Позже днем они подошли к широкому изгибу реки, и Геншед снова повернул в лес, чтобы срезать путь. Влажная лесная жара причиняла страдания поистине невыносимые. Мальчикам, иным из которых не хватало сил, чтобы смахнуть с лица мух, было приказано сбиться поплотнее и держаться за плечи друг друга, и они еле-еле плелись вперед, точно жуткая толпа полуслепых калек; многие шли с закрытыми глазами, не в силах разлепить веки, опухшие и почерневшие от укусов насекомых. Ребенок, шедший перед Кельдереком, на каждом шагу испускал тихий рыдающий стон: «А-а-а! А-а-а!» В конце концов Живорез с проклятьями набросился на него и несколько раз вонзил острие палки в одну и другую ногу. Мальчик упал, истекая кровью, и Геншеду пришлось скомандовать привал и перевязать несчастному раны. Покончив с этим делом, он сел спиной к дереву и принялся рыться в заплечном мешке, насвистывая сквозь зубы.

Поддавшись неожиданному порыву, Кельдерек подошел к нему:

— Ты можешь сказать, зачем взял меня в плен и сколько рассчитываешь за меня выручить? Я могу хорошо заплатить за свое освобождение — гораздо больше, чем ты получишь за меня на невольничьем рынке.

Геншед ничего не ответил, даже взгляда не поднял. Кельдерек склонился над рыжеватой головой работорговца и произнес более настойчиво:

— Я правду говорю: я дам тебе больше денег, чем ты выручишь за меня в любом другом случае. Я не тот, кем кажусь. Скажи, сколько ты хочешь за мое освобождение?

Геншед затянул горловину мешка и медленно встал, вытирая о штаны потные ладони. Несколько детей поблизости уставились на него, ожидая щелчка пальцами. Работорговец по-прежнему не смотрел на Кельдерека, и у того было странное впечатление, что он и слышит его, и не слышит — так человек, глубоко погруженный в свои мысли, не обращает внимания на лай собаки.

— Поверь мне, — не унимался Кельдерек. — На Ортельге, мимо которой ты, по всему вероятию, будешь проходить…

Внезапно рука Геншеда — молниеносно, как рыба, хватающая добычу, — взлетела вверх и вцепилась большим и указательным пальцем в его продырявленную мочку. Когда острый ноготь впился в рану, Кельдерек громко вскрикнул от боли и попытался поймать работорговца за запястье, но не успел: тот ударил его коленом в пах и одновременно отпустил ухо, давая Кельдереку скрючиться и повалиться наземь. Потом Геншед спокойно нагнулся, поднял мешок и закинул за плечи.

Двое или трое детей неуверенно захихикали. Один швырнул в Кельдерека палкой. Геншед, все с тем же рассеянным видом, защелкал пальцами, и мальчики начали с трудом подниматься с земли, поддерживая друг друга. Горлан, заорав во всю глотку обычное «а-ну-встали-все-живо», зашагал к голове колонны и кивком велел первому мальчику взяться за свой пояс.

Открыв глаза, Кельдерек встретил жалостливый взгляд Шеры.

— Он тебе больно сделал, да? — спросила малышка на каком-то диалекте йельдашейского.

Кельдерек кивнул и тяжело поднялся на ноги.

— Он всем больно делает, — сказала Шера. — Он скоро уйдет — так Раду говорит.

Голод и боль клубились в нем, как взбаламученная грязь в затоне.

— Так Раду говорит, — повторила девочка. — Смотри, вот красный камешек, а еще у меня есть синий, ну не совсем, а как будто бы синий. Тебе кушать хочется? Ты умеешь искать гусениц? Раду умеет.

Подошел Горлан, взял Кельдерека за руку и положил ее на плечо Раду.

Через час они снова вышли на берег Тельтеарны и остановились на ночлег. Какое расстояние они прошли за день, Кельдерек представлял смутно. Три лиги от силы, предположил он. Геншед рассчитывает завтра добраться до прохода Линшо. Будет ли там еда и отдохнут ли они? Безусловно, Геншед понимает, что отдых необходим. Туман голода застилал мысли, как пелена дождя застилает равнину перед глазами. Будет ли в Линшо еда? Ждет ли их хоть короткая передышка, когда не надо будет брести и брести вперед, тяжело волоча ноги и поминутно наклоняясь, чтоб освободить цепь? Если в Линшо Геншед не поранит его еще как-нибудь, боль в пальце немного утихнет и он станет чувствовать себя лучше. Хорошо, если все так и будет… но обольщаться надеждами не следует… нужно обдумать… хорошенько обдумать, как лучше поступить…

— О чем задумались? — спросил Раду.

