Был послеполуденный час следующего дня, для ранней весны достаточно жаркий, чтобы непрерывно щебетавшие с самого утра птицы замолкли и по лесу разлился влажный, душный запах молодой листвы и новых побегов. Извилистая Тельтеарна, поблескивая на солнце, стремительно и бесшумно несла свои воды к Лэку и дальше, к Зераю. Немного севернее Лэка начинался лесной массив шириной в лигу-полторы — он тянулся на север почти до самого прохода Линшо и был отделен от предгорий и гор полосой открытой местности. С южной окраины этого густого, малопроходимого леса медведь и совершал набеги на лэкские загоны и стада.

Берег здесь плохо просматривался, сплошь изрезанный высокими мысами, между которыми река разливалась ручьями и узкими заводями длиной до тысячи шагов. Травянистые холмы мысов, густо поросшие деревьями и кустами, выступали далеко в русло и обрывались крутыми откосами к заболоченным затонам между ними. Здесь в изобилии водились лягушки и змеи, а в сумерках, когда болотные птицы закончат кормежку, из леса вылетят большие летучие мыши, чтобы охотиться на ночных мотыльков над открытой водой. Место было дикое, пустынное; сюда лишь изредка наведывались рыбаки, ловившие рыбу с челнов на порядочном расстоянии от берега.

Кельдерек лежал у подножия дерева оллаконда, почти полностью скрытый среди обнаженных толстых корней, которые вились и переплетались вокруг него подобием канатов. Царило полное безветрие, и тишину нарушало лишь ровное гудение насекомых. Подернутый солнечной дымкой противоположный берег, голый и скалистый, казался таким же далеким, каким выглядел, когда много лет назад Кельдерек смотрел на него с Ортельги. Ничто не двигалось на поверхности реки, кроме нескольких водоплавающих птиц.

В жаркой тени, в тишине и одиночестве Кельдерек обдумывал предприятие столь опасное и рискованное, что даже сейчас, когда он на него решился, в глубине души он все же надеялся, что делу помешает неожиданное появление рыбаков на реке или какого-нибудь путника на берегу. Если покажутся рыбаки, подумал Кельдерек, он воспримет это как дурное предзнаменование — и тогда окликнет их и попросит отвезти обратно в Лэк на челне. Никто ни о чем не догадается, поскольку о своих намерениях он не обмолвился ни единой живой душе. Задуманное дело должно остаться в тайне.

Если тугинда все еще жива, Мелатиса не покинет ее ни при каких обстоятельствах. Она останется в Зерае, невзирая на все опасности, а когда и если тугинда поднимется на ноги — отправится вместе с ней в Лэк, теперь уже не для того, чтобы спасти свою жизнь, а единственно для того, чтобы быть поближе к Шардику, возможно даже, самой пуститься на его поиски. Но если тугинда умрет — или уже умерла, — Мелатиса, хотя она уже давно не жрица Квизо, ни на миг не усомнится в том, что должна принять на себя долг тугинды и сама найти Шардика. «Да, — горько подумал Кельдерек, — и увидеть божью волю во всех бедствиях, которыми ознаменуются последние дни умирающего свирепого зверя». Этот жалкий останок скучной, бессмысленной религии, уже доведший его до несчастья и теперь отнявший у него возможность сбежать из Зерая с любимой женщиной.

Проклятый зверь! Неужто он когда-то и впрямь любил Шардика? Неужто когда-то и впрямь противостал Бель-ка-Тразету ради него, видел в нем воплощение божьей силы на земле и страстно желал отдать ему жизнь? Лэк, куда он добрался накануне в полдень и где провел ночь, дышал ненавистью к Шардику, как огонь дышит жаром. Люди только и говорили что о злобе, хитрости и свирепости медведя. Он опаснее наводнения, непредсказуемее чумы — еще ни одну деревню не постигала такая жестокая напасть. Он не только задрал нескольких коз и овец, но еще умышленно уничтожил плоды многомесячных трудов: частоколы, заборы, ограды загонов, сложенные из камней рыбные ловушки на берегу. Почти все считали его дьяволом во плоти и испытывали перед ним суеверный ужас. Двоих опытных охотников, ушедших в лес в надежде убить зверя, нашли с раскроенными черепами; судя по всему, бедняги были застигнуты врасплох. Рыбаки, видевшие медведя на берегу, единодушно утверждали, что он внушает сверхъестественный страх одним своим жутким обликом, как змея или ядовитый паук.

