Под предрассветным небом тускло блестела серая гладь реки, казавшаяся недвижной с высоты, на которой летят перелетные гуси, направляясь на север. К югу от прохода Линшо простирался безмолвный лес, похожий сверху на гигантскую косматую шкуру на теле земли. Пока еще ничто не нарушало глубокого покоя, там царившего: ни птица не порхнет, ни ветерок не дунет, ни блик не мелькнет в листве. И крылья огромных бабочек были сложены.

Местами лесная шкура свалялась бурыми клочьями старых мертвых лиан, которые, перед тем как погибнуть, медленно проползли, извиваясь и цепляясь из последних сил, даже через самые верхние древесные ярусы; там и сям в шкуре зияли проплешины, являя взору грязную грубую кожу, покрытую рубцами скал, гнойниками болот, чешуйками низкорослого кустарника, которая питала собой — точно облепленная личинками полудохлая обезьяна — уродливую копошащуюся жизнь, обреченную на угасание. В одной из таких проплешин смутно виднелась бугристая короста, наросшая на старую глубокую рану: груды камней, полуразрушенные стены, булыжная насыпь вокруг пруда у подножия голой скалы, торчащей из земли, как кость. На коросте этой сейчас тоже происходило беспорядочное копошение: полуживые грязные существа — человеческие дети — выползали из струпьев, как жуки из источенного дерева, и бесцельно бродили туда-сюда, отвратительные в своей тупой, унылой апатии: всем своим видом они напрашивались на жестокое насилие, будто нарочно созданные жалкими и беспомощными, чтобы их было легче уничтожить. Скоро исполинское существо, на чьем теле они копошились и кормились, почувствует зуд, почешется и раздавит ничтожных букашек, оборвав их бессмысленную жизнь.

Труп Лаллока лежал ничком у дверного проема, откуда толстяк вывалился ночью с ножом Геншеда в спине. Ступни зацепились за порог, и полусогнутые колени вдавились в мягкую почву при падении тучного тела. Одна из вытянутых вперед рук впивалась в землю скрюченными пальцами, другая была чуть отведена в сторону и приподнята, словно для гребка, — так и окоченела. Голова вывернута вбок, рот оскален. Левая щека, отсеченная двумя ударами ножа, кровавым лоскутом висела под челюстью, обнажая стиснутые, раздробленные зубы. Вся одежда настолько пропиталась кровью, старой и новой, что первоначального цвета уже и не разглядеть.

Геншед стоял на коленях у пруда, ополаскивая руки и вычищая ножом грязь из-под ногтей. На земле за ним лежала открытая котомка: две или три кандальные цепи, вынутые из нее, он оставил, но все прочие предметы снаряжения отшвырнул в сторону, явно решив бросить здесь. Закрыв и закинув за плечи облегченный мешок, работорговец надел на лук тетиву, заткнул за пояс с полдюжины стрел, а потом подобрал все еще дымящую курильницу и подложил в нее мха и зеленых веточек.

Двигался он бесшумно и время от времени замирал на месте, беспокойно прислушиваясь в полумраке к звукам пробуждающегося леса. Когда наконец из подлеска за прудом донесся шорох шагов, Геншед проворно отступил в укрытие и стал ждать с луком наготове.

Из-за деревьев появился Горлан. Геншед опустил лук и подошел сзади к мальчику, замершему как вкопанный перед трупом. Горлан повернулся, вздрогнул и попятился, прижав ладонь ко рту.

— Ходил прогуляться ночью, да, Горлан? — почти шепотом спросил Геншед. — Видел солдат, а? Солдат видел, спрашиваю?

Мальчик, отупевший то ли от страха, то ли от голода, то ли от недосыпа — а может, от всего сразу, — попытался ответить, но не сумел произнести ни единого членораздельного слова. Спустя несколько мгновений он все же с усилием овладел собой и выдавил:

— Ну и что? Я же вернулся. Мне жить хочется, ясно?

— Так ты поэтому вернулся? — спросил Геншед, глядя на него со своего рода нерешительным любопытством.

— Еще бы не вернуться! — истерически выкрикнул Горлан. — Там в лесу… — Тяжело задыхаясь, он потыкал пальцем в сторону деревьев и выпалил: — Это не живая тварь! Она за вами пришла… по вашу душу послана… — Мальчик повалился на колени. — Кевенанта не я убил… Вы убили, вы!.. — Он осекся и бросил взгляд через плечо. — Это чудовище… этот зверь… если это зверь, а не сам дьявол… он больше скалы, говорю вам. Чертова земля дрожала под его шагами. Чуть не наткнулся на него в темноте. Улепетывал — только пятки сверкали!

— Так ты поэтому вернулся? — после паузы повторил Геншед.

Горлан кивнул. Затем медленно встал на ноги, оглянулся на труп и безучастно промолвил:

— Значит, вы решили от него избавиться?

— Пользы от Лаллока никакой, верно? — откликнулся Геншед. — А если бы нас поймали с ним, на месте прикончили бы, как пить дать. Но я прибрал к рукам его деньжата. Давай поднимай мальчишек, пора двигаться.

— Вы их с собой потащите? — изумился Горлан. — Бога ради, да не лучше ли плюнуть на все и бежать куда глаза глядят?

— Поднимай мальчишек, — повторил Геншед. — Скуй всех цепью, запястье к запястью, и смотри, чтоб никто пикнуть не смел.

