Хотя уже наступила темнота, издалека доносился шум работы: ритмичные слаженные крики «Раз-два, взяли!», стук молотков, треск расщепляемой древесины, частые удары топоров. Где-то у реки слабо мерцал свет факелов. Один раз, когда тяжелый всплеск сопроводился особенно громким многоголосым выкриком, Дириона, сидевшая подле своей лампы, неодобрительно поцокала языком. Объяснять, однако, она ничего не стала, и немного погодя Кельдерек перестал гадать, какая такая военная потребность в срочной работе возникла вдруг у солдат в этом глухом краю, где никакой угрозы нападения не было. Он заснул, а по пробуждении увидел отраженные лунные блики на тростниковой крыше и Мелатису, сидящую около светильника. Где-то поодаль йельдашейский часовой прокричал «Все в порядке!» невыразительным, монотонным голосом человека, соблюдающего заведенные правила.

— Тебе надо поспать, — прошептал Кельдерек.

Встрепенувшись, девушка подошла к кровати, легко поцеловала его и с улыбкой кивнула в сторону соседней комнаты, словно желая сказать, что ляжет спать там, а в следующий миг вернулась Дириона. Но позже ночью, когда он с воплем пробудился от страшного сна о Геншеде, рядом с ним по-прежнему сидела Мелатиса. Мечась во сне, он ушиб раненый палец, от боли в глазах мутилось, и девушка утешала его, как малого ребенка или домашнее животное, по нескольку раз повторяя одни и те же фразы ласковым, уверенным тоном: «Ну-ну, мой хороший, сейчас все пройдет, сейчас пройдет… потерпи немножко, потерпи немножко, сейчас все пройдет…», и наконец он почувствовал, что боль и впрямь отступает. Когда первые лучи рассвета прогнали ночной мрак, Кельдерек тихо лежал без сна, прислушиваясь к ровному плеску реки и набирающим силу звукам утра — птичьему щебету, стуку горшков, треску сухих веток, ломаемых о колено.

Впервые с тех пор, как он покинул Ортельгу, осознал Кельдерек, звуки эти радовали слух и наполняли сердце предвкушением нового дня. Сытно поесть с утра, выполнить дневную работу, ввечеру возвратиться усталым к домашнему очагу, обнять любимую, говорить и слушать — человек, имеющий возможность жить такой жизнью, подумал он, владеет поистине бесценным сокровищем.

Однако, когда Мелатиса накормила его и сменила повязку на руке, Кельдерек снова крепко заснул и проснулся незадолго до полудня, разбуженный солнечным лучом, коснувшимся смеженных век. Невзирая на боль, он чувствовал себя бодрее — уже не беспомощной жертвой, во всяком случае. Через несколько минут он спустил ноги на пол, с трудом встал, держась за кровать, и огляделся вокруг.

Его комната и соседняя располагались на верхнем этаже довольно большой хижины: дощатые стены и пол, тростниковая крыша вроде ортельгийских, настланная на стропильные жерди из зетлапа. С восточной стороны, за изголовьем кровати, тянулась галерея с перилами, а прямо под ней протекала река.

Подхромав к перилам, Кельдерек оперся на них и устремил взгляд за Тельтеарну, на далекий дильгайский берег. Посередине сверкающего на солнце потока рыбачили мужики, натянув сеть между двумя челнами, а слева на мелководье, совсем близко, стояли и пили несколько тощих волов. Тишина царила такая, что немного погодя слух Кельдерека уловил чье-то легкое дыхание. Он заглянул в соседнюю комнату и увидел Мелатису, спящую на такой же низкой, грубо сколоченной кровати, как у него. Во сне она была не менее прекрасной: безмятежно сомкнутые губы, гладкий лоб, продолговатые веки — что две волны, набегающие на щеки темными росплесками ресниц. Любимая женщина, которая ради него почти не спала сегодня ночью и вообще не спала вчера. Возвращенная ему Шардиком, которого он проклинал и хотел убить.

Кельдерек вернулся на прежнее место и долго стоял, облокотясь на перила и наблюдая за медленно плывущими облаками и их отражениями в реке, гладкой как зеркало: когда две утки пролетели на фоне белого облака, описали в небе круг и устремились вверх по течению, он видел отражения в воде так же отчетливо, как самих птиц. У Кельдерека возникло ощущение, что он уже видел такое прежде, — только вот где и когда?

Он выпрямился, собираясь помолиться, но не смог поднять раненую руку, а через несколько секунд, одолеваемый слабостью, опять тяжело оперся на перила. Потом долгое время все мысли Кельдерека, не облекаясь в слова, вращались вокруг его собственного былого невежества и слепого упрямства. Однако, странное дело, мысли эти не угнетали, не вызывали в душе стыда и страдания, а под конец вылились во всепоглощающее чувство смирения и благодарности. Таинственный дар Шардиковой смерти, теперь понял Кельдерек, бесконечно больше всякого чувства личного стыда и вины и должен быть принят без мучительных размышлений о собственном ничтожестве — так принц, скорбящий о кончине отца, должен сдерживать свое горе и с полным самообладанием принять на себя как священный долг все заботы о государстве, ответственность за которое перешла к нему. Несмотря на все неразумие человеческое, Шардик выполнил свою миссию и теперь вернулся к богу. Предаться сейчас печали и раскаянию для бывшего жреца Шардика — все равно что снова отступиться от его воли, когда священная истина, сокрытая в явлении божественного медведя, еще должна быть постигнута через молитву и размышление. «А потом? — подумал Кельдерек. — Что потом?»

