Боль, жажда, ослепительный зеленый свет и смутные звуки яви, наплывающие откуда-то издалека. Кельдерек снова закрыл глаз, с трудом приоткрытый, и нахмурился, ощутив на голове подобие тугого жесткого обруча. Медленно и неуверенно подняв руку, он нащупал грубую повязку и провел по ней пальцами от виска к середине лба. Потом слегка надавил, и боль полыхнула огнем за глазными яблоками. Он застонал и бессильно уронил руку.

Теперь он вспомнил про медведя, но страха не испытал. Какое-то шестое чувство подсказывало, что медведь ушел. Дневной свет — насколько он видел сквозь прищуренные веки — стал гуще и насыщеннее (должно быть, с момента падения прошло порядочно времени), но не это обстоятельство успокоило Кельдерека. В голове у него начало проясняться, и он опять ощутил грубую повязку на лбу. Как человек, не обративший внимания на чуть слышный зловещий шум вдали, испуганно вздрагивает, вдруг поняв его значение, когда звук повторяется ближе и громче, — так же и Кельдерек, постепенно приходя в чувство, сообразил наконец, что означает повязка.

Он повернул голову, заслонил глаза ладонью и открыл их. Он лежал на берегу заводи, рядом с илистой отмелью, куда упал. Там все еще оставалась отчетливая вмятина от тела и две полосы, прочерченные пятками, когда его выволакивали на сушу. С другой стороны от него сидел мужчина и пристально смотрел. Когда Кельдерек встретился с ним глазами, незнакомец не заговорил и взгляда не отвел. Был он грязный и оборванный, с ершистыми рыжеватыми волосами и довольно темной бородкой, с набрякшими веками и белым шрамом на подбородке сбоку. Чуть приоткрытый рот придавал ему рассеянный, задумчивый вид и являл взору черные зубы. В одной руке он держал нож, острием которого покалывал пальцы другой.

Несмотря на дикую боль за глазными яблоками, Кельдерек улыбнулся и приподнялся на локте. Отплюнувшись комком ила и с трудом ворочая языком, он сказал на бекланском:

— Если это ты вытащил меня на берег и перевязал мне голову, то благодарю тебя. Похоже, ты спас мне жизнь.

Оборванец два раза кивнул еле заметно, но больше ничем не показал, что услышал обращенные к нему слова. Хотя он продолжал пристально смотреть на Кельдерека, казалось, все его внимание сосредоточено на ноже, которым он поочередно покалывал подушечки пальцев.

— Значит, медведь ушел, — сказал Кельдерек. — Что привело тебя сюда? Ты здесь охотился или просто проходил мимо?

Мужчина по-прежнему молчал, и Кельдерек, вспомнив, что он находится за Врако, мысленно обругал себя: ну зачем я, дурак, полез к незнакомцу с вопросами. Он все еще чувствовал слабость и головокружение, но возможно, дурнота пройдет, если подняться на ноги. Самое разумное сейчас — вернуться в деревню до темноты и посмотреть, на что он будет годен, когда сытно поест и хорошо выспится. Кельдерек протянул руку:

— Ты мне не поможешь?

Мужчина не шелохнулся, а чуть погодя проговорил на ломаном, но разборчивом ортельгийском:

— Далеко тебя занесло от твоего острова, а?

— Откуда ты знаешь, что я ортельгиец? — удивился Кельдерек.

— Далеко, — повторил незнакомец.

Кельдерек наконец догадался проверить, на месте ли мешочек с деньгами, принесенный из Зерая. Мешочек пропал вместе со съестными припасами и ножом. Это Кельдерека не особо удивило; удивительным казалось другое. Зачем этот человек вытащил его из заводи после того, как ограбил, да еще перевязал ему голову? Почему остался сидеть рядом и почему обратился к нему на ортельгийском, хотя сам ортельгийцем явно не был?

— Ты мне не поможешь? — повторил Кельдерек, на сей раз на ортельгийском.

— Да, вставай давай, — сказал оборванец, словно отвечая на другой вопрос. Рассеянный взгляд, устремленный на Кельдерека, стал более сосредоточенным, и мужчина резко подался вперед.

Опершись на одну руку, Кельдерек начал подтягивать левую ногу и вдруг почувствовал, как что-то потянуло его за правую щиколотку. Он глянул вниз: на ногах у него были кандалы, соединенные тонкой цепью в локоть длиной.

— Что это значит? — спросил он, охваченный смятением и страхом.

— Вставай, — повторил незнакомец. Потом встал сам и подступил к нему с ножом в руке.

Кельдерек поднялся на колени, потом на ноги, но пошатнулся и упал бы, не схвати мужчина его за плечо. Приземистый, ниже Кельдерека ростом, он стоял, широко расставив ноги, и в упор смотрел на него, держа нож наготове. Через несколько секунд, не сводя с него глаз, он дернул головой в сторону и промолвил на ортельгийском:

— Туда.

— Погоди! — взмолился Кельдерек. — Погоди минутку. Объясни…

Пока он говорил, мужчина схватил его за левую кисть, рванул к себе и вонзил острие ножа под ноготь. Кельдерек вскрикнул и отдернул руку.

— Туда! — Оборванец снова мотнул головой, показывая направление, и угрожающе поводил ножом перед лицом Кельдерека, заставив отшатнуться сначала в одну сторону, потом в другую.

Кельдерек повернулся и побрел по вязкой грязи, слегка поддерживаемый под локоть непонятным мужиком. Цепь туго натягивалась между лодыжками, ограничивая обычную длину шага. Несколько раз он споткнулся и чуть не упал, потом наконец приноровился и пошел шаркающей походкой, глядя под ноги, чтоб не запнуться. Оборванец шагал рядом, монотонно насвистывая сквозь зубы; изредка свист вдруг усиливался, и Кельдерек каждый раз вздрагивал и весь напрягался в ожидании еще какого-нибудь насилия. На самом деле, если бы не это, он, наверное, свалился бы с ног от слабости и тошноты, вызванной острой пульсирующей болью в ране под ногтем.