Кельдерек натужно рассмеялся и постучал себя по лбу:

— На моей родине говорят: «Стучать по дереву — только насекомых полошить».

— А откуда вы родом?

Кельдерек немного поколебался.

— С Ортельги. Но теперь это не имеет значения.

После небольшой паузы Раду начал:

— Если вы когда-нибудь туда вернетесь…

— С головою под землей, — перебил Кельдерек.

— Вы понимаете, что значит эта присказка?

Шера, отбежавшая далеко вперед, со всех ног бросилась обратно к ним, схватила Раду за руку и, возбужденно тыча пальчиком, затараторила с такой скоростью, что Кельдерек не разобрал ни слова. Поодаль впереди, между лесом и берегом, висела плотная завеса переплетенных лиан, усеянная яркими трубчатыми цветами. Посмотрев, куда показывает девочка, они увидели, что вся масса растений дрожит, мелко сотрясается, словно одушевленная собственной жизненной энергией, загадочной и необъяснимой. Ни птиц, ни животных видно не было, однако по всей поверхности растительного полога — широкого, как стена хижины, — листья и цветы вздрагивали и трепетали, длинные вьющиеся усики легко и упруго колебались. Испуганная, но зачарованная Шера осторожно выглядывала из-за спины Раду. Еще двое-трое ребятишек, собравшихся около них, с любопытством таращили глаза. Сам Раду явно опасался, не появится ли сейчас из-за завесы какой-нибудь диковинный зверь.

Кельдерек взял девочку на руки.

— Ничего страшного, — успокоил он. — Я тебе покажу, если хочешь. Там богомол охотится — не один, скорее всего.

Раду последовал за Кельдереком по краю берега. Трубчатые цветы источали густой аромат, в сумеречном воздухе между лианами порхали огромные бабочки с синими крыльями размером с мужскую ладонь. Высоко над землей, под широко раскрытым цветком, одна из них отчаянно трепыхалась в цепкой хватке богомола. Среди листвы можно было разглядеть длинное тело насекомого и мощные передние ноги, крепко сжимающие бабочку, очевидно пойманную, когда она опустилась на цветок. Богомол, с видом до жути осмысленным, крутил головой туда-сюда, следя за яростными рывками своей жертвы — столь сильными, что и сам он, и стебель, в который вцеплялись его задние лапки, легко сотрясались в том же ритме, в каком бились синие крылья. Чуть только бабочка ослабевала, богомол подтягивал ее ближе к своим челюстям, и борьба возобновлялась. Пока Кельдерек с Шерой смотрели, вторая бабочка попалась в лапы хищнику, сторожившему под цветком чуть в стороне, но через пару секунд вырвалась, сдернув богомола со стебля. Первая бабочка между тем окончательно обессилела, прекрасные крылья перестали биться, и богомол мигом подтащил к себе добычу и принялся пожирать. Оторванные крылья — сначала одно, потом другое — кружась опустились на землю.

— Эй, быстро сюда, мать вашу! — проорал Горлан, широким шагом направляясь к ним. — Какого черта вы там делаете, а?

— Не беспокойся, — сказал Раду, когда они вернулись к остальным детям, уже столпившимся вокруг Горлана в ожидании своих пригоршен еды. — Далеко мы не ушли бы при всем желании.

Скоро стемнело, и перед сном мальчиков снова соединили по трое-четверо цепью, пропущенной сквозь дырки в ушах. Кельдерек, опять разлученный с Раду, оказался в своей группе крайним: с одной стороны от него лежал Горлан, а с другой — ребенок, на которого днем набросился Живорез. В темноте несчастный опять принялся всхлипывать с подвыванием, но Горлан не обращал на него внимания, решив, видимо, что попытка утихомирить страдальца не доставит ему должного удовольствия. Немного погодя Кельдерек протянул к мальчику руку, но тот отпрянул и через несколько мгновений начал всхлипывать громче. Горлан по-прежнему молчал, и Кельдерек, опасавшийся гнева надсмотрщика и слишком усталый, слишком подавленный, чтобы продолжать свои неловкие попытки утешить ребенка, сомкнул веки, давая чувству жалости и разрозненным обрывкам мыслей раствориться в сонном забытьи и не обращая внимания на москитов, облепивших руки и ноги.

