Луч полдневного солнца медленно полз по стене, и где-то далеко в лесу раздавался мерный стук топора. Тугинда с закрытыми глазами нахмурилась, словно потревоженная шумом, и беспокойно заметалась в постели, тщетно пытаясь найти удобную позу. Кельдерек в очередной раз вытер у нее со лба испарину тряпицей, смоченной в глиняной миске, стоящей у кровати. С раннего утра она находилась в тяжелом полузабытьи, не узнавала ни Мелатису, ни Кельдерека, изредка бормотала бессвязные слова и один раз отпила чуток разбавленного вина из поднесенной к губам чаши. За час до полудня Мелатиса в сопровождении Анкрея отправилась на встречу с бывшими сторонниками барона, чтобы обсудить с ними положение дел и сообщить последние новости, а перед уходом наказала Кельдереку заложить дверь засовом и присматривать за тугиндой до своего возвращения.

Стук топора прекратился, и Кельдерек сидел в тишине. Время от времени он брал женщину за руку и разговаривал с ней в надежде, что она очнется и немного успокоится. Он ощущал под пальцами частое биение пульса и теперь видел, что локоть у нее распух и покрыт воспаленными, сочащимися сукровицей царапинами от шипов тразады. Тугинда ни словом не обмолвилась ни о них, ни о глубоком порезе на ноге, который обнаружила и перевязала Мелатиса накануне вечером.

Мысли ползли медленно, как солнечный луч по стене. Кельдерек размышлял обо всем, что с ним случилось. Дни, прошедшие со дня ухода из Беклы, думал он, сами по себе подобны некой Избоине времени, куда он спускался шаг за шагом и откуда сейчас выбрался, чтобы еще немного продлить свое существование. В конце концов, ему нет необходимости искать смерти, чтобы искупить свое святотатство: как бы ни повернулись события, она уже предрешена. Если Эркетлис одержит победу, но армию за Врако все равно не пошлет — либо потому, что так и не получил послания от Бель-ка-Тразета, либо потому, что не посчитал предложенную сделку выгодной, — рано или поздно он, Кельдерек, умрет от чьей-нибудь руки или от болезни либо в Зерае, либо при попытке выбраться из этих краев. Но если солдаты Эркетлиса, переправившись через Врако, обнаружат в Зерае бывшего короля-жреца (а скорее всего, его будут искать), они непременно с ним расправятся, как и пообещал Эллерот. Если Эркетлис потерпит поражение, возможно, Зельда и Гед-ла-Дан, заняв Кебин, пошлют людей за Врако на поиски Шардика. Но как только станет известно о смерти медведя, они и думать забудут про бывшего короля-жреца. А если опозоренный король-жрец попытается вернуться из Зерая — на Ортельгу ли, в Беклу ли, — в живых его точно не оставят.

Никогда больше не будет он изображать перед людьми посредника Божьей Силы. И никогда больше не сможет стать тем бесхитростным духовидцем, который, не ведая страха в своем боговдохновенном восторге, ходил и спал рядом с Шардиком в лесах Ортельги. Почему же в таком случае, несмотря на решение, принятое четыре дня назад в лачуге Рувита, несмотря на прежний безысходный стыд и жестокие угрызения совести, теперь он чувствует в себе волю к жизни? Обычная трусость, подумал Кельдерек. Или, возможно, оставшаяся в нем гордость, сперва заставившая задуматься о добровольной искупительной смерти, теперь воспротивилась при мысли о гибели от икетского меча или зерайского ножа. Так или иначе, Кельдерек вдруг поймал себя на том, что сосредоточенно размышляет, а не стоит ли попытаться, вопреки всем обстоятельствам, сначала доставить тугинду обратно на Квизо, а потом сбежать в какую-нибудь страну за Тельтеарной. Но желание выжить, понял Кельдерек, было не единственной причиной, почему он отказался от намерения умереть.