Кто же он такой, этот человек? Судя по одежде и знанию ортельгийского, он не из йельдашейских солдат. Зачем ему понадобилось вытаскивать из трясины в безлюдном месте беспомощного незнакомца, уже им ограбленного? Кельдерек пососал палец, из-под ногтя которого сочилась кровь. Если он сумасшедший… а почему бы и нет, за Врако-то? разве Рувит не сумасшедший?.. тогда остается только смотреть в оба и ждать удобного случая. Но цепь здорово затруднит дело, да и сам мужик, несмотря на свой малый рост, противник явно очень опасный.

Внезапно услышав голоса, Кельдерек поднял глаза. Они отошли от заводи недалеко — чуть дальше, чем на полет стрелы. Почва здесь все еще оставалась топкой, и лес рос густо. Впереди между деревьями виднелась поляна, и Кельдерек разглядел там людей, но не приметил ни костра, ни иных обычных признаков стоянки. Мужчина издал короткий бессловесный крик — будто пес гавкнул, — но ответа дожидаться не стал, даже шага не сбавил. Когда они достигли края прогалины, Кельдерек снова споткнулся и на сей раз упал. Мужчина пошел дальше, оставив его лежать на земле.

Кельдерек, весь облепленный засохшей грязью и чуть живой от слабости, перекатился на спину, скосил глаза в сторону поляны и сразу понял, что на ней полно народа. Испугавшись, что он все-таки попался в руки йельдашейским солдатам, Кельдерек сел и быстро огляделся вокруг.

За исключением оборванного мужика, теперь сидевшего поодаль и рывшегося в кожаном заплечном мешке, все находившиеся на поляне были детьми не старше тринадцати-четырнадцати лет. Мальчик с заячьей губой и язвами по всему подбородку уставился на Кельдерека пустым мутным взглядом, словно только что проснулся. Другой ребенок, с подергивающейся головой, неподвижно таращился, открыв рот от удивления и страха. Присмотревшись, Кельдерек увидел, что многие дети страдают телесными недостатками или увечьями. Все были тощие, грязные и имели безучастный больной вид, как полумертвые от голода котята в помойной яме. Почти все, как и он, были в ножных кандалах. Без оков в поле зрения были только двое: один с сухой ногой, а у другого потрескавшиеся рубцы на щиколотках сочились гноем. Дети молча сидели или лежали на земле — один спал, другой испражнялся на корточках, третий безостановочно дрожал, четвертый искал в траве насекомых и ел. Они придавали залитой зеленоватым светом лужайке жутковатый фантастический вид: словно она — пруд, а сами они — рыбы в мире безмолвия, занятые единственно выживанием и обращающие друг на друга не больше внимания, чем необходимо для того, чтобы выжить.

Значит, человек этот — торговец детьми-рабами. Лишь строго ограниченное число таких дельцов получило разрешение работать в Бекланской империи, и для каждого из них Кельдерек, предварительно наведя справки у провинциальных губернаторов, самолично установил, какое количество живого товара можно купить по утвержденной цене в том или ином месте в течение определенного периода. Торговцы работали при содействии и покровительстве провинциальных губернаторов — им они были обязаны предъявлять доказательства, что покупают не больше товара, чем позволено, и цену платят утвержденную, а взамен получали от них, когда требовалось, вооруженную охрану для сопровождения рабов до рынков Беклы, Дарай-Палтеша или Теттит-Тонильды. Вероятно, этот человек направлялся с партией малолетних невольников в Беклу, но, когда обнаружил, что путь перекрыт йельдашейцами, решил не бросать ценный товар, а скрыться с ним за Врако. Это объяснило бы чудовищное состояние детей. Но кто именно из работорговцев сейчас перед ним? Разрешение на торговлю детьми выдали немногим, и Кельдерек, в то или иное время побеседовавший почти со всеми ними с целью узнать об ожидаемом доходе и размерах налоговых поступлений, теперь пытался вызвать в памяти лицо каждого. Из тех, кого он сумел вспомнить, никто не походил на этого мужика. На территории империи никогда не действовало более семнадцати разрешений на детскую работорговлю, и из них вряд ли хоть одно было передано первоначальным держателем в другие руки — ибо кто из обладателей такого документа отказался бы от столь прибыльного занятия? Среди двух десятков лиц, всплывших в памяти, этого лица не было. Но ведь он наверняка один из них? Или же… У Кельдерека дрогнуло сердце от дурного предчувствия. Или же перед ним один из незаконных работорговцев, о которых ему не раз докладывали и которых он объявил преступниками, заслуживающими самого сурового наказания: они добывали рабов везде, где только могли, иногда похищая, иногда совершая налеты на отдаленные деревушки, а порой покупая слабоумных, калек и прочих никому не нужных горемык у людей, готовых от них избавиться с выгодой для себя; потом скрытными путями перегоняли их через страну и тайно продавали либо законным торговцам, либо любым другим покупателям. Кельдерек знал, что в империи водятся такие дельцы, и знал также, что они славятся своим бессердечием и жестокостью, склонностью к бессовестному обману и обыкновением забирать все, что можно, везде, где найдут. «Все работорговцы наживаются на людском несчастье, — как-то сказал ему пленный йельдашейский офицер во время допроса, — но есть среди них совсем уже отпетые негодяи, которые крадутся по стране, как грязные крысы, прибирая к своим цепким лапам самых сирых и убогих ради ничтожной прибыли. Сколько ни притворяйтесь, будто ведать о них не ведаете, вы несете полную ответственность за злодейства, ими творимые: ведь человек, строящий амбар, всегда знает, что рано или поздно там заведутся крысы». Кельдерек тогда не стал прерывать офицера, и тот, еще сильнее распалившись гневом, ненароком выдал много полезных сведений.