Старуха из Гельта, в испещренных пятнами лунного света лохмотьях, медленно и бесшумно ковыляла к ним по каменистому берегу. При виде ее Кельдерек сначала впал в недоумение, а когда узнал — сообразил, что она порождение сна. Старуха осторожно вытащила цепь у него из уха, и он даже ощущал боль, когда железные звенья одно за другим проходили сквозь воспаленную распухшую мочку. Потом она осталась стоять на коленях над ним, опустив голову и шамкая запавшим ртом.

— Никто не видит… они думают, никто не видит, — прошептала старуха. — Но бог видит все.

— В чем дело, мать? — спросил Кельдерек. — Что случилось?

Как и много лет назад, она держала на руках мертвого ребенка, только на сей раз завернутого, закутанного с головы до ног. Кельдерек видел лишь очертания тела под плащом.

— Я ищу чиновника из Беклы, — ответила старуха. — Я скажу ему… только давно это было…

— Ты можешь сказать мне, — промолвил Кельдерек. — Я чиновник из Беклы, и все ваши несчастья — моих рук дело.

— Ах, благослови вас боже, господин, благослови вас боже! — воскликнула старуха. — В таком разе вот, господин, взгляните… вам будет интересно.

Она положила на землю сверток с телом, обвязанный там, где голова, вытащенной у него из уха цепью. Старуха размотала цепь и раздвинула ткань, показывая лицо.

Сомкнутые глаза, бледные восковые щеки. На камнях перед ним лежал не ребенок, а Мелатиса! Губы девушки были приоткрыты, но листик, поднесенный к ним старухой, не шелохнулся. Обливаясь слезами, Кельдерек поднял взгляд и увидел под рваным капюшоном лицо Ранзеи.

— Она не мертвая, Ранзея! — вскричал он. — Разбуди ее, разбуди сейчас же!

Ранзея не ответила, а когда ее костлявые пальцы вцепились ему в плечо и тряхнули, он с ужасом понял, что она тоже мертвая, и отпрянул, охваченный безысходным отчаянием и горем утраты.

— Эй, просыпайся! Просыпайся давай!

Лицо Горлана, склоненное над ним; настойчивый шепот и смрадное дыхание; нестерпимый зуд от укусов насекомых и острые камни, впивающиеся в спину. Первые проблески зари над Тельтеарной. Хныканье детей во сне и позвякивание цепей.

— Это я, я! Не шуми, идиот чертов! Я вытащил цепь у тебя из уха. Коли не рвешься в Терекенальт — пошевеливайся, бога ради!

Кельдерек встал с земли. На теле, казалось, не было живого места от укусов москитов, и перед глазами все плыло. Все еще в полусне, Кельдерек огляделся, ища труп Мелатисы, но тот исчез. Он шагнул вперед, оступился и упал на камни. Чей-то голос — не Ранзеи и не Горлана — произнес:

— Ты что это сделал, Горлан, а?

— Ничего, — ответил мальчик.

— Вытащил цепь у него из уха, да? Ты куда собрался?

— Он посерить хочет. Мне что, лежать в его дерьме прикажете?

Геншед промолчал, но вытащил нож из-за пояса и принялся легонько тыкать острием в подушечки пальцев. Потом приспустил штаны и помочился на Горлана — тот стоял неподвижно.

— Помнишь Кевенанта, а? — вкрадчиво спросил Геншед.

— Кевенанта? — В голосе Горлана зазвенели истерические нотки. — При чем тут Кевенант? Чего про него говорить-то?

— Помнишь, как он выглядел, когда мы с ним покончили?

Горлан не ответил, но, когда Геншед взял его за мочку уха большим и указательным пальцем, мальчика забила безудержная дрожь.

— Ты просто глупый сопляк, Горлан, — сказал Геншед, медленно выкручивая ухо и заставляя Горлана опуститься на колени на камни. — Просто глупый сопляк, так ведь?

— Да, — прошептал Горлан.

Острие ножа коснулось его закрытого века. Мальчик попытался отшатнуться, но работорговец не дал, выкрутив ухо еще сильнее.

— Ты хорошо видишь, Горлан?

— Да.

— Точно хорошо видишь?

— Да! Да!

— Смекаешь, к чему я клоню?

— Да!

— И от меня не уйти, правда, Горлан? Где ты, там и я, верно?

— Да!

— Делай свою работу исправно, Горлан. Можешь?