Прямо под ним, на пустом берегу, лежали обкатанные временем камни. Мир и впрямь очень стар, смутно мелькнуло у него в уме. «Сделай со мной все, что ты замыслил, — прошептал он. — Я жду, я готов наконец».

Рыбаки уже вернулись на берег. В деревне внизу не было видно ни души — странное для полдневного часа затишье. Услышав приближение солдат, Кельдерек не сразу распознал шум. Потом, когда они подошли ближе, общий шум распался на отдельные звуки: топот ног, звон снаряжения, голоса, покашливание, громкая команда, резкий окрик тризата. Похоже, солдат много, больше сотни, предположил он, и все явно в полном боевом снаряжении. Мелатиса не проснулась, когда отряд прошагал мимо, вне его поля зрения, с другой стороны от хижины.

Едва топот ног стих в отдалении, как внизу вдруг послышалась йельдашейская речь. Потом в дверь постучали, Дириона открыла и произнесла несколько слов, но слишком тихо, чтобы разобрать хоть одно. Заключив, что йельдашейцы покидают деревню, и гадая, знала ли Мелатиса о таком их намерении, Кельдерек стал ждать, и в самом скором времени по лестнице в дальнем конце галереи поднялась Дириона. Дойдя до середины комнаты, она наконец увидела Кельдерека и бранчливо велела сию же минуту лечь обратно в постель. Улыбнувшись, он спросил:

— В чем дело? Что происходит?

Да ничего такого, просто молодой офицер, — ответила старуха. — Велел отвести сайет на берег. К погребению все готово, и я должна ее разбудить. А ты ложись, ложись в постельку, голубчик.

Тут Мелатиса проснулась, так же тихо и быстро, как луна выплывает из-за облаков: разомкнула веки и посмотрела на них ясными глазами, в которых не было ни тени сна. К удивлению Кельдерека, она не обратила на него ни малейшего внимания, но быстро проговорила, обращаясь к Дирионе:

— Уже за полдень? Офицер приходил?

Дириона кивнула и проворно подошла к ней. Кельдерек тоже приблизился, не так резво, и взял Мелатису за руку.

— Что происходит? — повторил он. — Что им нужно?

Она серьезно взглянула на него:

— Речь о владыке Шардике. Я должна сделать… то, что положено.

Он тихо ахнул:

— Тело?

Мелатиса кивнула:

— Ритуал очень древний — такой же древний, как сам Квизо. Даже тугинда не смогла вспомнить все подробности, но что следует сделать — в целом понятно, и я думаю, бог не откажется принять лучшее, что мы в силах предложить. По крайней мере, владыка Шардик будет погребен с приличествующим почетом.

— А как погребают Шардика?

— Разве тугинда не говорила тебе?

— Нет, — печально вздохнул Кельдерек. — Нет, и об этом тоже я не удосужился узнать.

— Он уплывает по реке на горящем плоту. — Потом Мелатиса встала и взяла его за обе руки. — Кельдерек, любимый, я должна была сказать тебе раньше, но медлить с погребением нельзя больше ни дня, а ты все еще выглядишь слишком слабым и изнуренным.

— Я вполне хорошо себя чувствую, — твердо произнес Кельдерек. — И иду с тобой, даже не возражай. — Мелатиса открыла было рот, но он добавил: — Я пойду во что бы то ни стало. — Он повернулся к Дирионе. — Если йельдашейский офицер все еще внизу, поприветствуйте его от моего имени и попросите подняться сюда и помочь мне сойти по лестнице. — Старуха неодобрительно потрясла головой, но удалилась без слова возражения, а Кельдерек сказал Мелатисе: — Не хочу всех задерживать, но, так или иначе, мне нужно одеться подобающим образом. Ты что наденешь?

Она кивнула в сторону грубо сработанного неполированного сундука в дальнем углу пустой комнаты — на нем лежало простое свободное платье, с широкими рукавами и высоким воротом, не очень ровно окрашенное в малиновый цвет: парадный наряд крестьянской девушки.

— Люди здесь добрые, — сказала Мелатиса. — Жена старейшины дала мне отрез ткани, свой собственный, и ее служанки вчера сшили платье. — Она улыбнулась. — За последние пять дней мне подарили аж два новых платья.

— Тебя все любят.

— Видишь, какая от этого выгода. Но, дорогой мой, раз уж ты твердо принял решение и отговаривать тебя бесполезно, нельзя терять ни минуты. Где же нам раздобыть одежду для тебя?