От воспоминаний Кельдерека отвлек в высшей степени неожиданный звук: звонкий детский смех. Вскинув глаза, он увидел девчушку лет пяти, без кандалов, которая бежала через лужайку, оглядываясь через плечо на долговязого светловолосого паренька. Мальчик этот, даром что в цепях, гнался за ней явно забавы ради: он нарочно отставал и делал вид, будто никак не может ее настичь. Малышка, хотя худенькая и бледная, выглядела не так плачевно, как остальные дети. Почти поравнявшись с Кельдереком, она споткнулась и упала. Парнишка мигом подбежал к ней, поднял с земли и принялся подбрасывать на руках, чтобы успокоить и отвлечь от слез. Занятый этим делом, он повернулся к Кельдереку, и взгляды их встретились.

Бывает, человек, неожиданно уловивший знакомую мелодию, полузабытую за давностью лет, или аромат цветов, что росли у порога, где он играл в детстве, мысленно переносится — помимо своей воли и нередко со слезами — в далекое прошлое и вдруг на миг ощущает себя другим человеком, с которым в ту пору жизнь обходилась гораздо милостивее, чем впоследствии. С не меньшим потрясением Кельдерек сейчас внезапно вновь почувствовал себя Оком Божьим, владыкой Крендриком, королем-жрецом Беклы и живо вспомнил запах тумана и тлеющих углей, кисловатый привкус во рту и гул голосов, раздававшийся позади него, когда он стоял лицом к решетке в зале Королевского дома и тщетно пытался посмотреть в глаза того, чьего взгляда не мог выдержать, — в глаза приговоренного к казни Эллерота. Потом странное ощущение прошло, и он просто сидел в растерянности, уставившись на паренька с белокурой девчушкой на руках.

В следующее мгновение работорговец поднялся на ноги и гаркнул:

— Эй! Горлан! Живорез! Двигаемся дальше!

Оставив свой мешок на земле, он без дальнейших слов зашагал через поляну, щелкая пальцами, чтоб дети пошевеливались, и сгоняя всех к дальнему краю. Перед долговязым пареньком он остановился. Тот неподвижно смотрел на него, по-прежнему держа на руках девочку. Малышка вся сжалась, пряча лицо, и мальчик успокаивающе положил ладонь ей на плечо.

Через несколько секунд стало ясно, что работорговец хочет устрашить парнишку одним взглядом и подчинить своей воле без единого слова или удара. Усталый и весь напряженный, мальчик не сводил с него глаз. Наконец он произнес на запинающемся бекланском с сильным йельдашейским акцентом:

— У нее не хватит сил надолго, а вам все равно не будет никакой выгоды, если она умрет. Почему бы не оставить ее около ближайшей деревни?

Работорговец вытащил нож, а потом, ничего не отвечая мальчику, выжидательно смотревшему на него, отцепил от пояса диковинный железный предмет в виде двух полуколец, заостренных с обоих концов и соединенных коротким прутом. После минутного колебания паренек потупил взгляд, сжал губы и пошел к толпе ребятишек, с девочкой на руках.

В ту же минуту к Кельдереку подбежал хмурый подросток чуть постарше остальных детей, с косящим глазом и с родимым пятном в пол-лица; в рваной кожаной куртке и с ивовым хлыстом в руке.

— Ты тоже давай! — злобно рявкнул он, точно крестьянин на упрямого вола, выведшего его из терпения. — Вставай, твою мать!

Кельдерек поднялся на ноги и посмотрел на него сверху вниз:

— Что дальше?

— Не задавай вопросов! — проорал парень, замахиваясь хлыстом. — Топай туда, да поживее!

Кельдерек пожал плечами и медленно зашагал через поляну к толпе детей. Их тут человек двадцать — двадцать пять, прикинул он. Все мальчики — возрастом от девяти-десяти до четырнадцати лет, насколько можно судить, хотя точно сказать трудно, поскольку они страшно истощены усталостью и болезнями и выглядят не в пример хуже, чем даже самые бедные дети, каких он когда-либо видел в Бекле или Ортельге. От них разило кислым запахом давно не мытых тел, и над их головами вилась туча мух. Один мальчик привалился к дереву и надсадно кашлял, согнувшись в три погибели, а по ногам у него стекал слизистый дизентерийный понос. Он прихлопнул севшую на ухо муху, и Кельдерек, проследив взглядом за движением, увидел у него в мочке рваную дыру. Он перевел глаза на другого ребенка: и у того тоже ухо проткнуто. Озадаченный, он посмотрел на следующего мальчика, потом на следующего… У всех в мочке правого уха была дырка.

Работорговец, теперь несший за плечами мешок с притороченным к нему тяжелым луком, прошел мимо него к голове толпы. Там ждал еще один подросток. Как и мальчишка, накричавший на Кельдерека, он держал в руке хлыст и одет был в кожаную куртку. Приземистый и плотный, он походил больше на карлика, чем на ребенка. На спине у него выпирал небольшой горб, и волосы спускались ниже плеч, — вероятно, он нарочно отрастил такие длинные, чтобы хоть отчасти скрывать уродство. Когда дети потащились за работорговцем, Кельдерек заметил, что все потупляют глаза, проходя мимо горбуна. Тот же, со своей стороны, впивался взглядом в каждого, подавшись вперед и весь напрягшись так, будто с трудом подавлял желание прыгнуть вперед, лупя хлыстом налево и направо. Кто-то тронул Кельдерека за плечо, он обернулся и увидел высокого паренька, который нес девочку, перекинув через плечо, как мешок, и придерживая за щиколотки.