— Да! Да, могу!

— Забавно, а я было подумал, что не можешь. Как Кевенант.

— Нет, я могу! Могу! Я обращаюсь с ними хуже, чем Живорез. Они все меня боятся!

— Стой смирно, Горлан. Сейчас я окажу тебе услугу: вычищу ножом грязь у тебя из-под ногтей. Не хотелось бы поранить тебя ненароком.

Пот градом катился по лицу Горлана, стекал по верхней губе, по закушенной до крови нижней, по измазанному слюнями подбородку. Когда наконец Геншед отпустил его и зашагал прочь, засовывая нож в ножны, он повалился ничком в воду у берега, но тотчас вскочил на ноги. Ни слова не говоря, он умылся, снова продел цепь Кельдереку в ухо, прикрепил один ее конец к своему поясу и лег.

Спустя полчаса Геншед сам роздал последние остатки пищи: крошки и труху, вытряхнутые со дна котомки.

— Следующая кормежка в Линшо, понял? — сказал Горлан Раду. — Растолкуй это всем доходчиво. Либо мы сегодня доберемся до чертова Линшо, либо начнем поедать друг друга.

Кельдерек пальцами расчесывал волосы Шере и вылавливал вшей. Хотя он съел все, что дали, от слабости и голода у него мутилось в голове. Ему поминутно мерещилось, будто краем глаза он видит мертвое тело Мелатисы, и он резко поворачивался в ту сторону, всякий раз неловко дергая девочку за волосы, — наконец ей надоело, и она отошла прочь.

— Кто-то украл у нее разноцветные камешки после того, как нас подняли сегодня, — сказал Раду.

Кельдерек не ответил, внезапно осознав, что тратить силы на разговоры не имеет ни малейшего смысла. Любые разговоры требуют значительных и совершенно бесполезных усилий: подобрать слова, пошевелить губами, чтобы их произнести, выслушать ответ и сообразить, о чем речь. Напрягаться ради такой ерунды просто глупо. Встать, идти, нагибаться и распутывать цепь, стараться не привлекать внимания Живореза — вот для чего нужно беречь силы.

Они снова шли, вне сомнения: Кельдерек слышал звяканье своей цепи по камням. Но шли как-то иначе. Что же изменилось? Что произошло со всеми ними? Внутренним оком он вдруг увидел всех откуда-то с высоты. Они петляли по берегу, словно муравьи между камнями, только гораздо медленнее; словно сонные осенние жуки, карабкающиеся вверх-вниз по травинкам в своем долгом путешествии через луга. И теперь Кельдерек ясно — но с полнейшим равнодушием — понял, что именно случилось. Они стали частью примитивного насекомого мира и отныне будут просто длить свое существование, не тревожимые никакими побуждениями сознательной воли. Им не нужны ни речь, ни чувства, ни слух, ни какое-либо общение друг с другом. Еще несколько дней — и им не нужна будет даже пища. Они никогда не узнают, красивы они или уродливы, счастливы или нет, добры или злы, поскольку в этом мире нет таких понятий. Голод и сытость, стремительное бегство и оцепенелая неподвижность, ярость и беспомощность — только эти крайности и будут им ведомы. Их короткая жизнь скоро закончится: они падут жертвами зимы, жертвами более сильных существ, жертвами друг друга. Но и это тоже теперь не имеет значения.

Все еще поглощенный видением, явившимся мысленному взору, Кельдерек вдруг обнаружил, что перебирается через какое-то препятствие — через что-то гладкое и тяжелое, но довольно податливое. Через что-то, из чего торчат палки… узел тряпья, из которого торчат палки… нет, цепь зацепилась… надо нагнуться… все, отцепил… ну да, конечно, препятствием было человеческое тело… вон там была голова, с той стороны… теперь он перебрался через него, оставил позади, и под ногами снова камни. Кельдерек зажмурился от блеска реки и весь сосредоточился на том, чтобы держаться прямо и передвигать ноги: шаг, еще шаг и еще один.

Внезапно за спиной у него раздался крик:

— Стойте! Стойте!

Подобно пузырю, всплывающему из густой темной жижи, сознание Кельдерека медленно выплыло из сумеречного тумана в мир слуха, зрения, понимания. Повернувшись кругом, он увидел Раду, стоящего на коленях над простертым у самой воды телом, и Шеру с ним рядом. Несколько детей тоже остановились, услышав повелительный возглас, и теперь нерешительно направлялись к ним. Откуда-то спереди донесся вопль Горлана:

— В чем там дело, мать вашу?