Перед умственным взором вновь возникла прекрасная девушка в белом облачении, идущая ночью через озаренную огнями террасу над Ступенями Квизо; девушка, чей малодушный страх в ортельгийском лесу не вызывал у него ничего, кроме жалости и желания защитить и утешить. Как и Кельдерек, она неожиданно обнаружила в своем сердце трусость и самообман и с горечью осознала, что глубоко ошибалась, полагая себя самой преданной и верной слугой Шардика из всех. Покинув Шардика и отдавшись мирской жизни, она познала горести мира, но не познала радостей. Угрызения совести, жестокие страдания и страх почти уничтожили в ней естественную способность полюбить мужчину или обрести покой и наслаждение в любви мужчины. Но возможно (и тут Кельдерек вскочил с места и принялся взволнованно расхаживать взад-вперед по комнате), возможно, способность эта еще не потеряна безвозвратно, еще может возродиться стараниями человека, готового доказать, что для него нет никого дороже ее.

Тугинда застонала, и лицо ее исказилось, словно от боли. Кельдерек подошел к кровати, опустился на колени и обнял женщину за плечи:

— Успокойтесь, сайет. Вы среди друзей. Успокойтесь.

Она заговорила очень тихо, и он низко наклонился, приблизив ухо к ее губам.

— Шардик!.. Найти… владыку Шардика…

Она умолкла, и Кельдерек опять сел подле кровати.

Любовь к Мелатисе, теперь понимал он, дремала в нем с самой первой встречи. Девушка на террасе перед храмом, в широком золотом нашейнике, сверкающем в свете огней; неуязвимая для оружия девушка, игравшая со стрелой и мечом, как богиня могла бы играть с ливневыми потоками или молниями; прекрасная жрица, с первого взгляда и без всяких вопросов постигшая всю важность его появления на Квизо, — эти воспоминания всегда жили в душе Кельдерека. Свой благоговейный восторг и трепет перед Мелатисой он сознавал ясно с самого начала, но мог ли оборванный, грязный охотник, лишившийся чувств от страха перед магией Квизо, предположить тогда, что и любовное желание тоже посеяло свои семена в его сердце? Желать жрицу Квизо — самая эта мысль казалась святотатством. Кельдерек вспомнил все события той ночи: страшный гнев Бель-ка-Тразета; высадку на зачарованный берег Квизо в темноте; переход через ущелье по зыбкому мостику; Ранзею и Антреду, ступающих по раскаленным углям; и тяжкое бремя известия, им принесенного. Неудивительно, что он ни разу не задумывался о природе своих чувств к Мелатисе. И все же незаметно для него тайная любовь — жившая своей независимой уединенной жизнью глубоко под его всецелой поглощенностью Шардиком — укоренилась и взросла в нем. Жалея Мелатису, теперь понимал Кельдерек, он испытывал безотчетное удовольствие от сознания, что даже она не чужда человеческих слабостей и, как любая смертная женщина, порой нуждается в утешении и поддержке. Вспомнил он и другую ночь, когда они с верховным бароном обнаружили, что Мелатиса сбежала. «В здравом смысле этой особе не откажешь», — сардонически заметил Бель-ка-Тразет. И Кельдерек почувствовал тогда не только обиду, но и мучительное разочарование оттого, что Мелатиса, подобно золотистым ягодам меликона, оказалась ни на что не годной и уплыла вниз по реке, навсегда и бесповоротно. Но он хорошо помнил и еще одно чувство, охватившее тогда душу, — и как же он не понял, что оно означает? — чувство личной утраты, боль предательства. Уже в то время Кельдерек начал бессознательно считать Мелатису в каком-то смысле своей и, хотя был силен духом и убежден в собственной чистоте перед богом, испытал не презрение и не гнев, когда узнал о бегстве девушки, а только лишь горькое разочарование. Однако впоследствии он сам предал себя так, как не предавала ни она, ни кто другой. Если вчера на кладбище она слезно молила тугинду о прощении — кого и о чем молить ему?

Кельдерек подумал также о своем добровольном целомудрии в Бекле, о полном своем безразличии и к окружавшей его роскоши, и к внешнему великолепию царствования, о своем постоянном ощущении, что он еще не постиг некую высшую истину. Великая тайна, сокровенная в Шардике, тайна жизни, так и не познанная Кельдереком, была не вымыслом, не плодом его воображения. Он не смешивал ее со своей неосознанной любовью к Мелатисе. Однако (и тут Кельдерек нахмурился, недоуменно и неуверенно) между этой тайной и этой любовью явно существовала какая-то непостижимая связь. Возможно, с помощью второй он в конце концов сумел бы обрести первую.