По прибытии в деревню Кельдерек, показав печатку Бель-ка-Тразета и сказав, что пришел из Зерая с просьбой помочь уцелевшим домочадцам барона в их путешествии на север, поговорил с верховным старейшиной — пожилым мужиком, явно ничего или почти ничего не знавшим о Бекле, ортельгийской религии и войне с далеким Йельдашеем. Кельдереку, как стороннику Бель-ка-Тразета, он выказал сдержанную учтивость и расспросил о положении дел и настроениях в Зерае со всей обстоятельностью, какую полагал допустимой. Похоже, он держался мнения, что теперь, когда барон умер, им нет никакой выгоды помогать его женщине.

— Что же до путешествия на север… — Старейшина, морщась, почесал спину между лопаток и знаком велел слуге подлить Кельдереку вина, резкого и мутного. — Так о нем никто и думать не станет, когда у нас тут такие дела творятся. Ни один человек шагу не ступит в лес или на берег. Вот если зверь уйдет или даже подохнет… — Он немного помолчал, глядя в пол и качая головой, потом продолжил: — Я думаю, может, в середине лета, в самую жару, мы подожжем лес, хотя это опасно. Ветер… северный ветер часто дует. — Он опять умолк, а чуть погодя добавил: — Линшо? Вы хотите добраться до Линшо? Через проход только тех пропускают, кто заплатить может. Тамошние жители одними поборами и промышляют. — В его голосе послышались завистливые нотки.

— А что, если переправиться через реку? — спросил Кельдерек, но старейшина снова покачал головой:

— Пустынные края… ограбят и убьют… — Внезапно он вскинул взгляд, проницательный и ясный, словно вышедшая из-за облаков луна. — Коли мы начнем переправлять людей через реку, об этом мигом прознают в Зерае. — И выплеснул на грязный пол винный осадок из своей кружки.

Только перед самым рассветом, когда Кельдерек лежал без сна (и чесался так же энергично, как старейшина), в голову бывшему охотнику пришел отчаянный план. Если он хочет, чтобы Мелатиса принадлежала ему одному, Шардик должен умереть. Если он станет просто ждать, когда Шардик умрет сам, Мелатиса может погибнуть. Нужно, чтобы известие о смерти медведя дошло до Зерая, но никто не должен знать, что он стал жертвой убийства. Кельдерек посвятит в свои намерения одного лишь верховного старейшину, обязав хранить все в тайне и потребовав в качестве награды — по предъявлении доказательств успеха — предоставить сопровождение до Линшо для него, двух женщин и слуги вкупе с любой денежной помощью, какая им понадобится, чтобы заплатить сторожам прохода.

Несколькими часами позже, все еще обдумывая свой план, Кельдерек незаметно покинул деревню и двинулся на север вдоль берега. Следы Шардика в лесу придется искать без проводника. Убить медведя (если такое вообще возможно) — дело в высшей степени трудное и сопряженное со смертельной опасностью; за него нельзя браться, не обследовав предварительно окраину леса и места, где зверь часто бывал, когда бродил в окрестностях деревни. Достигнув первого затона между холмообразными мысами, Кельдерек принялся внимательно высматривать вокруг отпечатки лап, помет и прочие признаки присутствия Шардика.

Не сказать, чтобы в ходе своих одиноких блужданий он хоть на миг забыл о страхе и дурных предчувствиях, угнетавших все сильнее с каждым часом: первый рисовал воображению его изуродованное окровавленное тело, изодранное медвежьими когтями; вторые ничего не являли внутреннему взору, а просто клубились подобием тумана на краю сознания, вызывая тревогу и неуверенность. Подобно тому как вор или беглый преступник, вынужденный пройти мимо сторожевой башни или караульного дома, невольно косится с опаской, хотя часовых нигде не видать, — так же и Кельдерек при всем старании не мог избавиться от чувства, что за ним пристально наблюдают из некой запредельной области, для него непостижимой.