— Йельдашейцы помогут.

Кельдерек подхромал к лестнице, по которой пыхтя взбиралась Дириона с ведром холодной воды.

— Чистое тело что чистая одежда, — промолвила Мелатиса на бекланском. — У нее поистине золотое сердце. Скажи офицеру, что я недолго.

Йельдашейский офицер уже поднялся следом за Дирионой до середины лестницы, и теперь Кельдерек узнал в нем Тан-Риона.

— Пожалуйста, дайте мне руку, — попросил он. — Я достаточно оправился, чтобы пойти с вами и жрицей.

— Я не знал, — проговорил Тан-Рион с нескрываемым изумлением. — Мне сказали, ты еще слишком плох и не сможешь присутствовать.

— Смогу с вашей помощью, — сказал Кельдерек. — Прошу, не отказывайте мне. Для меня это долг более священный, чем таинство рождения и смерти.

Вместо ответа Тан-Рион протянул руку. Когда Кельдерек стал полуощупью спускаться по ступенькам, он спросил:

— Так ты пешком шел за своим медведем досюда от самой Беклы?

Кельдерек на мгновение замялся.

— Ну… да, пожалуй, что и так.

— Медведь спас сына повелителя Эллерота.

— Я был там, — с нотой раздражения заметил Кельдерек, морщась от боли.

Охваченный головокружением, он прислонился к стене в темной комнате, куда они спустились.

— Вы не можете… не могли бы ваши люди… раздобыть для меня какую-нибудь одежду? — спросил он. — Сойдет любая, лишь бы чистая и приличная.

Тан-Рион повернулся к двум солдатам, ждавшим у двери, и произнес несколько слов на йельдашейском. Один из них ответил, недоуменно хмурясь. Тан-Рион сказал еще что-то, более резким тоном, и оба торопливо двинулись прочь.

Кельдерек, еле волоча ноги, вышел на берег, стянул с себя грубую исподнюю рубаху, упал на колени на отмели и стал мыться одной рукой. Холодная вода взбодрила, и в голове у него более или менее прояснилось ко времени, когда он сидел на лавке у хижины, а Тан-Рион вытирал его исподней рубахой за неимением ничего другого. Вернулись солдаты, один из них нес сверток из плаща. Кельдерек попытался разобрать, что они говорят.

— …в деревне ничего, господин, — услышал он. — …славные люди… просто ничем не могут помочь… вот все, что есть…

Тан-Рион кивнул и вернулся к Кельдереку.

— Они принесли кой-какие свои вещи. Предлагают надеть их, а поверх — ночной плащ часового. Ничего лучшего так срочно не найти. Будешь выглядеть вполне пристойно.

— Благодарю вас, — сказал Кельдерек. — Не могли бы ваши люди… кто-нибудь… помочь мне встать? Боюсь, я переоценил свои силы.

Один из солдат, увидев, сколь тяжело дается Кельдереку каждое движение и как он боится шевельнуть перевязанной левой рукой, тотчас же выступил вперед, движимый естественным состраданием, и помог ему облачиться в незнакомые одежды — форменное платье йельдашейских копейщиков. Он застегнул плащ у него на шее, а потом перекинул его здоровую руку себе через плечи. Тут с лестницы спустилась Мелатиса — она торжественно поклонилась Тан-Риону, легко дотронулась до руки Кельдерека и вышла из хижины на деревенскую улицу.

Пальцы у нее были унизаны деревянными кольцами жрицы Квизо. «Интересно, — подумал Кельдерек, — она собственные свои сберегла во время странствий или кольца дала своей прощенной жрице тугинда перед ее уходом из Зерая?» Длинные черные волосы, заплетенные в косу, Мелатиса уложила венцом вокруг головы и заколола двумя толстыми деревянными шпильками — несомненно, лучшими из имевшихся у Дирионы. Темно-красное платье прямого покроя она подвязала поясом из мягкой серой кожи с крестообразным узором из бронзовых заклепок, и длинная юбка, собранная в складки на талии, слегка расширялась книзу. Кельдерек невольно задумался, где же она раздобыла пояс — принесла с собой из Зерая или получила в подарок от Тан-Риона или еще какого-нибудь йельдашейского офицера?

Между хижинами стояли в ожидании саркидские солдаты в полных доспехах, построенные в две колонны по одному. На левом плече у каждого красовалась эмблема в виде трех снопов. Были они копейщиками, и при приближении жрицы Квизо, сопровождаемой их офицером и смертельно бледным ортельгийским королем-жрецом, пострадавшим из-за своей дружбы с сыном бана, все разом приветственно застучали окованными бронзой концами копий по утоптанной земле. Мелатиса поклонилась тризату и заняла место впереди, между двумя колоннами. Кельдерек, по-прежнему опиравшийся на плечо солдата, остановился в нескольких шагах позади нее. Чуть погодя она повернулась, подошла к нему и прошептала:

— Ты не передумал, любимый?

— Если мы пойдем медленно, я справлюсь.