Как и предупреждала тугинда, завоевание Беклы не имело никакого отношения к откровению Шардика, а лишь помешало поиску и прозрению божественной истины. Теперь, когда Шардик навсегда потерян, Кельдерек наконец очнулся, словно пьяный в канаве, и осознал всю непростительную глупость своих поступков, а прекрасная молодая жрица, некогда величественно стоявшая между пылающими жаровнями, превратилась в опозоренную беглянку, познавшую страх, мужскую похоть и насилие. Человеку на роду написано ошибаться и стыдиться своих ошибок, думал Кельдерек, находя, впрочем, известное утешение в мысли, что теперь и Мелатиса тоже несет это горькое наследие. Возможно, если ему как-нибудь удастся спасти жизнь ей и тугинде, он сможет все-таки вымолить у тугинды прощение, а потом уйти вместе с Мелатисой далеко-далеко и навсегда забыть самое имя Шардика, которого он оказался столь недостоин.

Услышав призывный оклик Мелатисы, Кельдерек вышел из комнаты и отомкнул дверь. Девушка сообщила, что Фаррас и Трильд — самые надежные из сторонников барона — изъявили готовность поговорить с ним сейчас же. Попросив Анкрея еще раз выступить в роли провожатого, Кельдерек двинулся через город.

Хотя он и был наслышан о Зерае, для него все же стали неожиданностью чудовищная грязь и разруха, угрюмые голодные лица, пристально смотревшие на чужака, смрадный запах нищеты, страха и жестокости, казалось поднимавшийся из самой почвы под ногами. У реки он прошел мимо исхудалых землисто-бледных мужиков, которые сидели или лежали на земле, равнодушно уставившись на бурлящую воду посередине потока и пустынный восточный берег. Он не увидел ни одной торговой лавки и ни одного человека, занятого какой-нибудь работой, если не считать дрожащего рахитичного мальчонки с корзиной, бродившего на отмели по колено в воде, наклоняясь и шаря рукой по дну, — в поисках чего, оставалось только гадать. По прибытии к месту назначения он уже не помнил подробностей увиденного по дороге, как человек по пробуждении не помнит подробностей сна; в памяти сохранилось лишь общее впечатление опасности, витавшей в воздухе, да тяжелые холодные взгляды, от которых хотелось спрятаться. По пути Кельдерек пару раз останавливался и пытался осмотреться по сторонам, но Анкрей, ничего не объясняя, давал понять, что лучше идти вперед без остановки.

Фаррас — высокий худой мужчина в рваной одежде, явно ему маловатой, и с дубинкой за поясом — сидел верхом на лавке, поставив на нее одну ногу, и настороженно смотрел на Кельдерека, поминутно промокая тряпицей гнойную язву на щеке.

— Мелатиса говорит, ты был ортельгийским королем Беклы.

— Это правда, но я не собираюсь притязать на власть здесь.

Смуглый, тощий и подвижный Трильд, стоявший вприслонку к подоконнику и лениво жевавший щепку, широко ухмыльнулся:

— Это хорошо, потому как власти здесь, почитай, нет.

Фаррас немного поколебался (как все люди, живущие к востоку от Врако, он предпочитал не задавать вопросов о прошлом), но потом пожал плечами с видом человека, решившего поскорее покончить с неприятным делом, и спросил:

— Тебя свергли?

— Я попался в руки йельдашейских солдат в Кебине. Они пощадили мою жизнь, но отправили за Врако.

— Солдаты Сантиля?

— Да.

— Они в Кебине?

— Были шесть дней назад.

— Почему тебя пощадили?

— Один из старших офицеров настоял. У него были свои причины.

— И ты решил направиться в Зерай?

— Я встретил в лесу ортельгийскую жрицу, в прошлом бывшую мне другом. Она искала… э-э… искала Бель-ка-Тразета. Сейчас она лежит больная в доме барона.

Фаррас кивнул. Трильд снова осклабился:

— Да мы оказались в знатном обществе, как я посмотрю.

— В худшем из всех возможных, — ответил Кельдерек. — Я хочу лишь спасти свою жизнь и жизнь жрицы — оказав вам помощь, возможно.

— Какую?

— Какую скажете. Йельдашейцы пообещали убить меня, попадись я снова к ним в руки. Если Сантиль примет предложение Бель-ка-Тразета и пришлет войско в Зерай, мне, скорее всего, несдобровать, если только вы не выговорите у них охранную грамоту для меня с разрешением покинуть провинцию. Такую вот сделку я надеюсь заключить с вами.

