— Когда он появился вместе с Анкреем, — сказала Мелатиса, — я находилась здесь уже достаточно долго, чтобы смириться с мыслью: моя смерть от той или иной причины всего лишь вопрос времени. Еще в ходе путешествия вниз по реке, до прибытия в Зерай, я узнала, чего следует ожидать от мужчин, когда просишь еды или ночлега. Но само путешествие далось мне легко… ах, знать бы тогда, чем все кончится… Я была полна сил и уверена в себе. У меня был нож, и я умела им пользоваться, а река несла меня все дальше и дальше. — Она умолкла и бросила быстрый взгляд на Кельдерека, который впервые со дня своего ухода из Кебина наелся досыта и теперь сидел у очага, поставив сбитые до крови ноги в лоханку с теплым травяным отваром. — Она позвала меня?

— Нет, сайет, — пророкотал Анкрей, громадный в тусклом свете лампы. Он вошел в комнату, пока Мелатиса говорила. — Тугинда спит. Ежели вам ничего больше не нужно, я немного посижу подле нее.

— Да, посиди часок. Потом я лягу спать с ней в комнате, а владыку Кельдерека оставлю на твое попечение. И помни, Анкрей, что бы там ни стряслось с верховным бароном на Ортельге, владыка Кельдерек все-таки пришел в Зерай. Такое путешествие уравнивает все счеты.

— Вы же знаете местную поговорку, сайет. У памяти острое жало, и мудрый не имеет с ней дела.

— Да, знаю. Ну ступай.

Мужчина вышел, пригнувшись под притолокой, и Мелатиса, прежде чем продолжить, подлила Кельдереку в деревянную чашу терпкого вина из бурдюка, висевшего на стене.

— Но из Зерая пути никуда нет. Здесь заканчиваются все путешествия. Многие прибывают сюда с намерением переправиться через Тельтеарну, однако, насколько мне известно, еще никому не удавалось достичь противоположного берега. Стремнина тут сильная, а милей ниже по реке находится ущелье Бирель, где все до единого суда разбиваются на бурных порогах, среди нагромождений скал и валунов.

— Что, и посуху никто не уходит?

— В провинции Кебин всех людей, переправившихся через Врако с востока, либо убивают, либо отправляют обратно.

— В это я могу поверить.

— К северу от Зерая, в десяти-пятнадцати лигах вверх по течению, горы подступают к самому берегу реки. Там есть проход — Линшо называется — шириной не более тысячи шагов. Местные жители пропускают через него только за плату, и многие из желающих перебраться с севера на юг страны отдают там все свои деньги. Но ни один из тех, кто хотел бы отправиться отсюда на север, заплатить не в состоянии.

— Так-таки ни один?

— Я вижу, Кельдерек, вы ничего не знаете о Зерае. Зерай подобен голой скале, за которую цепляются отчаявшиеся люди, пока их не смоет волной смерти. У них нет ни домов, ни прошлого, ни будущего, ни надежды, ни чести, ни денег. У нас вдоволь только позора и ничего больше. Однажды я продала свое тело за три яйца и чашу вина. Поначалу мне предлагали пару яиц, но я с трудом выторговала еще одно. Я знала человека, который убил за серебряную монету, оказавшуюся для него совершенно бесполезной, поскольку ее не съешь, на себя не наденешь и не используешь в качестве оружия. В Зерае нет рынка, нет священника, нет пекаря, нет сапожника. Мужчины ловят ворон живьем и разводят для еды. Когда я прибыла в Зерай, здесь не велось никакой торговли, да она и сейчас-то не процветает, прямо скажем. На истошные крики в ночи никто не обращает внимания, и все свое имущество человек носит с собой, ни на миг с ним не расставаясь.

— Но этот дом? У вас есть еда и вино. И тугинда, слава богу, спит в удобной постели.

— Все двери и окна заложены крепкими засовами — вы заметили? Но да, вы правы. Здесь мы живем в сравнительном удобстве, хотя сколько продлится такая жизнь — никому не ведомо, как вы сами поймете, выслушав мой рассказ.

