Проснулся он на восходе солнца, и когда пошевелился, темно-красная сороконожка длиной с ладонь извилисто выскользнула у него из-под бока. Горлан собирал ушные цепи, сматывал и укладывал в свой заплечный мешок. В лесу стоял птичий гомон; над землей, тронутой первыми солнечными лучами, уже курился пар; над кучками испражнений и лужицами мочи жужжали мухи. Какой-то мальчик рядом заходился надсадным кашлем, и все дети вокруг отчаянно сквернословили тонкими голосами. Двое парнишек поодаль лежали, злобно перебраниваясь из-за кожаного лоскута, украденного одним у другого, пока хлыст Живореза не заставил обоих подняться на ноги.

Горлан выдал всем детям по горстке сушеных фруктов и, держа хлыст наготове, зорко следил, чтобы никто не пытался отобрать или украсть еду у соседа. Заговорщицки подмигнув, он незаметно сунул Кельдереку добавку и шепнул:

— Сам сожри, да побыстрее.

— И что, до вечера ничего больше не будет? — спросил Кельдерек, с ужасом думая о предстоящем переходе.

— Так у нас по-любому осталось с гулькин нос, — ответил Горлан, все так же тихо. — Геншед говорит, съестного нигде не раздобыть, пока не доберемся до Линшо, а доберемся мы дотуда в лучшем разе завтра к вечеру. Сдается мне, он ни хрена не знал о здешних краях. Нам повезет, если мы выберемся отсюда живыми.

Стрельнув глазами по сторонам, Кельдерек прошептал:

— Я могу вытащить тебя отсюда живым. — И, не дожидаясь ответа, пошаркал к Раду, скармливавшему Шере свою порцию пищи. — Вот это ты зря, — сказал Кельдерек. — Чтобы заботиться о ней, тебе нужно подкреплять силы.

— Да я все время так делаю, — ответил Раду. — Пока она в порядке, я тоже в порядке. — Он снова повернулся к девочке. — Скоро мы пойдем домой, правда? А когда вернемся домой, ты покажешь мне маленького теленка, да?

— Всю дорогу под землей, — произнес мальчик, стоявший поблизости, но Шера только кивнула и принялась выкладывать на земле узор из своих камешков.

Немного погодя все потянулись следом за Геншедом к реке. Там работорговец повернул и зашагал по широкому галечному берегу вверх по течению.

Теперь, когда они шли по открытой местности и Кельдерек видел всю колонну, он понял, почему вчера они двигались так медленно и так часто останавливались. Он видел толпу еле живых доходяг, которые явно долго не протянут. Чуть не каждую минуту то один, то другой мальчик останавливался и в изнеможении приваливался к какому-нибудь валуну, а когда Живорез или Горлан с бранью подходили и замахивались кнутом, он просто бессмысленно таращился на них, словно в отупении своем уже даже и страха не испытывал. Время от времени кто-нибудь падал, и Геншед, Горлан или Живорез грубо поднимали беднягу на ноги и хлестали по щекам или плескали в лицо водой. Сам работорговец, похоже, хорошо понимал, что товар находится в плачевном состоянии. Он не давал воли кулакам и часто делал короткие привалы, разрешая детям напиться и обмыть израненные ноги. Один раз, когда Живорез в приступе ярости принялся лупить парнишку, долго не решавшегося перебраться через нагромождение камней, Геншед с проклятьем отвесил ему оплеуху и прорычал: «Кому, по-твоему, нужен дохлый раб?»

Позже, когда они с Раду лежали на берегу, глядя на сверкающую полдневную реку, Кельдерек приглушенным голосом сказал:

— Горлан наверняка понимает, что больше ничего хорошего от Геншеда ему ждать не приходится, и боится возвращаться в Терекенальт. Самое лучшее для него сейчас — дать деру и взять нас с собой. Я знаю, как выжить в такого рода местности, и могу спасти жизнь Горлану и нам троим, если только сумею войти к нему в доверие. Как думаешь, Геншед что-нибудь пообещал ему?

Раду долго молчал, глядя на воду и гладя Шерины руки, потом наконец сказал:

— Геншед значит для него больше, чем вы думаете. Он обратил Горлана на свой путь.

— Обратил?

— Вот почему я боюсь Геншеда. Да, мы все боимся его жестокости, но я боюсь не только этого.

— Не дай ему сломить свой дух, — сказал Кельдерек. — Он всего лишь презренный скот — гнусный вор, тупой и подлый.

— Он был таким раньше, — ответил Раду. — До того, как обрел силу, о которой молился.

— Что ты имеешь в виду? Какую силу?