Сила Шардика убывала, таяла, иссякала. Его смерть была предуготована, предначертана богом. Так почему бы жрецу Шардика не ускорить неизбежное? И все же приблизиться к медведю со злым намерением, с умыслом убийства… Кельдерек вспомнил обо всех, кто так делал: о Бель-ка-Тразете, Гел-Этлине и Молло, о сторожах Уртских избоин. Вспомнил и о Гед-ла-Дане, высокомерно решившем подчинить Квизо своей воле. А потом, когда он совсем уже собрался повернуть назад, отказаться от задуманного, он вдруг опять словно въявь увидел прямо перед собой заплаканное лицо Мелатисы в полумраке и ощутил тело девушки, тесно прижавшееся к нему, — беззащитное, уязвимое тело, которое осталось в Зерае, точно овца, брошенная пастухом на дикой горе. Нет, он готов посмотреть в глаза любой опасности, земной или потусторонней, только бы успеть вернуться вовремя, чтобы вызволить Мелатису из опасности и убедить, что на свете нет ничего важнее любви, которую она питает к нему. Борясь с нарастающей тревогой, Кельдерек продолжил поиски.

Незадолго до полудня, достигнув оконечности одного из мысов, он обнаружил внизу заводь в устье ручья. Спустившись по крутому откосу, он стал на колени среди камней, чтоб напиться, а когда поднял голову сразу же увидел в нескольких шагах перед собой, на противоположном топком берегу ручья, медвежьи следы — отчетливые, как печать на воске. Оглядевшись по сторонам, Кельдерек исполнился уверенности, что именно про это место и говорили рыбаки. Здесь явно был водопой, облюбованный медведем, о чем по оставленным отпечаткам лап догадался бы и ребенок; причем зверь приходил сюда совсем недавно.

Большая удача, что он сам не натоптал на влажной земле прежде, чем заметил следы; теперь нужно просто набраться терпения и дождаться Шардика. Единственное, что требуется, — это надежное укрытие для наблюдения. Шлепая по отмели, Кельдерек вернулся к предыдущему затону, находившемуся примерно на расстоянии брошенного камня от водопоя, взобрался по откосу мыса к оллаконде и, удостоверившись, что берег ручья отсюда хорошо виден, улегся среди корней. Все в порядке: ветер дует с севера, заросли справа такие густые, что ни один зверь не подойдет бесшумно, а в крайнем случае он прыгнет в реку и спасется вплавь. В общем, самое безопасное место из всех, какие можно найти поблизости.

Пока медленно текли минуты, и плыли облака, и гудели насекомые, и гуси-утки на реке нет-нет да кричали вдруг резкими голосами, шумно хлопая крыльями, Кельдерек напряженно обдумывал, как убить Шардика. Если здесь действительно водопой, куда Шардик часто наведывается, значит у него будет удобная возможность. Он ни разу в жизни не убивал медведя и не слышал ни об одном охотнике, предпринимавшем такую попытку, если не считать бекланского аристократа, о котором рассказы ват Бель-ка-Тразет. Безусловно, идти на зверя с одним луком и опасно, и бесполезно. Что бы там ни считали бекланцы тридцать лет назад, Кельдерек не верил, что медведя можно убить — без риска для собственной жизни — с помощью одного только лука. Вот отравить наверняка удалось бы, но яда у него нет. О том, чтобы соорудить какую-нибудь западню, и думать нечего. Чем дольше Кельдерек размышлял о трудностях дела, тем тверже укреплялся в мысли, что у него ничего не выйдет, если только Шардик не ослаб настолько, что его удастся обездвижить на время, достаточное для того, чтобы всадить несколько стрел. Но как обездвижить медведя? Другие идеи, одна безумнее другой, проносились в уме: наловить ядовитых змей и высыпать на него из мешка откуда-нибудь сверху; подвесить тяжелое копье и… Кельдерек раздраженно потряс головой. Эти ребяческие планы неосуществимы. Единственное, что он может сейчас сделать, — это дождаться зверя, оценить его состояние, понаблюдать за поведением и посмотреть, не явится ли на ум какая идея сама собой.

