сродни интуитивному детскому представлению о правильном и неправильном. В своих телесных страданиях Кельдерек видел некоего рода залог неприкосновенности. Как с ним поступят, он не знал, но почти не сомневался, что казнить не станут. Мысли потекли в другом направлении, но следовать за ними недостало сил… кряканье уток на реке… похоже, хижина стоит прямо на берегу… запах дровяного дыма… хуже всего — дергающая боль под ногтем… локоть перевязан, но слишком туго. Все, что от него осталось, напрочь лишено деятельной воли: осколки, сметенные в кучу и брошенные в угол. Шардик умер, звуки, запахи, смутные воспоминания, покрывало колет шею, голова перекатывается с боку на бок от нестерпимой боли, Шардик умер, красные отсветы заката медленно гаснут между стропильных жердей.

Сомкнув веки, Кельдерек застонал и облизал губы, мучимый болью, словно роем назойливых мух. Немного погодя он снова открыл глаза — не из желания увидеть что-либо, а ради временного облегчения, которое принесет такая перемена, прежде чем боль снова возьмет верх и заполнит все тело, — и увидел у кровати старуху с глиняной чашей в руках. Кельдерек слабо показал пальцем на чашу, потом на свой рот. Старуха с улыбкой кивнула и поднесла чашу к его губам. Там оказалась вода. Он жадно выпил до дна и, задыхаясь, прошептал «еще». Старуха, кивнув, вышла из хижины и скоро вернулась с полной чашей. Вода была свежая и холодная — видимо, прямо из реки.

— Бедняжка, тебе очень худо? — спросила она. — Ты поспи, поспи еще.

Кельдерек кивнул и прошептал: «Но я очень голоден» — и только тогда сообразил, что старуха обратилась к нему на наречии, родственном ортельгийскому, и что он машинально ответил на нем же.

— Я с Ортельги, — улыбнулся он.

— Речной народ, как и мы. — Старуха махнула рукой, очевидно показывая в сторону реки.

Кельдерек попытался сказать еще что-то, но она покачала головой, пощупала ему лоб мягкой морщинистой рукой и удалилась прочь. Он погрузился в полудрему — Геншед… Шардик умер… сколько дней назад?.. — а спустя какое-то время старуха вернулась с миской рыбного супа, заправленного неизвестным ему овощем. У Кельдерека едва хватало силы жевать и глотать; старуха накалывала кусочки рыбы на острую палочку и совала ему в рот, разглядывая его раненый палец и озабоченно цокая языком. Он попросил добавки, но она сказала:

— После… попозже… много нельзя поначалу. Поспи сейчас.

— А вы побудете со мной? — спросил он, как ребенок, и старуха кивнула. Он показал на дверь и проговорил: — Солдаты?

Она снова кивнула, и тут наконец Кельдерек вспомнил про детей. Но когда он попытался спросить про них, старуха лишь повторила «поспи-поспи» — и он, утоливший жажду и поевший горячей пищи, с легкостью повиновался и скользнул в сон, как ускользает на глубину форель, вспугнутая рыбаком.

Один раз Кельдерек проснулся в темноте и увидел, что старуха сидит у коптящей маленькой лампы под сетчатым колпаком из тонкого зеленого тростника. Она снова дала напиться, потом помогла справить нужду, не обращая внимания на его смущение и неловкость.

— А почему вы не спите? — прошептал Кельдерек, а старуха с улыбкой ответила:

— Так ребеночек-то у тебя еще не родился, — из чего он заключил, что она, должно быть, деревенская повитуха.

Ее шутка опять привела на память детей, и он умоляюще спросил:

— Дети? Дети-рабы?

Но старуха лишь положила ему на лоб мягкую морщинистую руку.

— Знаете, раньше меня называли Кельдерек Играй-с-Детьми, — пролепетал он.

Потом перед глазами все поплыло — не одурманен ли он каким зельем? — и Кельдерек снова заснул.

Пробудившись, он понял, что время за полдень. Солнце в поле зрения еще не показалось: находилось где-то выше и левее, чем в момент пробуждения накануне. В голове немного прояснилось против вчерашнего, боль несколько поутихла, и он чувствовал себя бодрее и не таким грязным. Кельдерек хотел позвать старуху, но потом осознал, что рядом с кроватью кто-то уже сидит. Он повернул голову и увидел Мелатису.