Кельдерек похромал назад. Раду одной рукой поддерживал голову мальчика, а другой плескал воду в лицо. Это был бедняга, накануне пораненный Живорезом. Глаза у него были закрыты, и Кельдерек не мог понять, дышит он или нет.

— Вы наступили на него, — сказал Раду. — Прямо по нему прошли. Разве вы не почувствовали?

— Да… нет. Я ничего не соображал, — тупо промямлил Кельдерек.

Шера потрогала лоб мальчика и попыталась запахнуть лохмотья у него на груди.

— Споткнулся и упал, да? — спросила малышка и продолжила нараспев: — У него нет цепи, у него нет цепи, он не пойдет в Сонную лощину… — Она осеклась, заметив приближающегося Геншеда. — Раду, он идет!

Работорговец остановился около мальчика, пихнул его ногой, опустился на одно колено, оттянул верхнее веко и пощупал пульс. Потом встал, обвел взглядом других детей и коротко мотнул головой. Те поплелись прочь, а Геншед повернулся к Кельдереку и Раду, стоявшим по другую сторону от бесчувственного тела.

Подобно тому как лесной пожар останавливается на берегу реки или рост виноградных усиков прекращается с наступлением холодов, так же и волна сострадания, поднявшаяся в них, ослабла и угасла при виде Геншеда. Работорговец не промолвил ни слова, но одного его присутствия было достаточно, чтобы они, словно под увеличительным стеклом, ясно увидели все свое бессилие, полнейшую свою неспособность помочь несчастному ребенку. Какой толк в жалости, если от нее никому не становится лучше? Геншед заполонил собой весь мир, он повсюду: в собственном их истощении, в этой дикой глуши, где нет еды и пристанища, в сверкающей реке, которую не перейти и не переплыть, в пустынном небе над головой. Работорговец по-прежнему молчал, самым своим присутствием внушая мысль, что они просто впустую тратят последние ничтожные остатки сил на никчемное дело. Когда он щелкнул пальцами, Кельдерек и Раду потупили глаза и вместе с Шерой последовали за мальчиками. И даже не обернулись ни разу, ибо теперь держались одного мнения с Геншедом.

Чуть дальше по берегу Горлан скомандовал привал. Кельдерек и Раду легли среди детей, но никто не задал ни единого вопроса. По возвращении Геншед ополоснул нож в воде, приказал Живорезу следить за порядком, а сам вместе с Горланом ушел вверх по течению. Он вернулся через полчаса и сразу же повел мальчиков вглубь леса.

Ближе к вечеру они начали подниматься по длинному отлогому склону. Лес вокруг становился все реже, и вскоре Кельдерек разглядел между деревьями красное закатное солнце, чей вид почему-то вызвал у него тупое удивление. Поразмыслив, он сообразил, что с момента своего пленения ни разу не видел солнца после полудня. Должно быть, они приближались к северной окраине леса.

На вершине склона Геншед подождал, когда подтянутся последние дети, а потом стал пробираться через густой подлесок. Внезапно он остановился и всмотрелся вперед, защитив глаза ладонью от солнца. Остановившись за ним, Кельдерек и Раду увидели перед собой северную окраину глухой местности, которую пересекли из конца в конец, от берегов Врако до прохода Линшо.

В воздухе разливался ослепительный золотой свет, тягучий и густой, как мед. Мириады пылинок кружились в нем крохотными искорками, словно перенося свет с небес на землю, где он дробился и рассеивался. Вечерние лучи отражались от листьев, от крылышек мельтешащих мух, от поверхности Тельтеарны, протекавшей в миле от них у подножия склона. Прямо перед ними вздымались горы — зубчатые серовато-синие гряды, исчерченные клиновидными полосами лесов, восходящими от зеленых предгорий. Глядя на эту гигантскую преграду, Кельдерек вспомнил, что когда-то — как давно это было? — у него хватало сил, чтобы следовать за Шардиком по таким вот горам. Теперь он едва ли в состоянии преодолеть узкую равнину, отделяющую лес от предгорий.