Прошло часа три, наверное, и Кельдерек уже несколько ослабил бдительность. Он лежал, уткнувшись потным лбом в согнутую руку и гадая, где Анкрей собирается добывать продукты, когда все припасы в доме выйдут, как вдруг услышал треск и хруст ветвей в подлеске у ручья, а уже в следующее мгновение — столь обыденно и стремительно зачастую происходят самые важные и долгожданные события — увидел перед собой Шардика, припавшего к воде.

Когда война прокатывается по какой-нибудь ферме или поместью, спустя время жители ближайшей деревни отправляются туда, встревоженные отсутствием известий от тамошних обитателей. Они идут через выжженные поля или по проселку, беспокойно озираясь в противоестественной тишине. Вскоре, не видя нигде вокруг ни единого дымка и не слыша откликов на свои крики, они начинают опасаться худшего и, приближаясь к амбарам с голыми, дочерна обугленными стропилами, молча переглядываются и показывают руками. Они начинают искать, разбредаясь в стороны, а потом вдруг слышат крик одного из своих товарищей и сбегаются к распахнутой скрипучей двери, на пороге которой лежит ничком мертвая женщина. Крысы бросаются врассыпную от трупа, и совсем еще юный паренек быстро отворачивается прочь, позеленев от дурноты. Несколько мужчин, стиснув зубы, заходят внутрь и возвращаются с мертвыми телами двоих детей, ведя за руку третьего, который ворочает бессмысленно вытаращенными глазами, не в силах даже плакать в своем потрясенном состоянии. Какой предстает разоренная ферма взорам людей, знавших ее в прежние времена, таким сейчас предстал Шардик взору Кельдерека; и подобно тому как они в ужасе смотрят на разруху и разорение вокруг, так же и он сейчас смотрел на Шардика, пьющего из заводи.

Взъерошенный грязный зверь страшно отощал. Шкура напоминала плохо натянутую палатку, висящую нелепыми складками на каркасе костей. В неуверенных движениях чувствовалась тряская слабость, как у дряхлого нищего, изнуренного тяжелой болезнью и жестоким равнодушием окружающих. Полузажившая рана на спине была покрыта огромной красновато-коричневой коростой — она треснула поперек, и трещина открывалась и закрывалась при каждом движении головы. Гнойная рана на шее, воспаленная и разодранная когтями, судя по всему, нестерпимо зудела. Медведь, пока пил, сначала злобно и подозрительно водил по сторонам налитыми кровью глазами, будто выискивая, кому бы отомстить за свои нестерпимые страдания, но потом уронил голову в воду, словно у него не хватало сил ее удерживать.

Наконец он неуклюже поднялся на лапы, повел мутным взглядом туда-сюда и несколько мгновений неподвижно смотрел прямо на огромный клубок спутанных корней, среди которых прятался Кельдерек. Похоже, однако, медведь ничего не увидел, и Кельдерек, наблюдая за ним сквозь узкую щель, подобную бойнице, исполнился уверенности, что Шардик полагается не столько на зрение, сколько на слух и нюх. Хотя близкого присутствия Кельдерека зверь не почуял, казалось, его встревожило что-то другое: какие-то звуки или запахи, доносившиеся из леса. Впрочем, если и встревожило, то недостаточно сильно, чтобы обратить в бегство. Пару минут он стоял на отмели, время от времени окуная голову в воду — с целью промыть и охладить рану на шее, как теперь догадался Кельдерек, — а потом неожиданно побрел из заводи на глубину по направлению к скале, торчащей из реки неподалеку от берега. Кельдерек с недоумением наблюдал за ним: вот под водой скрылась косматая грудь, широкая, как дверь, потом плечи, и наконец медведь поплыл, хотя и с видимым трудом. Достигнув скалы, он взобрался на широкий уступ и сел там, уставившись на далекий восточный берег. А немного погодя дважды подался вперед, будто собираясь нырнуть в поток, но оба раза резко остановился. Потом, казалось, им овладела апатия. Уныло почесываясь, он улегся на брюхо, точно старый полуслепой пес, и накрыл морду передними лапами. Кельдерек вспомнил слова тугинды: «Владыка Шардик попытается вернуться в свои родные места. Он направляется к Тельтеарне и переплывет через нее, коли сумеет». Если медведи умели плакать, значит Шардик сейчас плакал.