Он ошеломленно уставился на нее, а Мелатиса вся просияла с видом человека, принесшего дорогому другу ценный и неожиданный подарок. Она приложила палец к губам, но мгновение спустя, поняв, что этого недостаточно, чтобы успокоить Кельдерека, опустилась на колени у кровати и накрыла ладонью его руку.

— Я тебе не мерещусь, — прошептала она, — но тебе нельзя волноваться. Ты очень болен — раны и истощение. Помнишь, как ты был плох?

Кельдерек не ответил, только поднес ее руку к губам. Немного погодя Мелатиса спросила:

— А как оказался здесь — помнишь?

Он попытался помотать головой, но тотчас закрыл глаза от боли, потом с трудом проговорил:

— А где я?

— Тиссарн — рыбацкая деревушка, совсем маленькая, меньше Лэка.

— Она… она недалеко от?..

Девушка кивнула:

— Ты пришел сюда своим ходом — солдаты привели. Не помнишь?

— Вообще ничего.

— Ты проспал тридцать часов кряду. Хочешь еще поспать?

— Нет, пока не хочу.

— Тебе нужно что-нибудь?

Кельдерек слабо улыбнулся:

— Лучше позови старуху.

Мелатиса поднялась на ноги:

— Как тебе угодно. — Потом обернулась через плечо и с улыбкой сказала: — Когда по моем прибытии меня отвели к тебе, ты был весь в крови и грязи — такое впечатление, будто в Тиссарне на такие вещи просто не обращают внимания. Я тебя раздела и вымыла с головы до пят. Тем не менее я позову старуху, если тебе так предпочтительнее.

— Я ни разу не просыпался?

— Она сказала, что усыпила тебя сонным настоем. Я и руку тебе заново перевязала. Они слишком тугую повязку наложили.

Позже, когда начало смеркаться и утки заплескались у берега, усиливая игру бликов на тростниковой кровле (судя по всему, хижина почти нависала над рекой), Мелатиса вернулась, покормила Кельдерека, а потом снова села у кровати. Одета она была по-йельдашейски: в длинный голубой метлан, подвязанный под грудью и свободно ниспадающий до щиколоток. На плече — изящная брошь с эмблемой: саркидские снопы из серебряной филиграни. Проследив за взглядом Кельдерека, Мелатиса рассмеялась, отколола брошь и положила на кровать.

— Нет, я не отреклась от своей родины. Просто это еще одна часть моей истории. Как ты себя чувствуешь?

— Слабость страшная, но боль притупилась. Расскажи мне свою историю. Ты знаешь, что владыка Шардик умер?

Она кивнула:

— Меня водили к его телу на скале. Ну что я могу сказать? Я плакала о нем. Давай сейчас не будем об этом; сейчас для тебя самое главное — отдых и душевный покой.

— Значит, йельдашейцы не собираются меня казнить?

Мелатиса помотала головой:

— В этом можешь не сомневаться.

— А тугинда?

— Лежи смирно, и я все тебе расскажу. Йельдашейцы пришли в Зерай наутро после твоего ухода. Они весь город обшарили в поисках тебя и непременно убили бы, когда бы нашли. Благодарение милостивому богу, что ты уже покинул Зерай.

— А я… я проклинал бога за эту милость. Так их привел Фаррас?

— Нет, Фаррас и Трильд получили по заслугам. Они встретились с йельдашейцами на полпути к Кебину и были схвачены и препровождены обратно в город как вероятные работорговцы в бегах. Мне пришлось пойти и заступиться за них, чтобы их отпустили.

— Понятно. А ты сама?

— Дом барона занял один из офицеров Эллерота, некий Тан-Рион.

— Мне довелось пообщаться с ним в Кебине.

— Да, он так и сказал мне, но позже. Поначалу Тан-Рион держался холодно и враждебно, но когда узнал, что наша больная не кто иная, как тугинда острова Квизо, тотчас отдал в полное наше распоряжение все, что у него имелось: коз и молоко, дичь и яйца. Похоже, йельдашейское войско вообще не бедствовало в этом походе, но оно и понятно: ведь они пришли из Кебина, наверняка выдоенного ими досуха. Перво-наперво Тан-Рион сообщил мне о перемирии, заключенном с Беклой, и о переговорах, которые Сантиль-ке-Эркетлис ведет с Зельдой и Гед-ла-Даном в каком-то местечке неподалеку от Теттита. Он до сих пор там, насколько мне известно.