Властная сила работорговца разливалась вокруг, словно паводковая вода, мощным своим напором сокрушая и ломая волю всех остальных. Изнуренные голодом и лишениями дети, проведшие ночь в руинах и даже не помышляющие о побеге, с обычной покорностью подчинились Горлану. Выбираясь из развалин и шатко ковыляя к Геншеду, они явственно ощущали, что исходящие от него волны зла сегодня еще темнее и яростнее, чем когда-либо прежде. Теперь, когда планы обогащения рушились, он дал полную волю своей лютой жестокости, которую прежде отчасти сдерживала надежда на прибыль, и расхаживал среди мальчиков, наводя смертный ужас своим горящим безумным взглядом. Кельдерек выполз на карачках из укрытия, где провел ночь, и почувствовал, как эта самая сила поднимает его на ноги и влечет к работорговцу, ждущему у пруда. Зная волю Геншеда, он стоял смирно, пока Горлан приковывал цепью его запястье к запястью патлатого паренька с затравленно бегающими глазами. Потом этого мальчика приковали к следующему, а того — к следующему за ним, и в скором времени все были скованы одной цепью. Кельдерек не задавался вопросом, почему Горлан вернулся или по какой причине погиб Лаллок. Подобные вещи, теперь понимал он, не нуждаются в объяснениях. Они и все остальные явления в мире — голод, болезнь, страдание, боль — происходят по воле Геншеда.

Скрепив последний наручник, Горлан поднял голову, кивнул и отступил назад. Геншед стоял в набирающем силу утреннем свете и тихо улыбался, трогая пальцами острие ножа.

— Ну что, мы идем? — наконец спросил Горлан.

— Приведи Раду, — приказал Геншед, показывая ножом.

Лесные звуки вокруг них — птичий щебет и жужжание насекомых — становились все громче. Один мальчик покачнулся, схватился за соседа и упал, увлекая за собой еще двоих. Геншед не обратил на них внимания, и дети остались лежать на земле.

Раду стоял рядом с Кельдереком. Покосившись на него, Кельдерек увидел, что вся поза мальчика выражает ужас, о котором он говорил накануне: плечи сгорблены, опущенные руки стиснуты в кулаки, губы плотно сжаты.

— Доброго тебе утречка, Раду, — вежливо промолвил Геншед.

Простой палач, к которому приводят некогда изысканного господина, теперь бледного от страха, сломленного и осужденного на казнь, само собой, не может исключить из своей работы личное удовольствие и природную склонность к жестоким развлечениям. К нему в руки попала настоящая редкость: беспомощный, но все еще вменяемый образчик тех, кому он служит, завидует и льстит, кого боится и при каждой удобной возможности надувает. Случай поистине счастливый, и, чтобы получить все возможное наслаждение, действовать нужно неторопливо, с глумливой учтивостью, шутовски подражая вычурным манерам знати.

— Сделай мне одолжение, Раду, помоги Горлану убрать труп с глаз долой, — сказал Геншед.

— Черт, долго мы еще?.. — заорал Горлан, но осекся, встретив взгляд работорговца.

Повернув голову с молчаливого разрешения Геншеда, Кельдерек смотрел, как два мальчика с трудом приподнимают жирное окровавленное тело и полуволоком тащат обратно через порог, о который Лаллок запнулся перед смертью. Когда они вернулись, Геншед шагнул вперед и мягко взял Раду за плечи.

— А теперь, Раду, — произнес он с безмятежной веселостью, — приведи сюда Шеру.

Раду неподвижно уставился на него.

— Ее нельзя трогать! Она больна! Возможно, умирает! — Он на мгновение умолк, а потом истерически выкрикнул: — Вы же знаете!

— Ну-ну, успокойся. Поди приведи Шеру, Раду.

Для Кельдерека в его затуманенном оцепенелом состоянии не существовало ни звуков утра, ни полуразрушенных каменных хижин, ни леса вокруг. Сколько хватало глаз, воды потопа покрывали разоренную, опустошенную землю. В меркнущем свете дня ливень с ровным плеском стучал по бурой воде, все поглощающей и уничтожающей. И пока он смотрел, крохотный островок, которым был Раду, рассыпался и исчез под кипящей желтой пеной.

— Поди приведи Шеру, Раду, — очень спокойно повторил Геншед.

Кельдерек услышал плач малышки еще прежде, чем увидел Раду с ней на руках. Девочка вырывалась, и он с трудом ее удерживал. Рыдания перепуганной Шеры почти заглушали голос мальчика, пытавшегося ее успокоить.

— Раду, Раду, не бросай меня! — в полубреду кричала она. — Раду, я не хочу в Сонную лощину!

— Тише, голубушка, тише, — бормотал Раду, неловко сжимая малышку, чтоб не вывернулась из рук. — Мы идем домой. Я же тебе обещал, помнишь?

— Мне больно, — проскулила Шера. — Отпусти меня, Раду, мне больно!

Она уставилась на Геншеда неузнающим взглядом, слабо ковыряя пальчиком коросту у ноздрей и пуская слюни по грязному подбородку. Потом внезапно пронзительно вскрикнула, явно от боли, и выпустила на мальчика струйку мутной белесой мочи.

— Дай ее мне, Раду, — велел Геншед, протягивая руки.