Мелатиса подлила горячей воды Кельдереку в лоханку, отпила глоточек вина из своей чаши и с минуту молчала. Подавшись вперед, она протянула к очагу свои прекрасные руки и медленно поворачивала ладони, словно омывая в тепле и свете. Потом наконец продолжила:

— Говорят, женщинам очень нравится возбуждать в мужчинах желание, и возможно, в других краях это кому-то и впрямь нравится. Я же визжала от ужаса, когда двое мужчин, одинаково мне ненавистных, дрались на ножах за право первым меня изнасиловать. Меня среди ночи вытаскивал из горящей хижины человек, зарезавший во сне моего сопостельника. За неполных три месяца я принадлежала пятерым мужчинам, из которых двое были убиты, а третий покинул Зерай после попытки ударить меня ножом. Как и все немногие, покинувшие город, он ушел не потому, что хотел перебраться в иные места, а потому лишь, что побоялся здесь оставаться… Я не хвастаюсь, Кельдерек, поверьте мне. Хвастаться тут нечем. Моя жизнь превратилась в сплошной кошмар. И укрыться было негде, сбежать некуда. Всего в Зерае насчитывалось не более сорока женщин — уродливые старухи, грязные шлюхи, запуганные девицы, живущие в вечном страхе, поскольку слишком много знают о каком-нибудь гнусном преступлении. И вдруг появляюсь я, жрица-девственница с Квизо, которой еще и двадцати одного не стукнуло. — Она ненадолго умолкла, потом продолжила: — В былые дни на Квизо для ловли брамбы мы использовали живую приманку. Да простит меня бог, теперь мне и в голову не придет такое. Однажды я решила сжечь лицо огнем, но у меня не хватило смелости, как в свое время не хватило смелости служить владыке Шардику… Как-то ночью я была с одним тонильданцем по имени Глаброн, которого все боялись даже в Зерае. Здесь вокруг каждого человека, сумевшего внушить страх к себе, сразу собирается шайка, чтобы убивать и грабить, худо-бедно питаться и оставаться в живых чуть дольше. Они отпугивают остальных от рыбных мест, подстерегают в засаде новоприбывших и все такое прочее. Изредка совершают набеги на окрестные деревушки, хотя обычно добыча столь мала, что шкурка вычинки не стоит. Там ведь и поживиться особо нечем. Люди дерутся и грабят, только чтобы не умереть с голоду. Человек, не умеющий ни драться, ни грабить, ни воровать, не протянет здесь и трех месяцев. Три года жизни в Зерае — изрядный срок даже для самых отчаянных головорезов… В этом конце города, у самой реки, есть таверна. «Зеленая роща» называется — кажется, в честь какого-то заведения в Икете… или в Бекле?

— В Бекле.

— Так или иначе, я никогда не слышала, чтобы в тавернах Икета или Беклы подавали пойло, от которого нападает слепота, или варево из крыс да ящериц. Глаброн взимал с хозяина скудную мзду за то, что не устраивает там погрома и защищает заведение от других таких же бесчинников. Он жаждал славы — пускай хотя бы в Зерае — и находил удовольствие в том, что ему завидуют: что голодные смотрят, как он набивает брюхо, и униженные слышат, как он оскорбляет тех, кого они боятся. И да, что все мужчины вокруг мучаются похотью при виде женщины, которую он держит при себе. «Ты слишком часто водишь меня туда, — говорила я. — Бога ради, разве тебе недостаточно того, что я твоя собственность и что труп Кериола плывет вниз по Тельтеарне? Ну что за радость дразнить костью голодных псов?» Глаброн никогда ни с кем не вступал в споры, уж тем более со мной. Я состояла при нем не для того, чтобы разговаривать, а сам он умел разговаривать не лучше, чем какая-нибудь свинья.

В тот вечер они праздновали успех. Парой дней ранее на берег вынесло утопленника с кой-какими деньжатами, а двое из Глаброновой шайки вернулись из вылазки с овечьей тушей. Бо́льшую ее часть они съели, а остальное обменяли на выпивку. Глаброн напился так, что я испугалась не на шутку. В Зерае человек подвергается наибольшей опасности, когда пьян. Я знала всех врагов Глаброна и ожидала, что вот-вот в таверну заявится один из них или сразу несколько. Там стоял полумрак — лампы у нас редкая роскошь, — но внезапно я заметила двух незнакомцев, вошедших в дверь. Лицо одного почти полностью закрывал поднятый ворот мехового плаща, а другой — здоровенный детина — смотрел на меня и что-то шептал своему спутнику. Их было двое против шестерых или семерых разбойников Глаброна, но я сразу поняла, что сейчас может произойти, и отчаянно хотела убраться из таверны.