Благодарно кивнув и улыбнувшись солдату, поддерживавшему Кельдерека, Мелатиса возвратилась на свое место, быстро глянула по сторонам, а потом двинулась вперед торжественной плавной поступью, подавая пример тризату и его людям. Кельдерек захромал за ней, тяжело опираясь на плечо солдата и задыхаясь от усилий. Тельтеарна находилась слева от них — значит направлялись они на юг, к месту гибели Шардика. Они миновали участки возделанной земли, воловий хлев и огромную кучу навоза с ним рядом, козлы из жердей с развешенными для просушки сетями и перевернутый челн на берегу, залатанный и починенный, с блестящими на солнце свежепросмоленными бортами. Ковыляя между колоннами солдат, Кельдерек вспомнил, как когда-то шествовал по улицам Беклы в окружении своих жриц в алых одеяниях, из коих две несли за ним длинный шлейф парадного плаща. Он словно наяву ощутил тяжесть изогнутых серебряных когтей, свисающих с пальцев перчаток, услышал мерные удары гонга, увидел вокруг пышные наряды своих сопровождающих. Никакого сожаления Кельдерек не испытывал. Он знал, что никогда больше не увидит великую столицу империи, и давно уже расстался с ложной иллюзией, приведшей его туда через страшное кровопролитие и обрекшей, несчастного и одинокого, на душевные терзания и мучительное самоосмысление. Но тайна, великая тайна жизни на земле — тайна, которую, возможно, Шардик сумел бы открыть смиренному, бескорыстному, взыскующему сердцу, — неужели и она тоже навсегда утрачена? «О владыка Шардик, — мысленно взмолился он, — гордыня и неразумие привели меня в Беклу. Я горько сожалею о своей слепоте и обо всех страданиях, что ты претерпел от моих рук. Но не ради себя самого, а других ради я умоляю: не оставляй нас навсегда без истины, которую ты приходил явить нам. Не потому, что мы заслуживаем этого, а из бесконечной милости своей и жалости к беспомощности человеческой».

Он споткнулся и быстро схватился за плечо своего спутника.

— Все в порядке, приятель, — прошептал солдат. — Держись. Уже пришли, считай.

Кельдерек поднял голову. Две колонны расходились в стороны, а Мелатиса продолжала идти вперед одна. Они находились на речном берегу между южной окраиной деревни и затоном, у которого умер Шардик. Народу здесь собралось много, но Кельдерек не сразу понял, кто все эти люди, стоящие вокруг открытого пространства, куда он вступал следом за Мелатисой. Внезапно его охватил страх.

— Погоди, — тихо проговорил он солдату. — Погоди минутку.

Кельдерек остановился, по-прежнему опираясь на плечо мужчины, и огляделся кругом. Со всех сторон на него смотрели лица, безмолвно и пристально. Он понял, почему вдруг почувствовал страх: он хорошо помнил такие же неподвижные взгляды, такое же молчание. Только на сей раз, словно освобождая от тяжкого бремени проклятий, которое он унес с собой из Кебина, все до единого смотрели на него с восхищением, состраданием и благодарностью. Слева толпились деревенские жители: мужчины, женщины и дети, все в трауре, босые и с покрытыми головами. Позади них, поперек всего берега, разомкнутым строем стояли солдаты. Люди, испытывающие естественный благоговейный трепет и понимающие всю торжественность момента, не толкались и не напирали, но все же безостановочно двигались, показывая друг другу пальцами, вытягивая шею и поднимая на руки детей, чтобы те получше разглядели прекрасную жрицу Квизо и святого человека, претерпевшего жестокие лишения и страдания, чтобы засвидетельствовать об истине и силе божьей. Многие дети принесли цветы — трепсис, полевые лилии, планеллы, цветущие стебли плюща и веточки меликона. Неожиданно крохотный мальчуган по собственному почину выступил вперед, серьезно посмотрел на Кельдерека, запрокинув головенку, а потом положил к его ногам свой букет и быстро убежал обратно к матери.

Справа выстроился йельдашейский отряд — весь саркидский контингент, пришедший из Кебина, чтобы перекрыть проход Линшо. Их строй тоже растягивался по всей ширине берега, до самой воды, и начищенные доспехи грозно блистали в лучах солнца, уже понемногу клонившегося к западу. Молодой офицер впереди держал высоко над головой знамя с тремя снопами, но когда Мелатиса проходила мимо, он упал на одно колено и медленно опустил стяг, разостлав голубое полотнище на камнях.

Исполненный необычной торжественной радости, какой не испытывал никогда прежде, Кельдерек наконец овладел собой и двинулся дальше. Реки он по-прежнему не видел, ибо между ней и Мелатисой, лицом к нему, стояла третья группа людей, выстроившихся шеренгой параллельно кромке воды, между селянами и солдатами. В центре шеренги стоял Раду, бледный и изможденный, тоже в деревенской одежде, как Мелатиса; все лицо у него было в синяках, одна рука висела на перевязи. С обеих сторон от Раду находились по пять-шесть спасенных из рабства детей — вероятно, все до единого, у кого хватило сил встать и идти. Кельдереку показалось, что иные из них едва держатся на ногах: двое или трое, как и он, тяжело опирались на товарищей, а позади них стояли скамьи, с которых они, очевидно, поднялись при приближении жрицы. Он увидел мальчика, рассказывавшего ему про Сонную лощину на ночном привале, а потом вздрогнул от неожиданности, узнав в крайнем в ряду пареньке Горлана — тот на мгновение встретился с ним взглядом и тотчас отвел глаза.