— Тогда… тогда зачем было посылать йельдашейскую армию за Врако? Зачем? — спросил Кельдерек, опять исполняясь страха.

— Не волнуйся, милый мой. Успокойся, и я все объясню. По эту сторону от Врако сейчас находится всего лишь две сотни йельдашейцев, и Тан-Рион сказал мне, что поход предпринят без всякого ведома Эркетлиса. То есть приказ отдал не он.

Мелатиса сделала паузу, но Кельдерек послушно молчал.

— Эллерот отдал приказ самовольно. Он сказал Эркетлису, что сделал это по двум причинам: во-первых, чтобы отловить беглых работорговцев — в частности, гнуснейших из них, Лаллока и Геншеда, с которыми он твердо положил разделаться: а во-вторых, чтобы встретиться с дильгайцами, если последним удастся переправиться через реку. Он знал, что они начали наводить паромную переправу.

Мелатиса снова умолкла, и Кельдерек снова не произнес ни слова.

— Видишь ли, Эльстрит добрался-таки до Икета, как и следовало предполагать. Он передал Эркетлису послание барона, и мысль насчет парома настолько понравилась командиру дильгайского полка под началом Эркетлиса, что он незамедлительно отправил к королю Дильгая гонца с предложением выслать фортификационный корпус на восточный берег Тельтеарны, чтобы начать работы по наведению переправы прямо напротив Зерая. Думаю, он посчитал, что дильгайскому подкреплению, посланному к йельдашейцам на севере, лучше пересечь реку в этом месте, чем идти кругом через Гельтские горы. Так или иначе, именно этих солдат мы с тобой видели тогда с крыши баронова дома. Они до сих пор там копошатся, и ко времени, когда я покидала Зерай, еще ни один дильгаец через реку не переправился. Честно говоря, я сомневаюсь, что у них это получится… Но у Эллерота была еще третья, и более важная, причина, как сказал мне Тан-Рион. Более важная для самого Эллерота, во всяком случае. Он хотел найти своего сына — или по крайней мере твердо знать, что сделал все возможное для этого. В саркидском войске, занявшем Зерай, было восемь офицеров, и все они, еще в Кебине, поклялись Эллероту, что прочешут провинцию вдоль и поперек, но отыщут его сына. Пробыв в Зерае сутки и выяснив все, что только можно — то есть что Геншеда там нет и никто о нем слыхом не слыхивал, — офицеры со своими солдатами двинулись вверх по Тельтеарне. Еще прежде они выслали вперед подразделение, чтобы перекрыть проход Линшо, и тот был перекрыт уже через два дня после твоего отбытия в Лэк.

— Как раз вовремя, — сказал Кельдерек.

— По велению тугинды я отправилась с йельдашейцами на север. Она очнулась к вечеру того дня, когда ты ушел. Была очень слаба, а мы с Анкреем боялись, что вот-вот в дом вторгнутся громилы, напавшие на нее. Но как только в город вошли йельдашейцы и страх смерти миновал, она снова принялась строить планы. Тугинда человек очень сильный, ты же знаешь.

— Знаю… лучше, чем кто бы то ни было.