Когда видишь, как иссякает могучая сила, как свирепость становится беспомощной, а воля и превосходство чахнут от боли, точно цветы в засуху, испытываешь не только естественную жалость, но и равно естественные отвращение и презрение. Мы вполне искренне скорбим о нашем умирающем капитане, но тем не менее нам нужно поскорее покинуть тонущий корабль, охваченный огнем, пока смертный холод не сковал нас самих. Несмотря на все прошлые заслуги этого человека, правильнее будет оставить его здесь, не пытаясь спасти, ибо нам еще жить — в счастье и благоденствии, коли получится, — а он (если отмести все прочие соображения) уже не имеет никакого отношения к нам и нашему будущему. Как странно, что доныне никто не осознавал: в конце концов, он никогда не был особо умным, особо храбрым, особо честным, особо порядочным.

Перед внутренним взором Кельдерека вновь возникла Мелатиса, стоящая в закатном свете; некогда недоступная красавица, всего два дня назад обнимавшая его и со слезами говорившая, что любит, а потом с веселой отвагой пренебрегшая опасностями и угрозами, среди которых он противно своей воле оставил ее выживать как сумеет. В душе Кельдерека вскипела ненависть к шелудивому немощному зверю на скале, источнику и живому воплощению суеверия, превратившему Мелатису в шлюху, а Бель-ка-Тразета в жалкого беглеца, доведшему тугинду почти до смерти и теперь стоявшему между ним и любимой женщиной. Чтобы это жалкое существо, находящееся при последнем издыхании, все еще было в силах встать у него на пути и погубить! При мысли обо всем, что он потерял, и обо всем, что еще может потерять — и, скорее всего, потеряет, — Кельдерек зажмурился и в бессильном гневе вцепился зубами в запястье.

«Будь ты проклят! — мысленно вскричал он. — Будь ты проклят, Шардик, вместе со своей мнимой божьей силой! Почему ты не спасаешь нас из Зерая — нас, которые ради тебя лишились всего, что имели; нас, которых ты обманул и погубил? О нет, ты не можешь нас спасти — ты не можешь спасти даже женщин, служивших тебе всю свою жизнь! Почему ты не сдохнешь и не оставишь нас в покое? Сдохни, Шардик, сдохни, сдохни!»

Внезапно откуда-то из леса донеслись слабые звуки, похожие на человеческую речь. Кельдерека охватил страх: после памятной ночи на бранном поле он стал панически бояться далеких голосов невидимых людей. Да и звуки какие-то странные… загадочные и непонятные… голоса скорее детские, нежели взрослые… голоса детей, плачущих от боли или горя. Кельдерек вскочил на ноги и в тот же миг услышал тяжелый плеск совсем рядом. Он оглянулся и в ужасе отпрянул при виде медведя, бредущего по отмели к берегу под самым откосом мыса. Зверь злобно смотрел на него, отряхиваясь от воды и свирепо рыча. Кельдерек в панике повернулся и стал продираться через густой подлесок, ломая кусты и разрывая лианы. Гонится ли за ним медведь, он не знал, поскольку не смел обернуться, но лихорадочно взбирался на вершину холма, не чувствуя боли от царапин и ссадин. Пробиваясь сквозь плотное сплетение ветвей, он вдруг шагнул в пустоту, судорожно схватился за ветку, обломившуюся под его тяжестью, потерял равновесие и упал с крутого обрыва в заводь у самого основания мыса. С размаху ударившись лбом о толстый древесный корень, Кельдерек перекатился на спину и остался лежать без памяти на заиленном мелководье.