Самый восточный пик, полускрытый облаками, возвышался над Тельтеарной подобием могучей крепостной башни, обрываясь над рекой почти отвесной стеной. Между водой и лесистыми утесами у подножия горы тянулась полоса ровной местности шириной не больше полета стрелы — проход Линшо. Кельдерек различал там хижины и струйки вечернего дыма, несомые ветром в сторону диких пустошей Дильгая на дальнем берегу. Ведущая из прохода тропа сначала шла вдоль реки, потом круто поворачивала, поднималась по откосу, пролегала по равнине меньше чем в полумиле впереди и скрывалась за длинным выступом леса на юго-западе, слева от них. На пастбище паслись на привязи козы и стадо коров (у одной на шее сухо тренькал колокольчик) под присмотром мальчугана, сидевшего и дудевшего в деревянную дуду. И старый вол щипал траву там, куда позволяла дотянуться длина веревки.

Но не на золотой солнечный свет, не на домашних животных и не на пастушонка, игравшего на дудке, пристально смотрел Геншед, походивший сейчас на дьявола, удрученного и взбешенного неудачей. Небольшой участок земли рядом с тропой был огорожен частоколом, и в неглубоком рве за ним горел костер. Один солдат в кожаном шлеме, сидя на корточках, чистил котелки, а другой колол дрова секачом. Рядом с частоколом был воткнут длинный шест со знаменем: три снопа на голубом поле. Неподалеку находились еще двое солдат — один сидел на земле и ел свой ужин, второй стоял лицом к лесу, опершись на копье. Все было ясно как день: подступ к проходу занят саркидским отрядом армии Сантиль-ке-Эркетлиса.

— Проклятье! — прошипел Геншед, злобно глядя на озаренный солнцем зеленый склон, дышащий пасторальным покоем.

Подошедший сзади Горлан шумно втянул воздух и встал как вкопанный, уставившись на заградительный пост с выражением человека, видящего перед собой руины собственного дома, охваченные пламенем. Дети молчали: одни просто ничего не понимали в своем больном и изнуренном состоянии, другие боялись гнева и отчаянной ярости Геншеда, который не произнес больше ни слова и стоял неподвижно, судорожно сжимая и разжимая кулаки.

Внезапно Раду рванулся вперед, в развевающихся лохмотьях, и вскинул руки над головой, дергаясь, как слабоумный ребенок в припадке.

— А!.. А!.. — прохрипел он. — Сарки… — Он пошатнулся, упал и медленно, с трудом поднялся, сначала на одно колено, потом на другое, точно грузная неповоротливая корова. — Саркид! — прошептал Раду, простирая вперед руки, а потом повторил чуть громче: — Саркид! Саркид!

Геншед неторопливо взял свой лук, висевший на котомке сбоку, и наложил стрелу на тетиву. Потом прислонился к дереву и подождал, когда Раду переведет дыхание. Следующий крик, вырвавшийся наконец из горла мальчика, походил на крик больного младенца, слабый и невнятный. Он еще раз крикнул, как-то по-птичьи, и повалился на колени, плача навзрыд и ломая руки среди подлеска. Геншед схватил Горлана за плечо и оттащил назад, после чего принял вид человека, терпеливо ждущего, когда его приятель закончит разговор со случайным прохожим на улице.

— О боже! — прорыдал Раду. — Господи милосердный, помоги нам! О боже, умоляю, помоги нам!

Шера, спавшая у Кельдерека на закорках, пошевелилась, невнятно пролепетала: «В Сонную лощину! Ушли в Сонную лощину!» — и снова заснула.

Подобно тому как человек, ведомый на суд, останавливается посреди улицы, чтобы послушать пение девушки; как взор больного, только что узнавшего о своем смертельном недуге, устремляется в окно, на пролетающую среди деревьев яркокрылую птицу; как бесшабашный малый осушает кубок и выделывает коленца на эшафоте, — так же и Геншед в нынешнем своем бедственном положении, побуждаемый не только природной склонностью, но и чувством собственного достоинства, немного помедлил, чтобы насладиться страданиями Раду, зрелищем редким и необычным. Работорговец обвел мальчиков глазами, словно приглашая любого, у кого еще есть такое желание, попытать счастья и проверить, сумеет ли он докричаться до солдат. Глядя на него, Кельдерек исполнился смертельного ужаса, какой испытывает ребенок, смотрящий в обессмысленное и искаженное животной похотью лицо насильника. Зубы у него застучали, он почувствовал острый позыв к испражнению, даром что кишечник был пустой, и бессильно повалился на землю, еле сообразив сперва спустить девочку со спины и положить с собой рядом.

Неожиданно из кустов поблизости донесся хриплый голос:

— Генш! Эй, Генш! Генш!