Кельдерек увидел жадно блестящие глаза работорговца, похожие на глаза гигантского угря, выпученные над разинутой широкой пастью.

— От нее слишком много шума, — прошептал Геншед, возбужденно облизывая губы. — Дай ее мне, Раду.

Кельдерек попытался шагнуть вперед и в тот же самый миг осознал, что Раду отказывается подчиниться Геншеду. Цепь резко дернула за запястье, и он услышал, как выругался паренек, скованный с ним. В следующую секунду Раду повернулся и побрел прочь; светловолосая головенка Шеры безжизненно перекатывалась у него на плече.

— Нет, Раду, нет, — все тем же спокойным тоном сказал Геншед. — Вернись.

Раду оставил приказ без внимания и продолжал ковылять дальше, склонив голову над своей ношей.

Зарычав от ярости, Геншед выхватил нож и метнул в мальчика, но промахнулся. Тогда он рванулся за ним, выхватил у него девочку и одним ударом повалил на землю. Несколько мгновений работорговец стоял неподвижно, держа Шеру перед собой в вытянутых руках, потом вдруг с рычанием вонзил зубы ей в плечо и, прежде чем она успела закричать, швырнул в пруд. Оттолкнув Горлана, бросившегося вперед, Геншед прыгнул в воду за ней следом.

Тощее тельце упало в пруд с резким плеском и скрылось под водой. Однако несколько мгновений спустя Шера подняла голову над поверхностью, с трудом встала на колени на мелком дне, вскинула стиснутые кулачки и, как младенец, судорожно набрала в грудь воздуха, чтобы завопить. Геншед в два шага приблизился к ней, по колено в воде, толчком опрокинул навзничь и поставил ногу ей на шею, крепко прижимая ко дну. Так он стоял, рассеянно глядя по сторонам и лениво почесываясь, пока волнение воды — сначала крупная зыбь, потом мелкая рябь — не улеглось. Еще прежде, чем поверхность пруда окончательно успокоилась, несчастная девочка, вдавленная в песок и разноцветную гальку, перестала биться.

Геншед вышел обратно на берег, и тельце ребенка всплыло лицом вверх; потемневшие от влаги волосы тихо колыхались вокруг головы. Работорговец стремительно подошел к Раду, все еще лежавшему на земле, рывком поднял его на ноги и подобрал свой нож. Потом повернулся к Горлану, щелкнул пальцами и махнул рукой в сторону реки. Кельдерек слышал частое и тяжелое дыхание подростка, торопливо зашагавшего вдоль вереницы детей.

— Давайте, давайте, — лихорадочно бормотал Горлан, — покуда он не поубивал всех нас к чертовой матери. Шевелите ногами, вот и все, просто шевелите ногами.

По собственной воле дети не смогли бы пройти и сотни шагов, не смогли бы усидеть на лавке или стащить с себя лохмотья, кишащие паразитами. Хромые, больные, оголодалые, почти ничего не соображающие, они все же помнили, что находятся во власти Геншеда. А он заставлял хромых ходить, недужных — подниматься на ноги, голодных — преодолевать слабость. Они не выбирали его — он выбрал их. Без него они ни на что не способны, но теперь он пребывает в них, а они в нем. Он победил мир, и отныне жизнь превратилась просто в сосредоточенное движение, совершаемое по его воле к концу, им уготованному. Воля Геншеда, придающая ровно столько сил, сколько ей требовалось для достижения своей цели, лишала надежды и страха перед чем-либо, помимо нее самой, отнимала всякую способность воспринимать прочие зрительные и слуховые впечатления: воспоминания о вчерашнем дне, нескрываемый страх Горлана, загадочное отсутствие Живореза и тело маленькой девочки, плавающее среди стеблей трепсиса у края пруда. Все эти вещи дети сознавали не лучше, чем если бы были мухами, что уже роились над клочком земли, пропитанной кровью Лаллока. Не их дело знать времена и сроки, которые Геншед положил в своей власти. Для них достаточно просто выполнять его волю.

Кельдерек, бредущий среди деревьев вниз по склону, находился в таком же бесчувственном оцепенении, как и дети. «Девочка умерла, — думал он. — Геншед ее убил. Ну что ж, такие вещи уже стали привычными, и теперь я точно знаю, что тьма, пребывавшая во мне самом, завладела всем моим существом. Останься у меня душа, разве не возопил бы я от ужаса и горя? Но я не чувствую ничего, кроме желания избежать новой боли».

Труп Живореза валялся в подлеске, полускрытый кустами. Вокруг виднелись следы нападения: притоптанная земля, сломанные ветки. Глаза горбуна были открыты, но смерть погасила безумный огонь, горевший в них при жизни, и ноги его, вечно полусогнутые в готовности к прыжку, сейчас были безвольно вытянуты. Именно постоянная угрожающая поза зрительно укрупняла Живореза — так живой паук, весь собранный в хищном напряжении и готовый вот-вот сорваться с места и стремительно побежать на своих членистых лапках, кажется больше, чем есть на самом деле, любому, кто боится пауков. Сейчас Живорез выглядел совсем как мертвый паук. Маленький, уродливый и безвредный — вдобавок жестоко изувеченный: череп раздроблен, тело смято и раздавлено, словно железными пальцами великана; куртка на левом боку разодрана, и на теле под ней — пять глубоких рваных царапин, параллельных друг другу.