Когда Мелатиса остановилась, солдаты унесли скамьи, дети расступились, и теперь Кельдерек увидел самую кромку берега и реку.

На камнях, чуть дальше последнего человека в строю солдат, горел небольшой костер. Яркий и прозрачный, он почти не дымил, и нагретый воздух над ним дрожал, размывая очертания далекого противоположного берега. Однако на костер этот Кельдерек едва обратил внимание — прижимая ладонь к открытому рту, как ребенок, он ошеломленно смотрел на то, что находилось прямо перед ним.

На прибрежной отмели стоял на причале плот — плот больше пола жилой хижины, сооруженный из стволов молодых деревьев, связанных вместе лианами. На нем высилась здоровенная груда валежника и хвороста, сплошь усыпанная цветами и зелеными листьями, а на этом громадном ложе — продавленном, как пласты грунта под древней крепостью, — покоилось тело Шардика. Медведь лежал на боку, в такой естественной позе, будто просто спал. Одна передняя лапа вытянута, и кривые когти почти касаются воды; глаза закрыты — верно, веки зашиты, подумал Кельдерек, отмечая великое тщание, с каким селяне и солдаты подготовили Силу Божью к погребению, — но челюсти длинного клиновидного рыла, наверняка стянутые прежде, теперь разомкнулись, порвав скрепы, и растянутые в оскале губы обнажают острые клыки. Бедная, израненная морда зверя вымыта и ухожена, но все усилия солдат не смогли стереть с нее следы ран и страданий, заметные глазу того, кто видел их раньше. И старательно расчесанный мех, смазанный маслом, не скрывает страшной истощенности тела. Казаться маленьким Шардик не мог в любом случае, но сейчас он выглядел не таким громадным, как прежде, словно бы усохшим в объятиях смерти. От него исходил слабый запах разложения, — должно быть, узнав о кончине Шардика, Мелатиса сразу поняла, что у нее почти не остается времени выполнить свой жреческий долг и действовать нужно быстро. Она хорошо справилась с делом, подумал Кельдерек, даже лучше, чем хорошо. Потом, преодолевая боль, он сделал еще несколько шагов — и увидел то, что прежде было скрыто от его взора.

Между передними лапами медведя лежало тельце Шеры. Вытянутая передняя лапа накрывала ноги девочки, а на другой покоилась ее приподнятая голова. На нее надели белое платьице, в ладошки вложили букет алых цветов трепсиса. Расчесанные белокурые волосы спадали на плечи, на тонкой шее висели бусы из разноцветных камешков. Хотя глаза у нее были закрыты, на спящую она не походила. Исхудалое личико Шеры было лицом мертвого ребенка, восковым и застылым, но таким чистым, таким безмятежно-спокойным, каким Кельдерек ни разу не видел его при жизни. Уронив голову на плечо солдата, он разрыдался столь безудержно, словно находился на берегу один-одинешенек.

— Ну-ну, успокойся, приятель, успокойся, — прошептал добросердечный малый, перенося все свое внимание на несчастного чужеземца, повисшего на нем. — Все хорошо, не убивайся так. Они ведь уже не здесь. Они ушли в лучший мир, можешь не сомневаться. Но мы-то, мы должны сделать все, что положено, верно?

Кельдерек кивнул, оперся на подставленную руку и снова повернулся к плоту. Мимо прошла Мелатиса, направляясь к Тан-Риону. Сколь бы многим ни были они обязаны йельдашейцам, девушка заговорила с ним тоном человека, облеченного властью, а не просителя.

— Капитан, — промолвила она, — по древнему закону острова Квизо ни в одно место, священное для владыки Шардика, нельзя приходить с оружием. Я полагаю своим долгом сообщить вам об этом, но, разумеется, вы вольны поступить, как сочтете нужным.

Тан-Рион воспринял слова Мелатисы с полным пониманием. Всего лишь секунду поколебавшись, он кивнул, а потом повернулся к своим солдатам и скомандовал следовать за ним. Отойдя по берегу на небольшое расстояние, все мужчины положили наземь свои копья, короткие мечи и ножи. Когда они вернулись и выстроились в прежнем порядке, Мелатиса вступила в воду и неподвижно остановилась перед плотом, простерев руки к Шардику и мертвому ребенку.