Геншед резко повернулся и прищурил ослепленные солнцем глаза, вглядываясь в сумеречный лес. Там никого видно не было, но мгновение спустя снова раздался голос:

— Генш! Не ходи туда, Генш! Бога ради, помоги мне!

Над кустами всплыло тонкое облачко дыма, но во всем остальном лес был объят еще более глубоким покоем, чем зеленый луг, простиравшийся за опушкой. Геншед повелительно кивнул Горлану, и мальчик, собрав все свое мужество, медленно и неохотно двинулся вперед. Он скрылся в кустах и через несколько секунд воскликнул:

— Ох черт!

По-прежнему не произнося ни слова, Геншед кивком приказал Живорезу последовать за Горланом. Сам он краем глаза продолжал наблюдать за Раду и Кельдереком. Немного погодя двое мальчиков вышли из зарослей, поддерживая под руки тучного мужчину с жирными губами и маленькими глазками — он кривился от боли и пошатывался, волоча заплечный мешок за собой по земле. Левая штанина некогда белых шаровар насквозь пропиталась кровью, и протянутая Геншеду рука была красной и липкой.

— Генш! — прохрипел толстяк. — Ты меня знаешь, Генш, правда? Ты ведь не бросишь меня здесь, выведешь отсюда? Только не ходи туда, Генш, они сделают с тобой то же самое, что со мной сделали. Но и оставаться здесь нельзя — они придут, Генш, придут!

Внезапно Кельдерек узнал мужчину. Этот истекающий кровью трус был не кто иной, как богатый дильгайский работорговец по имени Лаллок: льстивый, щеголеватый толстяк с манерами одновременно фамильярными и подобострастными, как у самонадеянного слуги, стремящегося добиться расположения хозяина. Разряженный в пух и прах, довольно ухмыляющийся среди своих несчастных, вымытых и приодетых товаров, он обычно рекомендовался в Бекле «работорговцем высшего разряда, который занимается поставками для знатных господ и без огласки обслуживает особые потребности». Еще Кельдерек вспомнил, как одно время он возымел привычку представляться У-Лаллоком, пока Гед-ла-Дан не приказал ему поумерить наглость и знать свое место. Сейчас он — скорчившийся у ног Геншеда, дрожащий от страха и усталости, в измазанной грязью желтой тунике и с запекшейся на жирных ягодицах кровью — мало походил на прежнего щеголеватого выскочку. Одна лямка мешка была обмотана у него вокруг запястья, и в руке он сжимал плетеный ремешок глиняной курильницы, или «огненного горшка», какой иные одинокие путешественники носят с собой, постоянно поддерживая в нем тление мха и сухих веточек. От него-то и поднимались тонкие струйки дыма.

Кельдерек вспомнил, как однажды Лаллок, явившись во Дворец Баронов с просьбой о продлении своего разрешения на торговлю, пустился осуждать гнусные деяния незаконных работорговцев. «Ваше светлейшее величество не нуждается в заверениях, что я и мои товарищи по ремеслу, работающие в лучших интересах общества, ни при каких обстоятельствах не имеем дела с такими негодяями. Прибыль для нас не главное. Мы полагаем себя слугами вашего величества, нанятыми для того, чтобы покупать и продавать по всей империи товар в установленном вами количестве и в полном согласии с вашими требованиями. А теперь позвольте мне предложить…» И его перстни звякнули, когда он сложил руки и поклонился на дильгайский манер. Тогда, помнится, Кельдерек спросил себя, где же на самом деле Лаллок раздобыл хорошеньких детей, что стояли на его помосте на невольничьем рынке с напряженными лицами и сухими глазами, наученные сдерживать слезы ради своего же блага? Он так и не спросил, поскольку дильгайский торговец платил огромные налоги со своего товарооборота, и всегда в срок; на эти деньги можно было нанять и снарядить целый отряд копейщиков.

Взгляд Лаллока, блуждавший по сторонам, остановился на Кельдереке, но мелькнувшее в глазах удивление было вызвано единственно видом взрослого мужчины среди малолетних рабов. Толстяк не узнал бывшего короля-жреца Беклы, оно и немудрено.

Геншед по-прежнему молчал, задумчиво глядя на истекающего кровью Лаллока и явно прикидывая, какую выгоду можно извлечь из этой неожиданной встречи. Наконец он промолвил;

— Небольшие неприятности, да, Лаллок?

Тот развел руками, пожал плечами и покачал головой, подняв брови.