Уж кто-кто, а Кельдерек — как бы ни мутилось в голове от истощения — не мог не понять, что означают все эти следы вокруг трупа. Они были неотчетливые, поскольку землю здесь покрывали ползучие растения и мох, но он узнал бы их, будь даже они еще менее отчетливыми. Судя по всему, Живорез погиб совсем недавно, не более двух часов назад. Кельдерек знаком велел детям замолчать и замер на месте, напряженно прислушиваясь.

Горлана, однако, заставить замолчать не удалось — он повалился на землю, охваченный суеверным ужасом, и Геншед, тащивший за собой Раду на пристегнутой к поясу цепи, с трудом поднял его на ноги.

— Твою мать! — прорыдал мальчик, пытаясь вырваться. — Я же говорил! Это дьявол, Геншед… дьявол пришел за нами! Я его видел, говорю же, видел в темноте…

Геншед влепил Горлану пощечину, и тот отлетел к Раду, который стоял столбом, глядя перед собой невидящим взглядом и не обращая никакого внимания на надсмотрщика, плачущего навзрыд и хватающего его за руки. Кельдерек, почти не сомневавшийся, что Шардик находится в пределах слышимости, внимательно наблюдал за Геншедом: заметит ли он следы и поймет ли, кто их оставил. «Скорее всего, не поймет», — подумал он, и первые слова Геншеда показали, что он не ошибся в своем предположении.

— Похоже, на него зверь какой-то напал, — сказал работорговец. — И поделом малому за то, что спрятался тут, чтоб задать стрекача на рассвете. А ну, возьми себя в руки, Горлан! Я даю тебе шанс, проявляю снисхождение. Никакого дьявола нет, ты просто тупой маленький ублюдок. Икетцев, вот кого нужно остерегаться. И нужно поторапливаться. Ты ступай туда налево, как можно дальше, они с той стороны появятся. Как заметишь кого-нибудь, сразу возвращайся вон к той скале на берегу — которая с трещиной, видишь? Я буду ждать там. Если тебе вдруг взбредет в башку сдаться икетцам — лучше не пытайся. Они вздернут тебя на первом суку, даже вякнуть не успеешь. Понял?

Горлан кивнул и, подтолкнутый в спину Геншедом, крадучись двинулся налево, параллельно Тельтеарне, которая уже виднелась внизу под склоном, зеленая от отражений нависающих деревьев.

Вниз, шаг за шагом… каждый удар пульса отдается резкой болью за глазными яблоками, ладонь прижата к одному глазу, звенья цепи врезаются в запястье, взгляд не сосредоточить, все плывет и мутится. Ноги еле двигаются… сдавленный плач, будто девочка плачет… мерещится, должно быть. Не плачь, Мелатиса, не оплакивай мою смерть, любимая. Куда ты теперь? Что с тобой станется? Пришли ли в Зерай солдаты? Послание… но он не оставит меня икетцам, он сам меня убьет. Владыка Шардик… в конце концов, я умру прежде, чем владыка Шардик… я так и не узнаю, для какой великой цели богу потребовалась его смерть. Я предал Шардика… хотел убить. Мелатиса на Квизо… Мелатиса, играющая с мечом барона. Нам не будет пощады, простому охотнику и девушке, волею судьбы вовлеченным в события, находящиеся за пределами их разумения. Если бы только я послушал тугинду тогда, на Гельтском тракте… Прошу вас, сайет, простите меня, ибо жить мне осталось не более часа. Если могла умереть ни в чем не повинная маленькая девочка, то я и подавно умру. Этот зверь в человеческом обличье… именно я возродил гнусное ремесло, которым он занимается, именно я привел в Беклу Лаллока и ему подобных.

Вниз, шаг за шагом… не поскользнись, не дергай цепь. Должно быть, солнце уже взошло — так ослепительно сверкает вода под деревьями у берега. Боль от раненого пальца растекается по всей кисти. Сотни и тысячи людей я обрек на страдания и смерть, а тугинда могла спасти их всех. Я боялся Та-Коминиона, но уже ничего не вернешь, не поправишь. Это Раду, Раду плачет. Геншед все-таки сломал его. Это исчадие ада будет жить дальше и убивать других детей… ко времени, когда солдаты найдут мертвую девочку в пруду, он уже переправится через реку. Все ли ты видел, господи? Ты видишь, какие муки терпят дети? Когда-то меня называли Кельдерек Играй-с-Детьми. Почему ты явил владыку Шардика такому человеку, как я, который лишь предал его и расстроил твой замысел?

Ближе к реке заросли стали гуще. Когда Кельдерек нерешительно остановился, его нагнал Геншед, в одной руке державший лук, а другой сжимавший плечо Раду. Рот мальчика был заткнут мотком веревки, голова свешена на грудь, руки безжизненно болтались по бокам. Геншед знаком велел Кельдереку и детям молча следовать за ним и принялся продираться сквозь кусты к реке.

Наконец Кельдерек выбрался из подлеска на берег и прищурился от яркого солнца, уже выкатившегося в небо за Тельтеарной. Они оказались прямо над небольшим полукруглым затоном с крутым берегом высотой примерно в два человеческих роста. По краю всего обрыва заросли были вырублены на ширину двух-трех шагов, и пролегавшая там тропа спускалась к воде с одной и другой стороны заливчика. В нескольких шагах справа от них, наполовину перегораживая тропу, из земли вырастала высокая расколотая скала, замеченная Геншедом из леса сверху. А внизу слева у бережка стоял на причале челн с разбросанными в нем сетями, гарпунами и прочим рыболовным снаряжением. Нигде поблизости не было видно ни души, но сквозь деревья в отдалении виднелся еще один челн и скопление хижин на берегу Тельтеарны — над несколькими уже вились струйки дыма.