Глаброн пел похабную песенку — вернее, думал, что поет, — и я прервала его, подергав за рукав. Он обернулся, уставился на меня мутным взором, а потом наотмашь хлестнул рукой по щеке. Он уже собирался снова загорланить, когда вдруг закутанный в плащ незнакомец решительно подошел к столу. Лицо его по-прежнему было закрыто воротом, лишь один глаз виднелся. Он с размаху пнул стол, чуть не сдвинув с места, и все сидевшие там воззрились на него.

«Мне не нравится твоя песня, — сказал незнакомец Глаброну на бекланском. — Мне не нравится, как ты обращаешься с этой девушкой, и сам ты мне не нравишься».

Едва он заговорил, я поняла, кто перед нами, и подумала: «О нет, только не это!» Я хотела предостеречь его, но от страха не могла вымолвить ни слова. Несколько долгих мгновений Глаброн молчал — не потому, что оторопел от такой наглости, а потому, что имел обыкновение убивать неспешно и хладнокровно. Он любил производить впечатление на окружающих — отчасти поэтому и внушал всем столь сильный страх, — и выдерживал такие вот картинные паузы, дабы показать всем, что убивает не в приступе ярости, а преднамеренно и сознательно.

«Да неужто? — наконец проговорил он, когда убедился, что завладел вниманием всех присутствующих. — И с кем же я имею честь беседовать, интересно знать?»

«Я дьявол, — раздалось в ответ. — Пришел по твою душу, и как раз вовремя». С этими словами пришлец опустил руку, которой придерживал ворот. Никто там никогда раньше его не видел, разумеется, и открывшееся взорам лицо казалось нечеловеческим в полумраке. Все они были люди суеверные — невежественные, с нечистой совестью, безбожные и исполненные страха перед неизвестным. Они с проклятьями шарахнулись от него, наталкиваясь друг на друга и падая. В следующую секунду барон, уже извлекший меч из ножен под плащом, всадил клинок в горло Глаброну, схватил меня за руку, одним ударом прикончил другого мужика, оказавшегося у него на пути, и выбежал в темноту вместе со мной и Анкреем прежде, чем кто-нибудь в таверне успел вытащить нож.

Остальное рассказывать не стану — сегодня, по крайней мере. Будет еще время поговорить. Но вы сами понимаете, что никого похожего на Бель-ка-Тразета здесь еще не видели. В течение трех месяцев он, Анкрей и я ни разу не ложились спать одновременно. Через полгода он стал правителем Зерая, за чьей спиной стояли преданные сторонники, готовые выполнять любые его приказы.

Мы с ним жили в этом самом доме, и люди полушутя-полусерьезно называли меня его королевой. Никто не смел выказывать по отношению ко мне никаких чувств, помимо глубокого уважения. Думаю, они не поверили бы правде — что Бель-ка-Тразет ни разу ко мне не притронулся. «Вряд ли у тебя сложилось очень уж хорошее мнение о мужчинах, — однажды сказал он. — А мне не хотелось бы потерять последние остатки самоуважения. По крайней мере, пока я жив, я могу по-прежнему почитать жрицу Квизо, и так будет лучше для нас обоих». Тайну эту знает один лишь Анкрей. Остальные зерайцы, по всей вероятности, считают, что судьба не послала нам детей или что из-за своих ранений он… ну вы понимаете. Однако, хотя я никогда не любила Бель-ка-Тразета и была благодарна ему за воздержанность, я все же относилась к нему с почтением и восхищением и без раздумий согласилась бы стать его женой, изъяви он такое желание. Почти все время барон был мрачен и задумчив. Развлечений в Зерае мало, но он избегал любых — словно наказывал себя за потерю Ортельги. У него был острый, колкий язык и никаких иллюзий.

— Я помню.