— Не смотрите на Живореза, когда будете проходить мимо, — прошептал мальчик. — Если он поймает ваш взгляд — хлыстом огреет. — Кельдерек недоуменно нахмурился, и он добавил: — Живорез сумасшедший. Ну или все равно что сумасшедший.

Отвернув голову, они прошли мимо сгорбленной фигуры и вслед за беспорядочной толпой детей вступили в лес. Кельдерек то и дело наклонялся и высвобождал цепь, запутавшуюся в низком кустарнике. Немного погодя паренек снова прошептал:

— Будет легче, если вы пойдете след в след за мальчиком, что впереди, и будете ставить ноги точно одну перед другой. Тогда цепь будет меньше цепляться.

— Кто этот человек? — шепотом спросил Кельдерек.

— Как! Неужели вы не знаете? Это Геншед — вы наверняка о нем слышали.

— Да, однажды в Кебине я слышал это имя. Но откуда он? Он не бекланский работорговец.

— Он… он самый худший из них. Я слышал о нем задолго до того, как мне могло прийти в голову, что я когда-нибудь не только встречусь с ним, но и попаду к нему в лапы. Вы видели, как он угрожал мне мухоловкой, когда я пытался попросить за Шеру?

— Мухоловкой? — переспросил Кельдерек. — Что это такое?

— Штуковина, которую он носит на поясе. Она вставляется между челюстями и удерживает рот открытым — широко открытым. Звучит довольно безобидно, верно? Я тоже так думал поначалу. Мой отец устыдился бы за меня, но еще двух часов таких мучений мне не выдержать.

— Но…

— Тише, не то Горлан услышит.

Они умолкли, когда хмурый подросток пробежал мимо них, чтобы высвободить запутавшуюся цепь одного из детей, который упал и беспомощно валялся на земле, слишком слабый, чтобы справиться своими силами. Через несколько секунд они осторожно двинулись дальше, и Кельдерек попросил:

— Расскажи мне побольше про Геншеда и про то, как ты попался ему в руки. Ты ведь йельдашеец, да?

— Меня зовут Раду. Я сын Эллерота, саркидского бана.

Кельдерек осознал, что с первого взгляда понял, кто такой этот мальчик. Однако он не промолвил ни слова, и после короткой паузы Раду спросил:

— Вы мне не верите?

— Верю. Ты очень похож на своего отца.

— Как! Вы его знаете?

— Да… то есть видел.

— Где? В Саркиде?

— Нет… в Кебине.

— Кебине Водоносном? А когда он там был?

— Недавно. На самом деле, возможно, он и сейчас там.

— С армией? Вы хотите сказать, что генерал Сантиль в Кебине?

— Во всяком случае, был недавно.

— Будь только мой отец здесь, он мигом убил бы эту грязную свинью!

— Тише! — предостерег Кельдерек, ибо голос мальчика истерически возвысился. — Слушай, давай-ка я понесу малышку. Ты уже умаялся небось.

— Она ко мне привыкла — может заплакать.

Но полусонная Шера лежала на плече Кельдерека так же спокойно, как на плече Раду. Девочка была легкая как пушинка, и он чувствовал ее тонкие косточки. Они уже в двадцатый, наверное, раз остановились и стали ждать, пока дети впереди двинутся дальше.

— Я слышал в Кебине, что тебя захватил Геншед, — снова заговорил Кельдерек. — Как это случилось?

— Отец отправился на тайную встречу с генералом Сантилем — даже я не знал куда. Один из наших арендаторов сказал мне, что Геншед рыскает по нашей провинции. Ну я и подумал: что бы отец хотел, чтобы я сделал, — за что похвалил бы меня по возвращении. Я решил матушке про Геншеда не говорить — она велела бы мне не высовываться из поместья. Мне показалось, будет правильно посоветоваться с дядей Сильдайном, мужем папиной сестры. Мы с ним всегда хорошо ладили, и я подумал: уж он-то знает, что делать. Я взял своего слугу, и мы отправились в путь.

— И случайно наткнулись на работорговца? — спросил Кельдерек.

— Я повел себя как неразумное дитя. Сейчас я это понимаю. Мы с Тороком остановились на привал в лесу и напрочь забыли об осторожности. Геншед убил Торока из лука, прямо в горло попал — стреляет мерзавец метко. Я все еще стоял на коленях над Тороком, когда Горлан и Живорез набросились на меня и повалили наземь. Геншед понятия не имел, кто я такой, — я оделся в дорогу по-простому. А когда я сказал, Горлан предложил немедленно отпустить меня, пока против них не поднялась вся округа, но Геншед и слушать не стал. Думаю, он хочет добраться до Терекенальта, а потом потребовать выкуп. Так он получит гораздо больше, чем за меня дадут на невольничьем рынке.

— Но взять в плен твоего слугу он не счел нужным?

— Да, и странно, что он взял вас. Всем известно, что Геншед торгует только детьми. У него есть свой рынок сбыта.

— Рынок?

— В Терекенальте. Знаете, что он делает? Даже другие работорговцы такими делами не занимаются. Мальчиков он оскопляет и продает… ну, людям, готовым заплатить за них. А девочек… думаю… думаю, девочкам приходится и того хуже.

— Но здесь же нет девочек — только эта малышка.

— Раньше были. Я вам скажу, что произошло после того, как меня захватили в плен. Геншед решил не возвращаться в Палтеш и направился на север. Разумеется, нам он ничего не стал объяснять, но я думаю, весь Саркид поднялся на мои поиски, и все дороги в Палтеш наверняка были перекрыты. Ко времени, когда мы достигли северного Лапана, нас было больше пятидесяти человек, мальчиков и девочек. Там была девочка примерно моего возраста, Ривой звали, — из таких милых тихих скромниц, которые ни разу в жизни не покидали дома. Я так и не узнал, почему ее продали Геншеду. Так вот, Горлан и Живорез, они ее каждую ночь… ну вы понимаете.