— Твою мать! — прошептал Геншед, быстро окидывая взглядом заросли вокруг. — И все так просто?

Внезапно из леса раздался громкий протяжный крик, почти человеческий в своей звучной мелодичной напевности. Мгновение спустя среди деревьев стремительно пронеслась пурпурно-золотая вспышка. То была птица, такая яркая в солнечном свете, что даже изнуренные голодом и лихорадкой дети зачарованно уставились на нее.

— Кайнат! — прокричала птица. — Кайнат, тр-р-р-р-ак! Кайнат извещает!

Сверкая, как алхимический огонь, мелькая желто-оранжевым подбоем крыльев, кайнат описал круг над затоном, на несколько мгновений завис в воздухе с распущенным переливчато-золотым хвостом, а затем плавно опустился на корму причаленной лодки.

— Кайнат извещает! — снова прокричала птица, настороженно глядя блестящими глазами на изможденных детей на берегу, так, как если бы и впрямь принесла свое послание им, и никому другому.

Услышав знакомый крик, Кельдерек поискал взглядом птицу, но не увидел ничего, кроме плавающих зеленых и серых кругов, пронизанных золотыми солнечными лучами. Потом, когда кайнат крикнул еще раз, взору вдруг явился двор в Зерае и Мелатиса, высунувшаяся из-за распахнутых ставен. А в следующую минуту образ девушки медленно растаял, и Кельдерек увидел себя самого, бредущего через дремучие леса и проливающего потоки слез, которые стекали водопадом со скалы на скалу и исчезали в кромешной тьме, что древнее мира.

— Кайнат извещает! — послышалось вновь, и Кельдерек, очнувшись наконец, увидел прекрасную птицу, сидящую над самой водой внизу, и Геншеда, стоящего рядом с натянутым луком.

Подобно тому как прогоревшее полено вдруг сдвигается и падает в очаге, так и Кельдерек неожиданно дернулся вперед, туго натягивая цепь, и тяжело навалился всем телом на Геншеда. Отклонившаяся от цели стрела с глухим стуком вонзилась в борт у кормы, и челн закачался и слегка развернулся от удара, производя легкую зыбь на глади затона.

— Да за них по четыреста мельдов дают! — в бешенстве проорал работорговец. Потом, потирая левое запястье, хлестнутое тетивой, он произнес со страшным спокойствием: — О, господин Крендрик, я должен уделить вам время, не так ли? Всенепременно должен.

Теперь в нем чувствовалось уверенное возбуждение, еще даже более страшное, чем его лютая жестокость, — возбуждение грабителя, понимающего, что в доме нет никого, кроме беспомощной женщины, которую можно не только ограбить, а еще и изнасиловать; возбуждение убийцы, наблюдающего, как его излишне доверчивого приятеля задерживают по обвинению, которое он по милости своего коварного мнимого друга уже никак не сумеет опровергнуть. Ему действительно дьявольски везло все время, это Геншед ясно понимал. Но ведь такое везение дается не каждому, а только малому не промах — со смекалкой и стилем. Лодка в полном его распоряжении, утро безветренное, деньги Лаллока лежат в поясе, к запястью прикован заложник, за которого он получит больше, чем зарабатывает за десяток подобных экспедиций. А у ног — беспомощный и, по счастью, не бесчувственный — валяется человек, некогда отказавшийся выдать ему разрешение на торговлю.

С ловкостью и сноровкой, приобретенными за годы практики, Геншед расковал Кельдерека и Раду, удлинил их цепи цепочками потоньше, последние пропустил через продырявленное ухо одного и другого и накрепко привязал обоих пленников к дереву. Кельдерек сидел на корточках, тупо глядя на воду и явно не понимая, что происходит. Затем работорговец в последний раз щелкнул пальцами и повел детей по тропинке налево и вниз, к затону.

Челн стоял у самого откоса, привязанный к валуну с просверленной в нем дырой — рыбаки часто пользовались такими для причала. Геншед бросил в лодку сначала заплечный мешок, потом два весла, лежавшие на берегу рядом. Наконец он пропустил цепь через отверстие в причальном камне и надежно закрепил ее на запястье ближайшего мальчика. Завершив все приготовления, он быстро поднялся обратно по откосу.

Едва он подошел к Раду и Кельдереку, как из подлеска с треском выломился Горлан. Дико озираясь, мальчик подбежал к Геншеду, уже вынувшему нож из ножен:

— Икетцы, Геншед, там икетцы! Прут по лесу развернутой цепью! Видать, на самом рассвете пустились на наши поиски!

— Когда они здесь будут? — хладнокровно осведомился Геншед.

— Галопом они не мчатся, ясное дело, усердно обыскивают чертов лес, шарят по всем кустам, но все одно появятся здесь с минуты на минуту, уж не сомневайтесь!

Ничего не отвечая, Геншед повернулся и неторопливо отвязал от дерева Кельдерека и Раду. Потом поставил наземь курильницу, которую по-прежнему носил с собой, раздул тлеющий в ней огонь и сунул в пламя острие ножа.