— «Не зовите меня пить с вами, — как-то сказал он своим людям. — За мной ведь и медведь погнаться может». Все понимали, что он имеет в виду: сам Бель-ка-Тразет никогда не рассказывал об этих событиях, но до Зерая дошли слухи о битве в Предгорье и захвате Беклы ортельгийцами. Когда что-то шло не так, он обычно говорил в сердцах: «Медведя на вас не хватает». Но люди, хоть и боялись Бель-ка-Тразета, полностью ему доверяли, уважали его и шли за ним без малейшего колебания. Как я уже сказала, он не имел себе равных здесь, был слишком хорош для Зерая. Любой другой барон, вынужденный бежать из своих владений, переправился бы в Дильгай или подался бы в Икет, а то и в Терекенальт. Но он… он боялся жалости, как кот боится воды. Гордость и душевная горечь погнали его в Зерай, как страх преследования гонит беглого убийцу. На самом деле он находил удовольствие в противостоянии невзгодам и опасностям, подстерегающим здесь на каждом шагу.

«Тут ведь много чего можно сделать, — сказал он мне как-то, когда мы рыбачили у берега. — На равнине вокруг Зерая есть сносная земля, а в лесах полно строевых деревьев. Богатой провинция никогда не станет, но могла бы стать вполне благополучной, не будь селяне запуганы до смерти и имейся у нас дороги до Кебина и Линшо. Закон, порядок и какая-нибудь торговля — вот и все, что нужно. Если не ошибаюсь, именно здесь Тельтеарна протекает ближе всего к Бекле. Пока мы живы, надо натянуть через реку два хороших, крепких каната и пустить паром. Недаром же я ортельгиец: я знаю, что можно сделать с помощью канатов, да и как их изготавливать, тоже знаю. Это гораздо легче, чем придумать и создать „мертвый пояс“, уж поверь. Представь, если здесь откроется торговый путь на восток — да Бекла любые деньги заплатит, чтобы им пользоваться».

«Они просто придут и захватят провинцию», — сказала я.

«Да, могут попытаться, — ответил Бель-ка-Тразет. — Но Зерай защищен от нападения куда надежнее, чем Ортельга. Преодолеть пятнадцать лиг от Врако до Зерая, причем почти десять из них по горам да дремучим лесам, очень и очень непросто, пока не проложена дорога — которую мы в любой момент можем уничтожить. Говорю тебе, девочка моя, мы еще посмеемся над медведем».

Но дело в том, что даже Бель-ка-Тразет при всем старании не мог принести благополучие Зераю, поскольку у него не было ни баронов, ни надежных и толковых помощников, а одному ведь не уследить за всем сразу. Все, что можно сделать, он делал. Сурово наказывал за убийства и грабежи, положил конец набегам на окрестные деревушки, уговорил или подкупил нескольких крестьян, чтобы доставляли в Зерай древесину и шерсть и по мере сил обучали местных жителей плотницкому и гончарному делу, — уже в скором времени мы начали вести меновую торговлю товарами собственного изготовления. Также мы торговали вяленой рыбой, тростником для настилки крыш и плетения циновок — всем, чем только могли. Но даже по сравнению с Ортельгой торговля в Зерае была скудная и чахлая — живут-то здесь одни преступники, непривычные ко всякому труду, и вдобавок ни одной дороги окрест. Бель-ка-Тразет хорошо понимал это и меньше года назад измыслил другой план.

Мы знали о событиях в Икете и Бекле, ведь к нам прибывали беглецы из обоих городов. Впечатленный рассказами про Сантиль-ке-Эркетлиса, Бель-ка-Тразет по долгом размышлении решил попробовать заключить с ним сделку. Трудность состояла в том, что нам было нечего предложить Сантилю. «Мы сейчас в положении человека, пытающегося продать хромого быка или кривобокий горшок», — сказал как-то барон. Ну кто станет тратить время и силы, чтобы прийти и занять Зерай? Даже генерал, не ведущий в настоящий момент никаких боевых действий, не сочтет целесообразным выдвигать войско из Кебина к Зераю. Мы с ним обсуждали этот вопрос снова и снова, и в конце концов Бель-ка-Тразет придумал сделку, которую полагал выгодной и для Сантиля, и для нас самих: если Сантиль когда-нибудь двинется на север — не важно, возьмет он Беклу к тому времени или нет, — Зерай сразу перейдет к нему. Мы окажем всю помощь, какая потребуется. В частности, поможем перекрывать проход Линшо на севере и отлавливать всех работорговцев, которые побегут через Врако на восток, спасаясь от Сантиля. Еще скажем, мол, с нашими умелыми канатчиками и плотниками, да при содействии его фортификационного корпуса, мы в два счета наведем паромную переправу через Тельтеарну. А потом, если все пойдет гладко, он сможет построить дорогу от Кебина до Зерая, и во всех этих предприятиях, коли он таковые затеет, мы станем оказывать ему всю посильную помощь. Ну и наконец, если он не побоится набирать в свою армию зерайцев, мы отправим к нему всех до единого боеспособных мужчин — при условии, что он дарует им помилование.