— И Геншед позволял?

— О нет. Вообще-то, такое не допускается, конечно. Но он не вполне в них уверен, видите ли. В походах Геншеду без них не обойтись, а кроме того, они слишком много знают и вполне могут выдать его властям, если захотят. В отличие от других работорговцев, Геншед надсмотрщиков не нанимает. Он поступает хитрее: выбирает двоих особенно жестоких и бессердечных мальчишек и обучает нужным навыкам. А когда возвращается в Терекенальт, избавляется от них и для следующего похода выбирает новых. Во всяком случае, я так слышал.

— Тогда почему они на него работают?

— Отчасти потому, что быть надсмотрщиком всяко лучше, чем рабом. Но дело не только в этом. Геншед выбирает мальчиков, которые охотно подчиняются его влиянию, поскольку восхищаются им и хотят быть похожими на него.

— А та девочка, Рива?

— Она покончила с собой.

— Каким образом?

— Однажды ночью, когда с ней был Живорез, она ухитрилась вытащить у него из-за пояса нож. Он не заметил, занятый своим паскудным делом, и она закололась.

— Жаль, что она не заколола его и не пустилась наутек.

— Риве такое никогда не пришло бы в голову. Она была беспомощна и вне себя от горя.

— Где вы переправились через Врако? — спросил Кельдерек. — Да и как?

— В восточном Лапане мы встретились с другим работорговцем, неким Нигоном, который работал по разрешительному документу, выданному ортельгийцами. Я слышал, как Нигон предупредил Геншеда, что армия Сантиля ускоренным маршем идет на север и ему лучше уносить ноги, пока еще можно. Сам Нигон собирался вернуться в Беклу.

— Но так и не вернулся. Попался в плен к йельдашейцам.

— Правда? Я рад. В общем, пытаться добраться до Беклы Геншеду не имело смысла — разрешения-то на торговлю у него нет. Поэтому он двинулся единственным возможным путем — через Тонильду. Мы шли со всей посильной для нас скоростью, но каждый раз, когда останавливались, слышали позади шум йельдашейского войска.

— Как же выжила твоя девчушка?

— Она умерла бы уже через несколько дней, но я почти все время нес ее на руках — я и еще один мальчик, по прозвищу Заяц. У меня перед ней клятвенный долг покровительства и защиты: она дочь одного из наших арендаторов. Мой отец ожидал бы, что я о ней позабочусь, чего бы мне это ни стоило, и я стараюсь как могу.

С ними поравнялся Живорез, и пару минут они брели в молчании. Кельдерек видел впереди детей, которые еле плелись с опущенными головами, безмолвные и безучастные, как изнуренные животные. Когда горбун зашагал вперед вдоль вереницы, со свистом рассекая хлыстом воздух, никто не поднял глаз.

— Когда мы добрались до Теттит-Тонильды, Геншед узнал, что йельдашейцы по-прежнему двигаются на север, но уже отклонились к западу от нас и практически отрезали нам путь в Гельт и Кебин. В Теттите он продал всех девочек, кроме Шеры. Он понимал, что они не выдержат тягот путешествия.

Шера пошевелилась и захныкала на плече Кельдерека. Подавшись вперед, Раду погладил ее по головке и прошептал что-то на ухо — видимо, какую-то шутку, понятную им двоим, ибо малышка хихикнула, невнятно пролепетала несколько слов и тотчас снова погрузилась в дрему.

— Вам доводилось бывать в северной Тонильде? — спросил Раду.

— Нет. Я знаю, что местность там дикая и пустынная.

— Там нет дорог, и по ночам было страшно холодно. Одеял у нас не было, а костров Геншед не разводил, опасаясь йельдашейских разведчиков. Тем не менее тогда у нас еще оставался хлеб и сушеное мясо. От истощения и усталости свалился только один мальчик, и Геншед вздернул несчастного на дереве, а нас заставил стоять вокруг и смотреть. Не знаю, сколько он мог бы за него выручить, но не разумнее ли было бы дать бедняге отоспаться ночью, а утром посмотреть, сможет ли он продолжить путь? Говорю вам, Геншеда не деньги интересуют. Он просто помешан на изуверстве и насилии.

— Наверное, он тогда разозлился… потерял голову от бешенства?

— Трудно сказать, теряет ли он вообще когда-нибудь голову. Его жестокость сродни жестокости насекомого: непредсказуемая, холодная и совершенно естественная — естественная для какой-то недочеловеческой сущности, которая таится где-то внутри, а потом — р-раз! — и прорывается наружу, как молния сквозь тучи.

Они вышли на берег ручья. Горлан загонял в него детей одного за другим, а Геншед, стоявший по пояс в воде посередине потока, хватал каждого подбредающего к нему мальчика за плечо и толкал к противоположному берегу, где его вытаскивал Живорез. Кельдерек, с девочкой на руках, поскользнулся на слизистом заиленном дне и упал бы, если бы не Геншед. Надсмотрщики сыпали проклятьями и орали на детей не умолкая, но сам работорговец не произносил ни слова. Когда наконец все переправились через ручей, Геншед протянул руку Живорезу, выбрался на берег и обвел взглядом детей, повелительно щелкая пальцами. Те из них, кто в изнеможении упал наземь, с трудом поднялись на ноги, и через несколько секунд работорговец двинулся дальше вглубь леса.

— Когда мы увидели Врако — перепугались до смерти, — продолжил Раду. — Бурный поток шириной с половину полета стрелы и громадные камни по всему руслу. Я поверить не мог, что Геншед собирается перебраться через него с тридцатью изможденными детьми.

— Но ведь ниже Кебина река непреодолима, — сказал Кельдерек. — Это всем известно.