— Теперь послушай меня, Раду, — сказал работорговец. — Сперва ты выколешь глаза господину Крендрику. В противном случае я выколю глаза тебе, понял? Потом спустишься со мной вниз, отвяжешь от камня причальную веревку, а сам камень столкнешь в воду — так оно надежнее, раз уж приходится оставить тут все это отребье. Потом мы с тобой — и, возможно, Горлан, если я не передумаю, — двинемся через реку.

С этими словами Геншед схватил Кельдерека за плечо и заставил опуститься на колени перед Раду. Мальчик, все еще с веревочным кляпом во рту, выронил нож, всунутый ему в руку, и тот вонзился в землю, послав вверх крохотное облачко дыма от клочка тлеющего мха, нанизанного на острие. Геншед спокойно подобрал нож и, снова раскалив кончик лезвия в курильнице, опять вложил его в ладонь Раду, одновременно заламывая мальчику левую руку за спину. Потом выдернул кляп у него изо рта и швырнул в воду внизу.

— Бога ради! — истерически проорал Горлан. — Говорю же, Геншед, сейчас не время для таких развлечений! Вы что, не можете потерпеть до Терекенальта? Икетцы, чертовы икетцы вот-вот появятся! Прирежьте, на хрен, ублюдка, коли вам угодно, только пойдемте скорее!

— Убей его! — экстатически прошептал Геншед. — Ну же, Раду, давай! Я буду направлять твою руку, если хочешь, но ты это сделаешь во что бы то ни стало.

Словно зачарованный и напрочь лишенный воли, Раду уже поднял нож… но потом вдруг судорожным движением вывернулся из хватки Геншеда.

— Нет! — выкрикнул он. — Кельдерек!

Очнувшись от крика, Кельдерек медленно поднялся на ноги. Несколько мгновений он неподвижно смотрел на работорговца, приоткрыв рот и в защитном жесте выставив вперед руку с грязной бугристой коростой на поврежденном ногте, потом заговорил, но таким неуверенным тоном, будто обращался к кому-то другому:

— Все будет, как угодно богу, господин. Это дело огромной важности — даже важнее вашего раскаленного ножа.

Геншед выхватил у Раду нож и яростно полоснул Кельдерека по локтю. Тот не издал ни звука и даже не пошевелился.

— О Крендрик! — Геншед схватил его за запястье и снова занес нож. — Крендрик, король Беклы…

— Меня зовут не Крендрик, а Кельдерек Играй-с-Детьми. Не смей трогать мальчика!

Геншед ударил еще раз. Острие вонзилось между парными костями предплечья, и Кельдерек повалился на колени, слабо отбиваясь от работорговца другой рукой. Внезапно Горлан испустил дикий вопль и показал пальцем вдоль тропы.

Посередине между прикованными к камню детьми внизу и местом на возвышенности, где стоял Геншед, кусты с треском раздвинулись, и поперек тропы рухнула огромная ветка — повисший над обрывом конец перевесил, и она медленно соскользнула по откосу в воду. Еще мгновение спустя брешь в зарослях расширилась, и в ней показался косматый зверь исполинских размеров. А уже в следующую секунду Шардик стоял на крутом берегу затона, уставившись снизу вверх на четверых людей.

Ах, владыка Шардик! Великий, божественный медведь, по воле господа явившийся из огня и воды! Владыка Шардик, обитатель священных Ступеней! О ты, который очнулся на ложе из трепсиса в ортельгийском лесу, чтобы пасть жертвой алчности и зла, пребывающих в сердце человеческом! Шардик-победитель, Шардик — пленник Беклы, неуязвимый для стрел и копий! О ты, который пересек Бекланскую равнину и вышел живым из Уртской избоины, властитель лесов и гор, властитель Тельтеарны! Ты тоже принял смертные муки, как беспомощное дитя в руках жестоких людей, но смерть не пришла к тебе! Спаси нас, владыка Шардик! Страшными своими ожогами и гнойными ранами, своим сплавом по опасной глубокой реке, своим дурманным забытьем и кровавой победой, своим долгим заточением и напрасным тяжким путешествием, своими страданиями, болью и утратами, священной своей смертью — спаси своих детей, которые боятся и не знают тебя! Заклинаю папоротником, скалой и рекой, красотой кайната и мудростью Квизо — о, услышь меня, заблудшего и нечестивого, кто даром погубил твою жизнь, а теперь взывает к тебе! Дай мне умереть, владыка Шардик, дай мне умереть с тобой вместе, только спаси своих детей от этого исчадия ада!

Кельдерек ясно видел, что медведь находится при последнем издыхании. Весь скособоченный, отощалый от лишений, одни кости да шелудивая шкура. На передней лапе болтается полусорванный коготь, расщепленный и сломанный: судя по всему, там на подошве глубокая рана, ибо лапу он держит на весу, неуклюже подвернув. Сухой нос и губы потрескались, вся морда уродливо перекошена, словно черты расплавились и сместились. Гигантское тело, из которого неумолимо вытекала жизнь, походило на разрушенный вольер, покинутый прекрасными яркими птицами, тогда как две-три оставшихся видом своим только усиливают горькое чувство утраты в сердце тех, кто на них смотрит.