Пять-шесть человек, состоявших при бароне в советниках, согласились, что такая сделка — лучший наш шанс на выживание, если только йельдашейцы согласятся прийти в Зерай. Но как доставить наше послание Сантилю? Из наших глухих краев есть только два пути: либо к северу, через проход Линшо, либо к западу, через брод на Врако. Южнее Кебина, по всей границе с Тонильдой и вплоть до слияния с Тельтеарной, река непреодолима. Отчаянные люди еще как-то добираются до Зерая, но даже самым отчаянным отсюда не выбраться.

Скорее всего, добраться до Икет-Йельдашея не выйдет, подумали мы, но, по крайней мере, у нас есть человек, готовый сделать такую попытку. Некий Эльстрит, паренек лет семнадцати, который не бросил своего отца в трудную минуту, а вместе с ним сбежал из Терекенальта. Что там натворил отец, я не знаю, поскольку он умер еще до моего прибытия в Зерай, а Эльстрит с тех пор изворачивался как умел, пока не додумался связать свою судьбу с Бель-ка-Тразетом. Он был смышлен, силен и вынослив, а главное — не числился преступником, за чью голову назначено вознаграждение. Смышленый не смышленый, а переправиться через Врако у Кебина — дело трудное в любом случае. Барону пришла в голову мысль снабдить Эльстрита подложным документом бекланского работорговца. В Кебине он должен был сказать, что работает на Лаллока, известного торговца детьми, и пользуется покровительством ортельгийцев, правящих в Бекле; что по приказу Лаллока он вошел в Зерай через Линшо и пересек всю провинцию с севера на юг, чтобы выяснить, стоит ли ходить туда в набеги за рабами; а теперь, мол, возвращается к Лаллоку в Беклу. Впоследствии, когда он достигнет Йельды, подложную бумагу можно будет уничтожить. Сама история звучала не особо убедительно, но печать с изображением медведя на документе выглядела как настоящая (ее изготовил для нас известный фальшивомонетчик), и нам оставалось лишь уповать на везение. Эльстрит переправился через Врако около трех месяцев назад, сразу по окончании дождливого сезона, и дальнейшая его судьба нам неизвестна — мы не знаем даже, добрался ли он до Икета.

Месяцем позже барон заболел. В Зерае многие болеют — оно и понятно: грязь, крысы, вши, всякая зараза, постоянное душевное напряжение и страх, бремя вины и безысходное отчаяние. Тяжелая жизнь подорвала силы барона, и он угасал на глазах. Можете представить, как мы ухаживали за ним, Анкрей и я. Так ночью в дремучем лесу, полном хищных зверей, одинокие путники поддерживают костер и молятся о скорейшем наступлении рассвета. Но костер погас… погас. — Резким движением Мелатиса смахнула слезы, подступившие к глазам, на мгновение закрыла лицо ладонями, а потом с глубоким вздохом продолжила: — Однажды Бель-ка-Тразет заговорил о вас. «Тот малый, Кельдерек… — сказал он. — Я бы убил его, не призови нас тугинда к себе той ночью. Я больше не желаю ему зла, надеюсь лишь, что он сумеет завершить начатое дело ради блага Ортельги». Несколько дней спустя барон, собрав остатки сил, обратился с речью к нашим людям — тогда он был уже совсем плох. Наказал приложить все усилия, чтобы разузнать о намерениях Сантиля, и, покуда остается хоть малейшая надежда, любой ценой поддерживать порядок в Зерае до прихода йельдашейцев. «Иначе уже через год никого из вас не останется в живых, — сказал он, — и Зерай превратится в еще более гнусное место, чем был когда-либо прежде». После этого только мы с Анкреем находились при нем до самой его кончины. Умирал он мучительно, как и следовало ожидать. Последними словами Бель-ка-Тразета были: «Медведь… скажите им… медведь…» Я наклонилась к нему и спросила: «Что там насчет медведя, мой повелитель?» — но он уже ничего не ответил. Я смотрела, как лицо барона — то ужасное лицо — обмякает и расползается, будто талый воск догоревшей свечи. Когда он испустил дух, мы сделали что положено. Я накрыла глаза покойного влажной тряпицей, а когда мы укладывали его руки вдоль тела, помню, тряпица соскользнула, и мертвые глаза страшно уставились на меня.