Сколько раз изображалась эта сцена — высеченная резцом на камне, нарисованная красками на стене, начертанная чернильным пером на свитке или нацарапанная прутиком на мокром песке тельтеарнского берега? С одной стороны — рыбаки и крестьяне, с другой — безоружные солдаты, кучка детей у костра (наипервейшие из всех благословляющих имя владыки Шардика), Мужчина, опирающийся на руку солдата, Женщина, одиноко стоящая перед телами на плавучем погребальном костре. Скульпторы и художники сделали все, что от них требовалось, изыскав способы отразить в своих творениях благоговейный трепет и изумление людей, знавших предание о Шардике с самого детства. Жители рыбацкой деревушки — пригожие статные парни и почтенные старцы со своими степенными супругами — стоят напротив доблестных воинов в парадных красных плащах. Из незаживших ран Мужчины капает на камни кровь; Женщина в малиновом одеянии подобна прекрасной богине; сияние, источаемое телом владыки Шардика, льется на коленопреклоненных детей, и маленькая девочка, уютно лежащая между могучих лап, безмятежно улыбается, будто во сне. Трепещет пламя костра; мелкие волны, белые, как руно, набегают на берег. Почем знать, может, это и есть истинная правда, проросшая — как дуб из давно исчезнувшего в земле желудя — из толпы оборванных селян (двое-трое уже незаметно отходят прочь, вынужденные вернуться к хозяйственным делам), из послушных приказам солдат, пусть не все понимающих, чьи одежды и доспехи, тщательно залатанные и начищенные, носят следы трудного военного похода и ускоренного марша; из Горлана, отчаянно старающегося выжать из себя хоть несколько слезинок; из сотрясаемого безудержной дрожью Кельдерека; из усталых, обведенных темными кругами глаз и домотканого платья Мелатисы; из деревенского мусора, плавающего на мелководье, и скорбного груза на громадном плоту. Тогда все эти подробности никто не приметил и не прочувствовал, а ныне они давно канули в забвение — крохотные семена, из которых впоследствии произрос высокий мощный ствол и широко разветвленные корни. Не дошли до нас и слова, произнесенные Мелатисой, и теперь нам остается лишь гадать, что именно она сказала тогда.

Говорила жрица на ортельгийском наречии, незнакомом большинству йельдашейцев, но вполне понятном жителям Тиссарна. Начала она с традиционного молитвенного обращения к владыке Шардику, затем прочитала несколько древних молитв, благозвучные архаичные фразы которых лились с ее уст без малейшей запинки. Потом, повернувшись лицом к своим слушателям и переменив тон с торжественного на повествовательный, Мелатиса рассказала о том, как Шардик был найден на Ортельге и исцелен жрицами Квизо, как он вернулся и спустился в Уртскую избоину и вернулся оттуда живой, как претерпел уготованные ему страдания и принял священную смерть во спасение наследника дома Саркидов и порабощенных детей от сил зла. И Кельдерек, внемля с замиранием сердца, дивился не столько самообладанию Мелатисы, сколько поразительному сочетанию властности и смирения в ее голосе и осанке. Девушка, которую он знал, сейчас словно бы обратилась божественным сосудом, до краев наполненным словами, древними, гладкими и простыми, как камни, чтобы посредством их не излить из нутра, но пропустить сквозь себя все человеческое горе и скорбь о смерти — общей участи всего живого. Казалось, через уста Мелатисы мертвые говорили с нерожденными — так сыплются песчинки, одна за другой, через горловину песочных часов. Наконец весь песок вытек, и девушка неподвижно застыла, со склоненной головой, закрытыми глазами и сцепленными на талии руками.

Тишину нарушил голос молодого знаменосца, первым затянувшего йельдашейскую погребальную песнь «Плач по Депариоту», более известную под названием «Слезы Саркида». Песнь эту, повествующую о священном рождении, детстве и юности У-Депариота, освободителя Йельды и основателя дома Саркидов, поют по сей день — хотя, возможно, с течением столетий она изменилась подобно тому, как очертания созвездий претерпевают изменения, незаметные глазу ни одного человека, сколь бы долго он ни жил на свете. Солдаты хором подхватили, и торжественное пение понеслось над рекой, набирая силу и отражаясь эхом от дильгайского берега.

Солдат рядом с Кельдереком пел вместе с остальными, вкладывая в слова, сами собой лившиеся из груди, свое чувство причастности к некоему высшему порядку вещей, превосходящему его самого, его народ, его родину и всю совокупность личных воспоминаний и переживаний, из которых складывается его жизнь как малая доля общей жизни человечества.

Знаменосец выступил вперед, держа перед собой стяг с хлебными снопами, а из толпы напротив вышел селянин с рыболовной сетью в руках. Встретившись посередине, оба повернулись и двинулись к реке, прошли по отмели мимо Мелатисы, с обеих сторон от нее, и возложили каждый свою ношу на плот. Раду, последовавший за ними, на мгновение положил ладонь на серые когти Шардика, а потом на лоб Шеры. Возвратившись на берег, мальчик вытащил из костра горящую головню и встал в ожидании, держа ее перед собой.