Похоже, медведя встревожил какой-то шум в лесу позади: он поворочал головой, озираясь по сторонам, а потом тяжело захромал вдоль обрыва вниз, продолжая бегство от незваных гостей. При приближении зверя дети попятились, хором вопя от ужаса, и тогда он остановился, повернулся кругом и двинулся в обратном направлении. Миновав место, где он вышел из подлеска, медведь немного помедлил и сделал несколько неуверенных шагов вверх по склону. Обезумевший от страха Горлан попытался продраться сквозь заросли колючих кустов и толстых лиан, но не сумел и упал на землю.

— Чертова тварь! — сквозь зубы процедил Геншед. — Да он полудохлый уже. Пошел вон! — гаркнул работорговец и замахал руками, словно подгоняя коров. — Вон пошел! Вон!

Он шагнул вперед, но медведь зарычал и шатко поднялся за задние лапы. Геншед отступил.

— Бежим отсюда, а? — проскулил Горлан. — Геншед, бога ради!

— Что, из-за этой твари? И бросить здесь лодку, и похерить шанс на спасение? Да мы попадем прямо в объятия икетцев! Нет, мы не позволим какому-то паршивому медведю все испортить в последний момент. Говорю тебе, он еле живой. Просто убьем его, и все дела.

Геншед подобрал свой лук, брошенный на землю после неудачного выстрела в кайната, и выдернул из-за пояса стрелу. Кельдерек, по-прежнему стоявший на коленях и истекавший кровью из ножевых ран на руке, схватил работорговца за щиколотку.

— Не надо, — задыхаясь, проговорил он. — Он кинется на нас… разорвет на куски, поверь мне.

Геншед ударом кулака повалил его наземь. В следующий миг из леса донеслись приглушенные расстоянием голоса — один отдал команду, другой откликнулся.

— Не бойся, приятель, — сказал Геншед Горлану. — Я всажу в него три стрелы прежде, чем он успеет хотя бы подумать о том, чтобы кинуться на нас. Я знаю пару хитрых приемов — напасть он даже не попытается.

Не сводя глаз с медведя, Геншед нашарил позади себя Раду и оторвал у него от лохмотьев длинную полоску ткани, которую быстро завязал узлом на древке стрелы, чуть ниже наконечника, оставив концы свободными — как у гирлянды или ленточки в девичьих волосах.

При звуке отдаленных человеческих голосов в лесу медведь опустился на все четыре лапы и принялся угрожающе раскачиваться из стороны в сторону всем телом, но уже через несколько секунд прекратил, словно обессилев, и вновь неподвижно замер на месте, уставившись на работорговца.

— Горлан, раздуй огонь в горшке, — велел Геншед.

Мальчик, поняв его намерение, выполнил приказ и трясущимися руками протянул курильницу вперед.

— Держи ровно, — прошипел Геншед и опустил лук с уже наложенной стрелой к сосуду, окуная в огонь один конец тряпицы.

Ветхая ткань вспыхнула мгновенно, и работорговец тотчас туго натянул тетиву и выпустил стрелу. Языки пламени метнулись назад, и казалось, все древко занялось огнем в полете.

Стрела глубоко вонзилась медведю под левый глаз, пригвоздив пылающую ветошь к морде. С неестественным, леденящим душу воем зверь отпрянул назад, яростно царапая когтями жуткую огненную маску. Сухая торчащая шерсть загорелась в считаные секунды — сначала уши, потом молотящая передняя лапа, потом грудь, на которую упали горящие клочки тряпицы. Медведь отчаянно бил лапами по пламени, пожирающему шкуру, по-собачьи визжа и скуля. Когда он, шатаясь, попятился, Геншед выстрелил еще раз, и вторая стрела впилась в правое плечо у самой шеи.

Словно в трансе, Кельдерек поднялся на ноги. Он снова стоял посреди бранного поля в Предгорье, слышал истошные вопли солдат и топот бегущих ног, чувствовал запах взрытой сырой земли. Да, теперь он ясно видел перед собой бекланских солдат, и в ушах гремел грозный рев Шардика, выступающего из-за деревьев. Шардик — ослепительно пылающий факел, несущий всем погибель, яростный огонь, от которого нет спасения. Гнев Шардика наполняет землю и небо, месть Шардика испепелит врагов и сожжет его самого. Кельдерек увидел, как Геншед поворачивается, стремглав несется прочь по тропе и втискивается в расселину в скале. Потом увидел, как Горлан кидается в сторону и плашмя растягивается на траве, а Раду прыгает следом и падает на него. Он рванулся вперед с криком:

— Шардик! Шардик Сила Божья!

Шардик, с торчащей под глазом стрелой, шаткой поступью подошел к скале, где спрятался Геншед. Тяжело вскинувшись на дыбы, он запустил почерневшую от огня лапу в расселину. Геншед всадил в нее нож, и медведь с диким ревом выдернул лапу обратно. Потом он со страшной силой ударил по скале — верхушка треснула, как ореховая скорлупа, а от следующего удара раскололась на три огромных куска, которые рухнули на тропу и скатились в глубокую воду под обрывом. Уже в агонии медведь ударил в последний раз, полоснув когтями по голове и плечам врага. Потом тяжело покачнулся, сотрясаясь всем телом, и медленно повалился на расколотое, раздробленное основание скалы.