Вы видели могилу Бель-ка-Тразета. Уныние и страх владели сердцами, когда в нее опускали тело. Было это чуть больше месяца назад, и с тех пор с каждым днем наша власть в Зерае слабеет. Мы еще не полностью ее потеряли, но я скажу, на что это похоже. Помню, однажды в детстве я стояла и наблюдала, как мельник гоняет по кругу вола, приводящего в движение жернова. Двое мужчин, заподозривших мельника в мошенничестве, затеяли с ним ссору и в конце концов оттащили в сторону и жестоко избили. Вол продолжал ходить по кругу, сначала с прежней скоростью, потом все медленнее, медленнее и наконец — отчаянно робея, как видел мой зоркий и незамутненный детский взор, — осмелился проверить, что произойдет, если он и вовсе остановится. Ничего не произошло, и тогда вол лег. Половина людей в Зерае сейчас задается вопросом, достанет ли у них смелости восстать против нас. Со дня на день кто-нибудь да попытается. Я знаю наших людей — людей барона. Без него они не смогут держаться вместе. Рано или поздно взбунтуются.

Каждый вечер я прихожу на могилу Бель-ка-Тразета и молюсь о помощи и спасении. Иногда меня сопровождает Анкрей или еще кто-нибудь, но обычно я прихожу одна. Народ в Зерае неистовый и безудержный, но я уже ничего не боюсь. Покуда никто не осмеливается открыто оскорблять меня, я питаю надежду, что мы все еще имеем какую-то власть над людьми, и не вижу никакого вреда в том, чтобы вести себя так, будто бы я и впрямь уверена в нашей власти над ними. Порой я молюсь, чтобы армия Сантиля пришла в Зерай, но чаще не произношу ни единого слова, ни вслух, ни мысленно, просто являю божьему оку свое чаяние, свое страстное желание и свое присутствие здесь, у могилы человека, уважавшего и почитавшего меня.

На Квизо тугинда учила нас, что настоящая и подлинная вера в бога явлена всей жизнью жрицы. «Бог может позволить себе ждать, — говорила она. — Обратить ли неверующих, вознаградить ли праведных, покарать ли грешных — бог может позволить себе ждать. В конечном счете он все расставит по своим местам. Наш святой долг не только верить в это, но и доказывать нашу веру каждым своим словом и поступком».

Мелатиса тихо расплакалась и продолжила сквозь слезы:

— Я постаралась забыть, как и почему оказалась в Зерае. Мое предательство, моя трусость, мое святотатство — мне казалось, что пережитые страдания уже искупили все это и пролегли пропастью между мной нынешней и той жрицей, что нарушила клятву, предала владыку Шардика и не оправдала доверия тугинды. Сегодня, когда я обернулась и увидела, кто стоит у меня за спиной, знаете, что я подумала? Я подумала: «Она пришла в Зерай, чтобы найти меня — и либо отречься от меня навеки, либо простить; либо вынести мне суровый приговор, либо забрать обратно на Квизо». Да, такая вот мысль посетила меня, погрязшую в скверне глубже некуда. Я пала к ногам тугинды, дабы умолять о прощении, дабы сказать, что я недостойна ее внимания и готова умереть, только бы она простила меня. Теперь я знаю: она говорила истинную правду. Бог… — Мелатиса уронила голову на руки, сложенные на столе, и горько разрыдалась. — Бог может позволить себе ждать… Бог может позволить себе ждать…

Кельдерек положил ладонь ей на плечо:

— Ну полноте, Мелатиса, довольно разговоров на сегодня. Давайте прогоним все подобные мысли и просто займемся ближайшими делами. Зачастую это лучше всего помогает в трудных обстоятельствах и приносит великое утешение в беде. Ступайте к тугинде. Засните с ней рядом, а завтра увидимся.

Как только Анкрей постелил ему, Кельдерек лег и заснул крепким сном, каким не спал со дня своего ухода из Беклы.