— Все, что касается Геншеда, уже давно не имеет никакого отношения ни к воровству, ни к честности. Для него таких понятий не существует. Когда-то он был просто жестокой, мерзкой гадиной, но зло сделало его сильным. Он заплатил нужную цену и взамен получил силу. Вы еще ее не почувствовали, но скоро почувствуете. Сила эта дана Геншеду для того, чтобы он делал злыми других людей — заставлял поверить в могущество зла, внушал желание стать такими же злыми, как он сам. Наслаждение злом — вот что он им предлагает, а не просто деньги, или безопасность, или еще что-нибудь, понятное нам с вами. В иных он пробуждает страстное стремление посвятить жизнь злу. Именно это он сотворил с Живорезом, да только Живорез оказался не готов к такому и сошел с ума. А Горлан… Горлан был самым обычным несчастным мальчишкой, проданным в рабство. Вопрос не в том, сколько еще времени он проработает у Геншеда и что за это получит. Горлан им восхищается — готов для него наизнанку вывернуться и не думает о вознаграждении. Он хочет всю жизнь избивать, истязать и запугивать. Он понимает, что у него пока еще не все получается, но надеется со временем набраться опыта.

Голод застилал глаза туманом. Кельдерек поискал взглядом Шеру: она стояла на коленях у лужи неподалеку и вытаскивала из нее длинные ленты ярко-желтых и темно-красных водорослей, которые аккуратно раскладывала на камнях.

— Это всего лишь твои домыслы, — сказал он. — У тебя голова кружится от голода и усталости.

— Голова у меня и впрямь кружится, — согласился Раду. — Но от этого я лишь яснее все понимаю. Если вы не верите — подождите и сами убедитесь. — Он кивнул в сторону Шеры. — Я только ради нее держусь. Геншед хотел поставить меня надсмотрщиком вместо Живореза. Последнее время у него от Живореза одни неприятности: малый так и норовит покалечить кого-нибудь, а то и убить. При мне уже троих прикончил.

— Но ведь, сделайся ты надсмотрщиком, у тебя появился бы шанс сбежать.

— Возможно… от кого угодно, но не от Геншеда.

— А он только уговаривал тебя стать надсмотрщиком? Не принуждал угрозами? Ты говорил, он мучил тебя мухоловкой.

— Это потому, что я ударил Горлана, чтоб не приставал к Шере. Геншед никогда не станет принуждать угрозами к такому делу. Мальчик должен сам хотеть стать надсмотрщиком, должен искренне восхищаться Геншедом и стремиться во всем походить на него. Конечно, Геншед хочет получить за меня выкуп, но мне кажется, он остался бы еще довольнее, если бы убедил меня пойти в надсмотрщики. Ему было бы приятно сознавать, что под его влиянием сын аристократа стал таким же негодяем, как он сам.

— Но покуда он тебе не угрожает, ты же не сдашься?

Раду помолчал, словно не решаясь довериться Кельдереку, потом медленно проговорил:

— Сам бог перед ним сдался. Либо же он вообще никогда не имел власти над Геншедом. Я расскажу вам ужасную историю, которую не забуду до скончания дней. Когда мы пришли в Теттит, среди нас был один мальчик — такой длинный нескладный паренек, Беллином звали. Через Врако он нипочем не перебрался бы: очень неуклюжий был, да и на голову слабоватый. Геншед выставил его на продажу вместе с девочками. Человек, купивший Беллина, сказал Геншеду, что хочет сделать из него профессионального попрошайку. Мол, он уже держит нескольких таких и живет на деньги, что они приносят. Но малого нужно покалечить, чтобы он вызывал жалость. Геншед отрубил Беллину обе кисти, а обрубки рук сунул в кипящую смолу, чтоб остановить кровь. Запросил с мужика сорок три мельда — сказал, столько у него стоит такая работа.

Отвернувшись, Раду сорвал с куста пригоршню листьев и стал есть. Через пару секунд Кельдерек последовал примеру мальчика и принялся жадно жевать кислые волокнистые листья.

— Эй! Эй! — проорал Горлан, лупя хлыстом по воде у берега. — А ну, встали живо! Линшо — вот где жрать будете, а не здесь!

Поднявшись на ноги, Раду пошатнулся и задел плечом Кельдерека.

— Это от голода, — выдохнул он. — Сейчас пройдет.

Он позвал Шеру, и она бегом бросилась к нему — с длинной яркой водорослью, намотанной на тонкую ручонку на манер браслета.

— Одно я узнал наверное: голод сродни жестокой пытке, — сказал мальчик. — Если у Линшо надсмотрщики получат больше пищи, чем рабы, возможно, я соглашусь стать надсмотрщиком. Жестокость и зло кроются не так уж глубоко в каждом из нас. Нужно просто уметь вытащить их наружу.