— Я был в Кебине, Генш, когда с севера пришли икетцы. Думал, у меня еще полно времени, чтоб воротиться в Беклу, но собрался в дорогу слишком поздно — ты слыхал когда-нибудь, чтоб войско перемешалось с такой скоростью, а, Генш, слыхал? Я от них ноги унес, слава богу, но путь-то в Беклу отрезан… — Он рубанул ладонью в воздухе. — А губернатора в Кебине нет… нового губернатора, некоего Молло, вроде бы убили в Бекле… болтали, сам король и убил, собственными руками… и никто не берет денег, чтоб меня защитить. Делать нечего, переправляюсь через Врако. Думаю: «Отсижусь здесь, пока все не уляжется, со своими хорошенькими мальчишечками, которых напокупал». И вот мы торчим в какой-то мерзопакостной деревушке. Мне приходится платить и платить, просто за то, чтоб меня не прикончили. Потом вдруг узнаю, что икетские солдаты перешли через Врако и рыщут повсюду, работорговцев ищут. Ну, я живо снимаюсь с места и направляюсь на север… ох, какое ужасное путешествие… рассчитываю добраться до Линшо и заплатить за проход. Но иду не лесом, а по проселку и — бац! — натыкаюсь прямо на солдат. Кто же мог знать, что они вперед меня там окажутся? Гнусные воры — отобрали у меня мальчиков, весь товар, стоивший немалых денег. Я все бросаю — и в лес со всех ног. И тут мне в бедро вонзается стрела — боже, какая боль! Солдаты гонятся за мной, но недолго. Нет-нет, они не видят надобности бегать за мной по лесу, в уме этим ублюдкам не откажешь. — Лаллок сплюнул. — Они прекрасно знают, что здесь ни пищи не найти, ни пристанища, ни дороги какой-нибудь. О господи, Генш, что нам теперь делать, а? Коли выйдешь сейчас из-за деревьев, они тебя мигом схватят… они поджидают нас… слыхал, они убили Нигона и Миндуллу убили.

— Нигон убит?

— Да, да! Ты ведь поможешь мне выбраться отсюда, Генш? Переправимся через Тельтеарну, а в Дильгае не пропадем, правда? Помнишь, сколько мальчиков и девочек я у тебя покупал, Генш, всегда у тебя покупал? И никогда никому не говорил, где…

Внезапно Горлан тихо свистнул и дернул Геншеда за рукав:

— Гляньте-ка, что ублюдки задумали! — Он ткнул большим пальцем в сторону луга.

В полумиле от них, у сторожевого пункта на залитом солнцем склоне, собрались двадцать или тридцать солдат и теперь направлялись к лесу, волоча длинные копья за собой по траве. Недалеко от опушки они по команде офицера растянулись цепью.

Ни одному ребенку, ни Кельдереку, ни Раду даже сейчас не пришло в голову закричать или попытаться добежать до солдат. Ведь буквально пару минут назад Геншед убедительно доказал всем, что это дело бесполезное.

Жестокая воля работорговца — та самая злая сила, о которой говорил Раду, — сковывала, как лютый мороз, бесспорная и неодолимая, видимая только по своему воздействию на них, проникала в недра души, безмолвно подавляя и подчиняя. Она пребывала в них самих: в истощенных телах, в угнетенных сердцах, в оцепенелых умах. Сам бог не сумел бы растопить этот холод или хоть сколько-нибудь поколебать волю Геншеда. Кельдерек подождал, когда Живорез отвернется от него, жалкого и беспомощного в своей телесной слабости, потом с трудом поднял на спину Шеру, взял за руку безучастного Раду и потащился следом за работорговцем обратно вглубь леса.

Они шли по гребню низкой пологой гряды, на которую поднялись немногим ранее. Лаллок ковылял рядом с Геншедом, безостановочно умоляя не бросать его. На бессвязное задышливое лопотание толстяка Геншед не отвечал ни единым словом, но, хотя могло показаться, будто он не обращает внимания ни на детей, ни на жирного поставщика хорошеньких маленьких мальчиков, Кельдерека не покидало отчетливое ощущение, что внутренне он весь напряжен и готов к стремительным действиям — точно крупная рыбина, которая затаилась под выступом скалы, подстерегая момент, чтобы молниеносно проскользнуть между ногами рыбаков, тянущих бредень, и одновременно надеясь, что, если сохранять полную неподвижность, они ее вообще не заметят.