Кельдерек и Раду увидели, как из расселины выползла человеческая фигура. Раду пронзительно вскрикнул, и фигура на мгновение повернулась к нему, словно услышав. Впрочем, может, слух у нее и сохранился, но вот глаз не было, да и вообще лица — вместо него одна огромная рана, сплошное кровавое месиво с торчащими там и сям зубами и осколками костей, в котором не угадывалось ни слабейшего подобия человеческих черт. Фигура испускала тонкие воющие вопли, похожие на кошачьи, но без единого слова, поскольку ни рта, ни губ у нее не было. Она наткнулась на дерево, завизжала и отпрянула назад — с застрявшими в мягкой кровавой маске кусочками коры и обломками веточек. Потом слепо выставила перед собой руки, словно защищаясь от ударов незримого жестокого мучителя, сделала три неверных шага, споткнулась и, не издав более ни звука, упала с обрыва. Снизу донесся шумный всплеск. Раду подполз на четвереньках к краю откоса и посмотрел вниз, но тело так и не поднялось на поверхность. Ножны Геншеда плавали в окрашенной кровью воде, покореженная мухоловка валялась у расколотой скалы — вот и все, что осталось от гнусного, жестокого работорговца, похвалявшегося своим умением свести ребенка с ума одним только страхом, что хуже любых побоев.

Кельдерек доковылял до скалы и рухнул на колени, рыдая и колотя кулаками по камню. Огромная передняя лапа толщиной со стропило безжизненно свисала с ним рядом. Он обхватил ее обеими руками и прокричал:

— О Шардик! Владыка Шардик, прости меня! Ради тебя я бы спустился в Уртскую избоину! Господи, почему я не принял смерть за тебя! О, не умирай, владыка Шардик, не умирай!

Вскинув взгляд, он увидел частокол зубов, застывшую в оскале пасть, вываленный язык, по которому уже ползали мухи, страшные ожоги до мяса, торчащую под глазом стрелу. Клиновидное рыло на фоне неба. Кельдерек снова замолотил кулаками по камню, плача навзрыд от горя и отчаяния.

Очнулся он, когда чья-то рука схватила его за плечо и крепко тряхнула. Медленно подняв голову, он признал в нависающем над ним мужчине офицера йельдашейской армии, с геральдическими снопами Саркида на рукаве. Позади него стоял молодой, суровый тризат с мечом наготове, настороженно, ошеломленно и с долей отвращения смотревший на труп громадного зверя на скале и трех грязных оборванцев, скрючившихся под ним.

— Кто ты такой? — осведомился офицер. — Отвечай живо! Что ты здесь делаешь и почему эти дети прикованы к камню?

Проследив за его взглядом, Кельдерек увидел солдат, столпившихся вокруг мальчиков на берегу, а чуть дальше, среди деревьев, — кучку селян, таращивших глаза и тихо переговаривавшихся.

От офицера пахло хорошей мясной лавкой — запах мясоеда, мгновенно узнаваемый человеком, давно не евшим мяса. Солдаты стояли вольно и непринужденно, как деревья весной. Ремни промаслены, доспехи начищены до блеска, взгляды быстро скользят по сторонам, сдержанные голоса сплетаются, чудесным образом связывая всех в едином общении.

— Меня зовут Кельдерек Играй-с-Детьми, — с запинкой проговорил он. — И своей жизнью… жизнью своей я готов поплатиться перед йельдашейцами. Я хочу умереть и прошу лишь о дозволении перед смертью отправить последнюю весточку в Зерай.

— О чем ты болтаешь? — спросил офицер. — Почему хочешь поплатиться жизнью? Или ты работорговец, совершивший все эти чудовищные преступления? Дети, которых мы нашли в лесу… больные, умирающие от голода и болезней… это твоих рук дело?

— Нет, — сказал Кельдерек. — Нет, я не ваш работорговец. Он умер… волею божьей.

— Тогда кто ты такой?

— Я? Я правитель Беклы.

— Король Крендрик? Жрец медведя?

Кельдерек кивнул и положил ладонь на громадный косматый бок зверя, вздымавшийся над ним подобием стены.

— Он самый. Но медведь… медведь больше вас не побеспокоит. На самом деле все беды причинял вам не он, а неразумные, нечестивые люди, и я — наихудший из них. Скажите своим солдатам, чтоб не глумились над телом Шардика. Он был силой божьей, ниспосланной людям и жестоко поруганной людьми, а теперь вернулся обратно к богу.

Офицер, полный презрения и недоумения, почел за лучшее прекратить разговор с вонючим окровавленным оборванцем, желающим умереть, и уже повернулся к своему тризату, когда вдруг кто-то дернул его за рукав — изможденный мальчик в ножных кандалах, со свалявшимися волосами и грязными обломанными ногтями. Мальчик этот устремил на него властный взгляд и сказал на чистом йельдашейском:

— Не трогайте этого человека, капитан. Где бы сейчас ни находился мой отец, прошу вас немедленно послать к нему гонца с сообщением, что вы нас нашли. Мы…

Он осекся и упал бы, когда бы офицер, озадаченный уже сверх всякой меры, не обхватил его за плечи одной рукой.

— Ну-ну, дружок, держись. Что все это значит? Кто твой отец — и сам ты кто такой, коли уж на то пошло?

— Я… я Раду, сын Эллерота, саркидского бана.

Офицер вздрогнул, на мгновение расслабив руку, и Раду бессильно рухнул на колени, припал к скале и зарыдал: «Шера! Шера!»