— Геншед придумал способ переправы еще в Теттите. Он отправил Горлана, переодетого гуртовщиком, в Кебин. Дал ему денег для подкупа стражников у брода, но они, похоже, просто так его пропустили. Горлану было велено дойти до излучины, где река поворачивает на восток, и высматривать нас на другом берегу. Но все равно Геншед полдня ходил взад-вперед, пока его не нашел. Места там очень дикие и пустынные.

— Но способ-то в чем состоял?

— Геншед купил в Теттите длиннющую веревку и почти пятьсот локтей ортельгийского каната. Канат порезал на куски локтей по пятнадцать, и во время похода мы все несли по одному мотку. Уже у Тельтеарны он сам связал куски вместе — полдня на это потратил, очень тщательно все скрепил. Потом пустил через реку стрелу с привязанной к ней бечевкой. Потом привязал канат к другому концу веревки, а Горлан перетащил его на свой берег со всей поспешностью. Впрочем, больше он сделать ничего и не мог, уж больно сильное там течение. Они с Геншедом натянули канат по возможности туже, проткнув с обоих концов деревянными кольями и глубоко вколотив их в землю. Конечно, при таком бурном течении тяжелый канат толком не натянешь, но именно по нему мы перебрались через Врако.

Кельдерек молчал, живо представляя оглушительный рев потока и полумертвых от ужаса, изможденных ребятишек, бредущих к воде.

— Семеро из нас утонули. Среди них Заяц — он выпустил из рук канат и камнем пошел ко дну, так ни разу и не вынырнул. На середине реки я был уверен, что тоже разожму хватку.

— А Шера?

— В том-то и дело. Я накинул ее руки себе на шею и накрепко связал запястья. Скрутил из коры длинную трубку и всунул ей в рот, чтоб могла дышать, если с головой уйдет под воду. Но бедняжка, конечно же, жутко перепугалась, начала биться и едва не погубила нас обоих. Давайте я понесу.

Кельдерек отдал девочку, и Раду покачал ее на руках, тихонько напевая что-то ей на ухо. Чуть погодя он продолжил:

— Теперь я знаю, какой силой обладают злые люди. Геншед силен потому, что он злой. Зло бережет его, чтобы он мог творить свои черные дела. Через несколько дней вы поймете, о чем я говорю. — Немного помолчав, мальчик добавил: — Но в нашем несчастье виноват не только он.

— Но… кто еще?

— Наши враги. Ортельгийцы, возобновившие работорговлю.

— Они же не выдали Геншеду разрешения.

— Нет, но неужели они не предвидели последствий? Вместе с псами в дом впускаешь блох.

Кельдерек не ответил, и довольно долго оба молчали, следуя черепашьим шагом за детьми и поминутно наклоняясь, чтобы выпутать кандальные цепи из цепких стеблей или веток. Наконец Раду спросил:

— А вы уверены, что армия генерала Сантиля сейчас в Кебине?

— Да. Я же оттуда пришел.

— И вы действительно видели там моего отца?

— Да.

Они опустили голову, проходя мимо Живореза, который стоял на полусогнутых ногах, держа хлыст наготове. Только когда горбун обогнал их и ушел вперед на значительное расстояние, Кельдерек снова заговорил:

— Солнце скоро зайдет. Когда он обычно останавливается?

— Вы устали?

— У меня все еще голова кружится после ушиба и палец дико болит. Геншед загнал острие ножа под ноготь.

— Он часто так делает, — сказал Раду. — Дайте-ка гляну. Да, перевязать нужно. — Он оторвал тонкую полосу от своей драной рубахи и обмотал Кельдереку палец. — Может, позже будет случай промыть рану. Вряд ли нам еще долго топать сегодня.

— Как думаешь, почему Геншед решил взять меня в плен? — спросил Кельдерек. — Ты сказал, что твоего слугу он убил и что он торгует только детьми. Он еще когда-нибудь забирал взрослых мужчин или женщин?

— Ни разу. Но какой бы ни была причина, он явно замыслил что-то коварное и гнусное.

В скором времени они остановились на топком пролеске, тянувшемся вправо до самого берега Тельтеарны. По оценке Кельдерека, с момента его пленения они преодолели около двух лиг. Похоже, Геншед намеревался добраться до Линшо, заплатить за право воспользоваться проходом, а затем повернуть на запад и направиться в сторону Терекенальта, по воде или по суше. Если Кельдереку не удастся сбежать в ближайшие дни, он навеки потеряет Мелатису и, по всей вероятности, никогда уже не узнает, что сталось с ней и тугиндой.

Едва прозвучал приказ остановиться, почти все дети в изнеможении попадали на землю. Некоторые сразу же заснули, двое-трое сидели на корточках, шепотом переговариваясь. Никто, кроме Шеры, не обнаруживал ни малейших признаков живости или веселости. Малышка проснулась и бродила туда-сюда, собирая приглянувшиеся яркие листья и разноцветные камешки. Когда она принесла добычу Раду, тот сплел из листьев гирлянду и повесил ей на шею. Кельдерек сидел рядом, пытаясь подружиться с девочкой (она, похоже, немного его побаивалась), и вдруг заметил приближающегося Геншеда. Работорговец нес какой-то инструмент, завернутый в тряпье, а по пятам за ним следовали Горлан и Живорез. Троица прошла мимо Кельдерека, и он уже было повернулся обратно к Шере, когда внезапно кто-то схватил его за плечи сзади и повалил навзничь. Руки ему развели в стороны, и он вскрикнул от боли, когда Геншед и Живорез встали на них коленями. Склонившись над ним, работорговец прорычал:

— Разинь пасть, не то зубы повыбиваю.

Тяжело дыша, Кельдерек открыл рот и мельком увидел Горлана, державшего его за щиколотки и с ухмылкой смотревшего на Геншеда. Работорговец запихал ему в рот тряпку и сдернул повязку у него с головы.