Фаррас подпер кулаком подбородок и уставился в пол, задумчиво хмурясь. Опять заговорил Трильд:

— Не надо нас переоценивать. Барон еще имел здесь какую-никакую власть, но без него порядка все меньше и меньше. Покамест мы в безопасности, но на этом дело и кончается. Вряд ли йельдашейцы станут считаться с нашими просьбами.

— Ты уже оказал нам добрую услугу, сообщив, что Сантиль сейчас в Кебине, — сказал Фаррас. — Ты, часом, не знаешь, дошло ли до него послание барона?

— Не знаю. Но если он полагает, что к востоку от Врако скрываются беглые работорговцы, вполне возможно, йельдашейские войска уже переправились через реку. Так или иначе, я бы посоветовал вам незамедлительно отправить к нему еще одного посыльного и постараться любой ценой сохранять порядок в городе, покуда не получите ответ.

— Если Сантиль в Кебине, — ответил Фаррас, — для нас — но не для тебя, боюсь, — самое лучшее отправиться туда самим вместе с Мелатисой и попросить у него разрешения уйти в Икет.

— Фаррас с самого начала сомневался, что Сантиль согласится прийти и занять Зерай, — сказал Трильд. — Теперь, когда барон помер, я тоже шибко сомневаюсь. При Бель-ка-Тразете город еще как-то мог заинтересовать Сантиля, а при нас нипочем не заинтересует. Нам и впрямь лучше поскорее сбежать отсюда и предстать перед икетцами в Кебине. Ты должен понимать наше положение. Мы даже не делаем вида, что поддерживаем закон и порядок. Человек в Зерае волен убивать и грабить до тех пор, покуда не становится настолько опасным, что нам спокойнее его прикончить, чем обходить стороной. Почти все здесь совершили в прошлом какое-нибудь тяжкое преступление. Если зерайские головорезы прознают, что мы пригласили икетских солдат прийти и взять город, они нас в клочья разорвут, мокрого места не оставят. Нет, нам не стоит и пытаться осуществить план барона.

— Но ведь в Зерае нет никакого богатства. Чего ради здесь убивают и грабят?

Трильд вскинул руки:

— Чего ради? Да ради еды, известное дело! В Зерае люди пухнут с голоду. Однажды барон вздернул двух дильгайцев, убивших и съевших ребенка. Здесь едят гусениц, варят суп из донных червей. Знаешь, что такое гилоны?

— Стеклянные мухи? Конечно знаю. Я же вырос на Тельтеарне.

— В середине лета вода у берега сплошь покрыта ими. Люди загребают горстями и уплетают за обе щеки.

— Все бывшие сторонники барона хорошо понимают, что нам нужно держаться заодно, если мы хотим выжить, единственно поэтому никто из нас до сих пор и не попытался овладеть его женщиной, — сказал Фаррас. — Начнись среди нас раздор, и всем нам крышка. Но такое не может продолжаться долго. Кто-нибудь да попытается, и очень скоро. Она лакомый кусочек.

Кельдерек пожал плечами, сохраняя равнодушный вид.

— Полагаю, она вправе сама выбрать кого-нибудь, когда будет готова?

— Только не в Зерае. Но в любом случае теперь проблема решена. Мы отправимся в Кебин, и она пойдет с нами, вне сомнения. И твоя ортельгийская жрица тоже, если хочет жить.

— Когда? Она лежит в тяжелой горячке.

— Ну, ждать мы не будем, — отрезал Трильд.

— Я поведу ее на север, когда она оправится, — сказал Кельдерек. — Я уже объяснил, почему мне нельзя соваться в Кебин ни сейчас, ни потом.

— Если вы с ней двинетесь на север, вас непременно убьют по дороге. До прохода Линшо вы не доберетесь.

— Вы говорите, я удружил вам, сообщив хорошие новости. А вы можете как-нибудь помочь мне?

— Пока остаемся здесь — нет. Если икетцы согласятся нас выслушать, мы попробуем уговорить их послать людей за твоей жрицей, а ты тогда сам попытаешь счастья с ними, когда они явятся. А чего еще ты ожидал? Это же Зерай.