Раскаты хора стали стихать и наконец совсем смолкли. Тогда Мелатиса вскинула голову с протяжным криком, мгновенно вызвавшим в памяти Кельдерека город Беклу, объятый тишиной в священной тьме, тяжесть парадных жреческих одеяний и языки пламени, внезапно взвивающиеся к ночному небу.

— Шардик! Огонь владыки Шардика!

— Огонь владыки Шардика! — в один голос подхватили селяне.

Раду медленно приблизился к Кельдереку и протянул горящую головню.

Кельдерек, все еще не очнувшийся от воспоминаний, стоял в совершенной растерянности, не понимая, чего от него хотят. Потом, когда в мыслях у него прояснилось, он вздрогнул и быстро отступил, выставляя вперед ладонь в жесте отказа. Раду опустился на одно колено, по-прежнему протягивая головню.

— Похоже, они считают, что именно вы должны это сделать, господин, — прошептал солдат. — Как думаете, вам по силам?

В наступившей тишине Кельдерек слышал лишь потрескивание огня да тихий плеск волн. Не сводя глаз с плота, он шагнул к Раду, взял головню и направился к отмели, где ждала Мелатиса с потупленной головой.

Теперь он стоял в воде один, прямо перед мертвым ребенком и Шардиком, к которому ни разу не подходил столь близко со дня, когда тот вышел живым из Уртской избоины. На теле медведя, громадном, как мельничное колесо на стене мельницы, остались следы от канатов, с помощью которых его приволокли на берег; на истощенной заострившейся морде чернела глубокая рана от стрелы.

Кельдерек задумался, ожидают от него каких-нибудь слов или молитвы, но потом увидел, что времени у него нет, ибо головня уже догорала.

— Сенандрил, владыка Шардик! — громко выкрикнул он. — Прими нашу жизнь, владыка Шардик Умирай-за-Детей!

По пояс в воде, схватившись раненой левой рукой за край плота, Кельдерек сунул факел в кучу хвороста и стружек перед собой, и та сразу же занялась тусклым желтым огнем. Потом он поджег груду валежника и поленьев еще в одном месте и еще в одном. А под конец, когда пламя головни уже опаляло пальцы, Кельдерек закинул ее наверх погребального ложа. Взметнув сноп искр, она упала в паре локтей от Шеры.

Плот начал медленно разворачиваться. Кельдерек неловко оттолкнулся от него и выпрямился, морщась от резкой боли в руке. Солдаты на берегу отвязали причальные канаты, которые теперь проплывали мимо него с обеих сторон, производя легкую зыбь, но невидимые в воде, сверкающей огненными отблесками. Сейчас горела уже вся обращенная к берегу сторона плота — жаркое полупрозрачное пламя вздымалось стеной, переливаясь зеленым, красным и оранжевым с прочернью. Огонь устремился вглубь и ярко высветил недра огромного костра подобно тому, как солнечные лучи пронизывают темный лес, открывая взору сплетения кустов и деревьев. А когда он поднялся выше, к зеленым веткам и цветам, устилавшим погребальное ложе Шардика, повалил густой белый дым, затянувший все перед глазами Кельдерека и людей позади него.

Он закашлялся, задыхаясь и судорожно хватая ртом воздух. Глаза разъедало, слезы катились градом, но Кельдерек не сдвинулся с места. «Ну и пусть, — подумал он. — Так даже лучше, потому что мне невмоготу смотреть, как горят тела». Потом, когда он уже терял сознание от удушья, тяжелый плот стал разворачиваться быстрее и обратился горящей стороной вверх по течению. Четверо или пятеро молодых рыбаков привязали причальный канат к корме челна и, налегая на весла, потащили плот от берега.

Когда он начал набирать скорость, буйные языки пламени метнулись назад. Треск огня сменился жарким ураганным ревом, искры и хлопья пепла взвились вверх и закружились, заметались в воздухе, точно всполошенные птицы. Бревна в недрах костра начали смещаться и обрушиваться с глухим стуком, в воду там и сям с шипением падали горящие угли. Чуть погодя, прорезая шум разрушения, как плужный лемех прорезает твердую почву, над рекой вновь разнеслось пение. Селяне на берегу подбадривали и подгоняли молодых парней в челне, которые гребли изо всех сил, понемногу сносимые течением вместе с плотом.

Плот уже находился в половине полета стрелы от суши и на таком же расстоянии ниже по течению от места, где стоял Кельдерек, но гребцы по-прежнему дружно налегали на весла, стараясь оттащить подальше от берега плот, оставлявший за собой густой шлейф дыма.

Селяне хлопали и притопывали в такт веслам, однако песня звучала торжественно и очень уместно: в минорной тональности, безыскусная и пронзительная — единственная музыка, ведомая простому народу и исполняемая на разные лады в зависимости от повода и настроения. Теперь плот отошел так далеко от берега и так далеко вниз по реке, что весел, ударяющих о воду в такт песне, уже было не разглядеть. Парни развернули челн наискось против течения, и плот снова повернулся к берегу той стороной, где покоились тела. Кельдерек напряг зрение, но ничего не увидел наверху погребального костра — он провалился в центре, и две его пылающие половины походили на крылья гигантской бабочки. Шардик окончательно завершил свое земное существование.