— Давай приступай, — велел он Живорезу. — Голову ему поверни.

Живорез крутанул его голову влево, и мгновение спустя Кельдерек почувствовал, как что-то крепко ухватило мочку уха, сдавило и пробило насквозь. Острая боль стрельнула в шею и плечо; он судорожно дернулся всем телом, чуть не раскидав в стороны мальчишек, а когда очнулся, троица уже неторопливо удалялась прочь.

Кельдерек вытащил кляп изо рта и осторожно потрогал правое ухо. На пальцах осталась кровь, и кровь капала на плечо. Мочка была продырявлена. Глубоко дыша, Кельдерек наклонил голову; боль постепенно притуплялась. Раду откинул назад свои длинные спутанные волосы и показал продырявленное ухо.

— Я вас не предупредил, — сказал он. — Вы не ребенок, и я думал, может, со взрослыми он так не поступает.

Наконец к Кельдереку возвратилась способность речи.

— Что это — рабская метка?

— Это чтоб… с…с…спать, — пробормотал часто моргающий бледный мальчик, сидевший поблизости. — Да, да, да… чтоб спать. — Он бессмысленно захихикал, закрыл глаза и приложил к щеке сложенные ладони, дурацкой пантомимой изображая сон. — Скоро мы п…п…пойдем домой, — внезапно сказал он, открыв глаза и повернувшись к Раду.

— С головою… — откликнулся Раду, словно подхватывая знакомую фразу.

— Под землей, — закончил мальчик. — Ты голодный? — Раду кивнул, и мальчик вновь погрузился в безучастное молчание.

— По ночам они пропускают всем через ухо тонкую крепкую цепь, — объяснил Раду Кельдереку. — Горлан как-то сказал мне, что у всех детей, прошедших через руки Геншеда, правое ухо продырявлено.

Он встал и пошел искать Шеру, которая при приближении работорговца отбежала и спряталась в кустах.

Немного спустя Горлан и Живорез выдали каждому ребенку по горсти сушеного мяса и горсти сушеных фруктов. Несколько мальчиков отошли к реке, чтоб напиться, но все остальные пили из грязных луж и мочажин среди зарослей рогоза. Когда Кельдерек и Раду, взяв с собой Шеру, направились к реке, к ним подошел Горлан, с хлыстом в руке.

— Велено глаз с тебя не спускать, — сказал он Кельдереку со странной смесью злобы и дружелюбия. — Чувствуешь себя как дома? Наслаждаешься жизнью? Это правильно.

Кельдерек уже заметил, что все до единого дети испытывают смертельный страх перед Живорезом, явно тронутым умом и почти маньяком, однако иные из них хоть и боязливо, но общаются с Горланом, который время от времени — из врожденной ли тяги к жестокости или по другой причине — проявляет агрессивную грубость, свойственную самодурам и деспотам.

— Ты можешь объяснить, почему я здесь? — спросил Кельдерек. — Зачем я Геншеду?

— Да продаст он тебя на хрен, приятель, — хохотнул Горлан. — Без яиц, надо полагать.

— Что случилось с надсмотрщиком, которого ты заменил? Ты ведь, наверное, его знал.

— Знал? Да я убил малого.

— О, даже так?

— Он совсем плох был, когда мы вернулись в Терекенальт. Вконец расклеился. Как-то раз девка из Дарая вдрызг разодрала ему рожу, а у него недостало сил отбиться. Тем же вечером Геншед, когда напился, сказал нам: мол, кто его одолеет в драке и убьет, тот станет надсмотрщиком вместо него. Ну, я и убил — придушил прям посреди Геншедова двора, на глазах у пятидесяти мальчишек. Старина Геншед помирал со смеху. Вот так я сберег свои яйца, приятель, понял?

Они достигли берега реки, и Кельдерек, войдя по колено в воду, напился и вымылся. Однако все тело у него по-прежнему ныло от боли. При мысли о своем положении и об опасностях, грозящих Мелатисе с тугиндой, он исполнился безысходного отчаяния и на обратном пути не нашел в себе душевных сил продолжить разговор с Горланом. Сам мальчик тоже, казалось, впал в унылую задумчивость, ибо не произнес больше ни слова, лишь коротко приказал Раду взять Шеру на руки.

Геншед стоял в полумраке, в сгущающемся тумане, и щелчками пальцев подзывал одного ребенка за другим. У каждого из них он проверял глаза, уши, руки, ноги и кандалы, а также осматривал все телесные повреждения, какие находил. Хотя у многих детей были рваные ссадины и царапины, а двое или трое находились на грани обморока, помощи никому не оказали, и Кельдерек заключил, что работорговец просто оценивает способность своего живого товара продолжать путь. Мальчики неподвижно стояли перед ним, опустив голову и вытянув руки по бокам, и явно думали лишь о том, как бы поскорее отойти прочь. Одному ребенку, беспрерывно дрожавшему и вздрагивавшему от каждого его движения, Геншед приказал оставаться на месте и продолжил осматривать других прямо у него за спиной. Еще одному, который безостановочно что-то бормотал и ковырял болячки на лице и плечах, вставили в рот мухоловку, чтоб молчал, пока Геншед не закончит с ним.

Отходящих от работорговца детей Горлан и Живорез соединяли по трое-четверо тонкой цепью, продевая ее сквозь дыры в ушах. Каждая цепь одним концом крепилась к короткому железному пруту, а другим — к поясу или запястью надсмотрщика. По завершении этих приготовлений все улеглись спать на топкую землю.

Кельдерек не избежал общей участи и, разлученный с Раду, лежал между двумя совсем маленькими ребятишками, каждую минуту ожидая, что кто-нибудь из них пошевелится и звенья цепи раздерут кровящую дыру в ухе, точно зубья пилы. Вскоре, однако, стало понятно, что мальчики, наловчившиеся облегчать свои страдания, вряд ли его потревожат — скорее он потревожит их. Оба почти не двигались, вдобавок за время путешествия они приспособились поворачивать голову, не натягивая цепочки. Немного погодя дети придвинулись к нему поближе.