— Вечером накануне ухода йельдашейцев из Зерая она указала мне, что делать дальше. Сказала, что с Анкреем и двумя офицерами она в полной безопасности и что мне нужно идти на север. Я возразила, что в доме тогда не останется женщины, чтобы ухаживать за ней. «В таком случае, — сказала она, — ты или Тан-Рион должны найти для меня хорошую служанку в Лэке, но тебе, моя дорогая, непременно надо идти на север с йельдашейцами. Они ищут не владыку Шардика, а сына Эллерота. Однако мы с тобой знаем, что и Шардик, и Кельдерек скитаются где-то между Лэком и Линшо. Какая священная смерть уготована владыке Шардику, никому не ведомо, но она неизбежна. Кельдереку же сейчас грозит смертельная опасность, а я знаю наверное, какие чувства вы с ним питаете друг к другу. И Кельдерека, и Шардика йельдашейцы считают своими заклятыми врагами. Как любящей женщине и жрице, тебе нужны оба, и если ты спросишь, что тебе надо будет сделать, я отвечу: бог подскажет». — «Жрица? — переспросила я. — Вы называете меня жрицей?» — «Ты и есть жрица, — ответила тугинда. — Я говорю, что ты жрица, и властью, данной мне свыше, наделяю тебя всеми правами и обязанностями таковой. Как моя жрица, ты должна отправиться на север с солдатами и сделать то, что повелит бог». Мелатиса немного помолчала, борясь с волнением, потом продолжила: — И вот… и вот я покинула Зерай как жрица Квизо. Мы дошли до Лэка, и там я узнала сначала про Шардика, а потом — что ты провел там ночь и наутро ушел. На следующий день йельдашейцы двинулись дальше на север, к проходу Линшо, по дороге тщательно прочесывая лес. Тан-Рион пообещал тугинде позаботиться обо мне, и именно он дал мне этот йельдашейский метлан. Ткань у него была с собой — купил в Кебине, видимо… интересно для кого? — и одна женщина в Лэке сшила наряд в соответствии с его указаниями. «Покуда вы будете выглядеть как йельдашейка, мужчин можете не опасаться, — сказал Тан-Рион. — Конечно, они знают, кто вы такая, но посчитают своим долгом уважать и охранять вас, если вы будете носить метлан». Он дал мне и брошь с эмблемой. — Девушка помолчала, улыбаясь, и взяла брошь. — Хочешь, выброшу в реку?

Кельдерек покачал головой:

— Нет необходимости. Продолжай.

Мелатиса положила брошь обратно на одеяло.

— На второй день после ухода из Лэка, утром, мы нашли на берегу труп ребенка — мальчика лет десяти, худого как скелет. Заколотого ножом. С продырявленным ухом и следами от цепи на щиколотках. Солдаты были вне себя от бешенства. Тогда-то я и задумалась, уж не убили ли тебя работорговцы. Я сходила с ума от тревоги и, прости меня господи, думала больше о тебе, чем о владыке Шардике… Во второй половине того дня, когда я шла по берегу вместе с Тан-Рионом и его тризатом, навстречу нам вниз по реке спустились два челна с йельдашейским офицером, двумя солдатами и двумя жителями Тиссарна. Так мы узнали, что Раду найден, а Геншед и Лаллок погибли. Офицер поведал нам, как владыка Шардик отдал свою жизнь, чтобы спасти Раду и детей, и как он расколол скалу. Это было настоящее чудо, сказал он, как в старой волшебной сказке. Йельдашейцы, разумеется, не могли думать ни о чем, кроме Раду, но я допрашивала офицера, пока не выяснила, что ты был в плену у Геншеда и что Шардик спас и тебя тоже. «Израненный, в лихорадке и полупомешанный», — сказал офицер, но они полагали, что смерть тебе не грозит… Один челн продолжил путь в Зерай, но я упросила Тан-Риона посадить меня в другой, возвращавшийся обратно. Мы плыли вверх по реке всю ночь, держась рядом с берегом, где течение послабее, и достигли Тиссарна вскоре после рассвета. Сначала я отправилась к владыке Шардику, как требовали честь и долг жрицы Квизо. Никто не тронул его тело, и я — как и предсказывала тугинда — сразу поняла, что нужно сделать. Тан-Рион уже занялся необходимыми приготовлениями. Он ни словом не возразил, когда я обратилась к нему с просьбой. Теперь йельдашейцы относятся к владыке Шардику совсем по-другому, знаешь ли… Однако мой рассказ затянулся. Не буду больше утомлять тебя сегодня.

— Только один вопрос, — сказал Кельдерек. — Что с Раду и детьми?

— Они все еще здесь. Я виделась с Раду. Он отзывается о тебе как о своем друге и товарище. Мальчик очень слаб и раздавлен горем. — Мелатиса сделала паузу. — Среди вас была маленькая девочка?

Кельдерек резко втянул воздух и кивнул.

— За Эллеротом уже послали, — сказала Мелатиса. — Других детей я не видела. Большинство потихоньку оправляется, но мне говорили, что некоторые из них совсем плохи, бедняжки. По крайней мере, за ними всеми заботливо ухаживают. А теперь тебе надо поспать.

— И тебе тоже, моя милая Мелатиса Путешествуй-Всю-Ночь. Нам обоим нужно хорошенько выспаться.

— Доброй ночи, Кельдерек Играй-с-Детьми. Смотри, уже совсем стемнело. Я попрошу старую Дириону, благослови ее господь, принести лампу и посидеть с тобой, пока ты не заснешь.