— Дважды я бросался за тобой в Тельтеарну, владыка Шардик! — вскричал Кельдерек. — Но на сей раз не могу последовать за тобой!

Гребцы отвязали от кормы канат и направили лодку к берегу, чтобы возле него развернуться и без больших усилий проделать обратный путь против вялого прибрежного течения. Плот уже исчез из виду, но казалось, будто далеко вдали горит самая поверхность реки, извергая клубы дыма, широко расстилающиеся над водной гладью.

Потом пропал и дым — скрылся за деревьями. Закрыв глаза, Кельдерек повернулся и наткнулся на солдата, который тотчас обхватил его одной рукой и чуть ли не понес через отмель к берегу. По команде Тан-Риона солдаты вернулись за своим оружием, сложенным поодаль, а потом строем зашагали прочь. Селяне тоже начали расходиться, две почтенные женщины увели с собой Раду и остальных детей. Однако предварительно несколько человек приблизились к Кельдереку — с робостью, ибо испытывали перед ним благоговейный трепет, — чтобы поцеловать ему руку и попросить благословения. Иные святые люди обладают способностью даровать удачу, и упускать такой случай нельзя. Кельдерек стоял сгорбленный и безмолвный, как цапля, но кивал и смотрел в глаза каждому, кто проходил перед ним, — сухорукому старику, высокому молодому парню, почтительно приложившему ладонь ко лбу, хорошенькой девушке, которая застенчиво улыбнулась стоящей рядом жрице и отдала ей букет цветов. Последней подошла оборванная старуха со спящим ребенком на руках. Кельдерек вздрогнул и едва не попятился, но она без всякого колебания приложилась губами к его руке, а потом с улыбкой произнесла несколько слов и поковыляла прочь по камням.

— Что она сказала? — спросил он Мелатису. — Я не разобрал.

— «Благослови меня, молодой господин, и взамен прими мое благословение».

Совершенно изнуренный, Кельдерек лежал на своей кровати в верхней комнате, отрешенно наблюдая за игрой трепетных бликов между стропильными жердями. Рядом сидела Мелатиса, сжимая в ладонях его здоровую руку. У него опять поднялся жар, и он весь трясся в ознобе. В мире не осталось ничего — пустота и холод на всей земле под безжизненным небом.

— Надеюсь, вы не сочли наше пение неуместным, господин, — промолвил Тан-Рион. — Жрица сказала, будет хорошо, если мы исполним песню, но нужно было придумать что-нибудь подходящее случаю, что ребята могут спеть хором. Разумеется, все они знают «Слезы Саркида».

Кельдерек с усилием произнес несколько слов благодарности и похвалы, и немного погодя офицер, видя его плачевное состояние, удалился. Потом пришел Раду, от шеи до пят завернутый в плащ, и уселся напротив Мелатисы.

— Говорят, мой отец скоро будет, — сказал мальчик. — Я надеялся, он успеет к погребению. Он наверняка хотел бы быть с нами на берегу сегодня.

Кельдерек улыбнулся и слабо кивнул, как немощный старик, не вполне поняв смысл сказанного. Впрочем, говорил мальчик мало — несколько долгих минут он сидел молча и один раз укусил себя за руку, пытаясь унять стучащие зубы. Кельдерек ненадолго погрузился в дрему, а очнувшись, услышал, как Раду отвечает на какой-то вопрос Мелатисы:

— …но думаю, скоро они совсем оправятся. — И после паузы добавил: — Вот Горлан очень болен — совсем плох, говорят.

— Горлан? — недоуменно переспросила Мелатиса.

— Болен? — удивился Кельдерек. — По я же видел его на берегу.

— Полагаю, он счел за лучшее присутствовать на погребении во что бы то ни стало — хотя это ничего не меняет, — и сейчас ему стало значительно хуже. Мне кажется, дело здесь не столько в болезни, сколько в страхе. Он до смерти напуган, причем боится не только остальных мальчиков, но и селян тоже. Они знают, кто он такой — или кем был, — и отказываются пальцем шевельнуть для него. Малый лежит один-одинешенек в сарае, и я уверен, он сбежал бы, когда бы мог.

— Кто такой Горлан? — повторила Мелатиса.

— Они казнят его? — спросил Кельдерек, а когда Раду помедлил с ответом, продолжил настойчивым тоном: — А как ты хочешь поступить с ним?

— Вообще-то, про казнь никто речи не заводил — какой смысл его убивать?

— Ты действительно так считаешь — после всего, что пережил?

— Во всяком случае, я считаю, что так следует считать. — Раду опять немного помолчал. — Вас точно не казнят. Мне Тан-Рион сказал.

— Я… я пойду поговорю с Горланом. — Кельдерек с трудом приподнялся. — Где этот сарай?

— Ляг, милый, ляг, — ласково велела Мелатиса. — Я пойду. Раз вы не хотите ничего мне объяснить про него, я должна сама увидеть вашего Горлана — и выслушать.