— Не привыкли еще? — прошептал один из них на палтешском диалекте, который Кельдерек с трудом разбирал. — Сегодня вас купил, да?

— Он меня не купил — нашел в лесу. Да, сегодня.

— Так и подумал. От вас свежим мясом пахнет — от новеньких часто так пахнет, но недолго. — Он закашлялся, потом сплюнул мокроту на землю между ними и сказал: — Хитрость в том, чтобы лежать поближе друг к другу. Так теплее, и цепь провисает: если кто шевелится, она не натягивается.

Оба были заражены паразитами и непрерывно чесались сквозь мокрые лохмотья, прикрывавшие тощие тельца. Вскоре, однако, Кельдерек привык к смрадному запаху, от них исходившему, и теперь его беспокоил лишь пульсирующий от боли палец да сырость, в которой приходилось лежать. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, он шепотом спросил мальчика:

— Ты давно с Геншедом?

— Да уже, поди, месяца два. Купил меня в Дарае.

— Купил? У кого?

— У отчима моего. Отец погиб вместе с генералом Гел-Этлином, когда я совсем еще крохой был. Мамка прошлой зимой сошлась с этим мужиком, а он меня невзлюбил — уж больно я грязный, понимаете? Как только заявились работорговцы, он меня и продал.

— И твоя мать не попыталась помешать?

— Не-а, — равнодушно ответил мальчик. — У вас, небось, еда с собой была, а они отобрали?

— Да.

— Горлан сказал, у нас почти все припасы вышли. Сказал, они думали купить харчей по дороге, да только купить-то здесь негде.

— Ты не знаешь, почему Геншед пошел лесом?

— Горлан сказал — из-за солдат.

— Каких солдат?

— Не знаю. Он не любит солдат. Поэтому и натянул веревку через реку: чтоб от солдат убежать. А вам кушать хочется?

— Да.

Кельдерек попытался заснуть, но мешал шум: одни дети хныкали и разговаривали во сне, другие поминутно вскрикивали, мучимые кошмарами; гремели цепи, что-то двигалось между деревьями. Неожиданно Живорез вскочил на ноги, тараторя как обезьяна, и дернул все ушные цепочки, прикрепленные к нему. Приподняв голову, Кельдерек разглядел неподалеку фигуру работорговца: тот сидел, обхватив руками колени, и явно не спал. Верно, тоже услышал зверя поблизости. А может, он просто не испытывает потребности в сне? Вообще никогда не спит?

Наконец Кельдерек впал в дрему, а когда спустя какое-то время проснулся — обнаружил, что лежащий рядом ребенок плачет, почти беззвучно. Он дотронулся до его плеча, и плач сразу прекратился.

— Еще всякое может произойти, — прошептал Кельдерек. — Ты матушку вспоминал?

— Нет, — всхлипнул мальчик. — Сириту.

— Кто такая Сирита?

— Девочка, которая была с нами.

— И что с ней случилось?

— Ушла в Сонную лощину.

— Сонная лощина? Где это?

— Не знаю.

— Откуда ты знаешь, что она туда ушла?

Мальчик не ответил.

— Что такое Сонная лощина? Кто тебе рассказал про нее?

— Туда все уходят, понимаете? — прошептал ребенок. — Когда кто-нибудь уходит, мы говорим: они ушли в Сонную лощину.

— Это далеко?

— Не знаю.

— Ну вот если я сейчас сбегу, а Геншед завтра меня поймает и вернет обратно — можно будет сказать, что я побывал в Сонной лощине?

— Нет.

— Почему?

— Потому что из Сонной лощины никто не возвращается.

— Ты имеешь в виду, что Сирита умерла?

— Не знаю.

Они умолкли. Бывает, обстоятельства вынуждают человека пускаться в путь в лютый холод и он ясно понимает, что шансов выжить у него ничтожно мало. Однако одной этой безрадостной мысли недостаточно, чтобы сломить его дух или исполнить сердце отчаянием. Он словно закутывает ядро своего мужества в остатки спасительной веры и надежды, которые постепенно, от часа к часу или день ото дня, тают под неумолимым воздействием холода и одиночества, и лишь когда они исчезают окончательно, человек постигает всем своим телесным существом и самым своим сердцем страшную правду, которую в начале пути понимал только умом. Такое сейчас случилось и с Кельдереком. В ночи, наполненной криками и стонами страдания, невыносимыми для слуха, измученный болью, расползавшейся по всему телу, как тараканы по темному дому, он будто бы сделал еще один шаг вниз, чтобы оттуда посмотреть на свою ситуацию, прочувствовать ее глубже и еще яснее понять, что ни малейшей надежды не осталось. Теперь он точно знал, что ждет его впереди: проход Линшо и долгий путь в Терекенальт (пролегающий мимо Квизо и Ортельги), а потом рабство, вероятно предваренное жестоким увечьем, упомянутым Горланом. Самое страшное, что он потерял Мелатису и они никогда, никогда не узнают о судьбе друг друга.

Все несчастья навлек на него Шардик — Шардик, с непостижимой злобой преследовавший своего короля-жреца, дабы отомстить за многие муки, которые от него претерпел. Кельдерек действительно повинен перед Шардиком и за грех свой наказан по справедливости, но вместе с ним пострадала не только Мелатиса, но и сама тугинда — непоколебимая в своей вере жрица, которая, несмотря на многочисленные препятствия, воздвигнутые перед ней, сделала все возможное, чтобы уберечь культ Шардика от извращения. С такими вот горькими мыслями Кельдерек снова заснул.