Кельдерек не знал, куда ведет тропа, не понимал даже, ведет ли она по-прежнему на восток, ибо теперь они с тугиндой шли сумрачным лесом, под плотным пологом ветвей. Несколько раз у него возникало искушение вообще свернуть с еле заметной тропки, спуститься по склону, найти ручей и просто следовать вдоль него — старый охотничий прием, позволяющий рано или поздно выйти к какому-нибудь жилищу или деревне, хотя порой с превеликими трудностями. Однако тугинде, видел он, такое испытание не по силам. С момента, как они продолжили путь, женщина почти не говорила и шагала — во всяком случае, так казалось — с подавленным видом человека, идущего туда, куда идти совсем не хочется. Никогда еще Кельдерек не видел ее такой подавленной. Даже памятной ночью на Гельтском тракте, вспомнил он, тугинда со связанными за спиной руками ступала твердо и размеренно, словно нисколько не обескураженная своим позорным арестом. Тогда она всецело положилась на бога, подумал Кельдерек. Она знала, что бог может позволить себе подождать, а значит, и она может. Еще прежде, чем он заключил Шардика в клетку ценой жизни Ранзеи, тугинда знала наверное, что в свое время по зову свыше она вновь последует за Силой Божьей. И время это настало, когда Шардик вернул себе свободу, отнятую у него Кельдереком. Чего она не предвидела, так это Урту — страшное место, уготованное для кровожадного ортельгийского бога-зверя, во имя которого творились…

Не в силах долее выносить эти мучительные мысли, Кельдерек резко вскинул голову, ударил себя по лбу кулаком и яростно хлестнул палкой по кустам. Тугинда словно не заметила внезапной вспышки неистовства и продолжала медленно шагать вперед, уперев взор в землю.

— В Бекле мне часто казалось, — нарушил молчание Кельдерек, — что владыка Шардик вот-вот откроет мне какую-то великую тайну — тайну, постигнув которую люди наконец узнают, для чего живут на земле, как защитить свое будущее и оградить себя от всякой опасности. Тогда мы выйдем из тьмы невежества и станем истинными слугами божьими, ясно понимающими, для какой жизни он предназначил нас. Но я так и не получил откровения, как ни старался.

— Дверь была заперта, — бесстрастно обронила тугинда.

— Я-то ее и запер, — горестно вздохнул Кельдерек и вновь погрузился в молчание.

Ближе к вечеру они наконец вышли из леса и приблизились к убогому поселению из трех-четырех хижин, расположенному близ ручья. Двое мужиков, не понявших ни слова из сказанного Кельдереком и угрюмо разговаривавших между собой на незнакомом наречии, которое он слышал впервые, обыскали его с головы до ног, но не нашли чего взять. Они хотели обыскать и тугинду, но Кельдерек схватил одного из них за плечо и отшвырнул в сторону. Мужики, очевидно, рассудили, что ради призрачного шанса на поживу лезть в драку не стоит, ибо отступили назад, разразившись бранью, и знаками велели убираться вон. Однако не успели они с тугиндой отойти на расстояние брошенного камня, как их бегом нагнала оборванная костлявая старуха, протянула ломтик черствого хлеба и, обнажив в улыбке черные зубы, показала рукой в сторону хижин. Тугинда ответно улыбнулась, без тени страха принимая приглашение, и Кельдерек, безучастный к своей судьбе, не стал возражать. Сердито ворча на двух мужиков, стоявших поодаль, старуха усадила гостей на лавку у хижины и принесла каждому по миске жидкой похлебки с какими-то безвкусными серыми кореньями, распадавшимися во рту на волокнистые клочья. Подошли еще две женщины и несколько рахитичных ребятишек со вздутыми животами — они молча глазели на пришлецов, слишком слабые, чтобы шуметь и возиться, как положено детям. После еды тугинда серьезно поблагодарила женщин по-ортельгийски и поцеловала каждой грязную руку. Кельдерек, как и накануне вечером, сидел в глубоком раздумье, смутно сознавая, что дети учат тугинду какой-то игре в камешки. Пару раз она рассмеялась, и малыши тоже залились смехом, а вскоре один из хмурых мужиков приблизился к нему и протянул глиняную чашу со слабым кислым вином, из которой предварительно отхлебнул сам, показывая, что напиток не опасен. Кельдерек выпил за здоровье хозяина, потом стал смотреть, как восходит луна, а позже по приглашению проследовал в одну из хижин и улегся спать на земляном полу.

Проснувшись среди ночи, он вышел наружу и увидел другого мужчину, сидевшего с поджатыми ногами у низкого костра. Довольно долго Кельдерек сидел рядом, не произнося ни слова, но в конце концов показал рукой в сторону ручья и спросил: «Зерай?» Мужчина кивнул, вороша веткой угли, потом ткнул пальцем в него и повторил: «Зерай?», а когда Кельдерек в свою очередь кивнул — коротко хохотнул и с нарочито испуганным видом оглянулся, изображая человека, убегающего от преследователей. Кельдерек пожал плечами, и больше они не разговаривали, так и сидели у костра в молчании до самого рассвета.

Тропы рядом с ручьем не было, и они с тугиндой следовали вдоль русла, с трудом пробираясь через густые лесные заросли. Вытекая из леса, ручей сбегал каскадом по крутому скалистому склону. Кельдерек остановился на краю откоса и обвел взглядом равнину внизу. Примерно в лиге слева тянулась на восток горная гряда. Скользнув по ней глазами, он различил далеко на востоке тонкую серебряную полоску, тускло поблескивающую в солнечных лучах, и показал рукой:

— Должно быть, это Тельтеарна, сайет.

Тугинда кивнула, и чуть погодя Кельдерек добавил:

— Вряд ли владыка Шардик сумеет до нее добраться. Если мы его не отыщем, когда доберемся до реки, то никогда уже не узнаем, что с ним сталось.

— Мы найдем владыку Шардика — либо ты, либо я, — ответила тугинда. — Мне был сон.

Несколько мгновений она напряженно всматривалась в юго-восточный горизонт, а потом первая двинулась вниз по склону, петляя между валунами.

— И что же вы видели, сайет? — спросил Кельдерек, когда они остановились передохнуть.

— Да ничего. Думала, может, хоть дым Зерая разгляжу вдали, но, разумеется, с такого расстояния ничего не увидишь.

Действительно она не поняла вопроса или просто притворилась, сказать было трудно, и Кельдерек решил больше про Шардика не спрашивать.

У подножия склона простиралась широкая топь, и они измазались в грязи по колено, пока пробирались вдоль ручья между мочажин и тростниковых зарослей. Кельдерек принялся воображать, будто он, как герой какой-нибудь старой сказки, заколдован и постепенно, день за днем, превращается из человека в животное. Начались изменения сразу после переправы через Врако и незаметно происходили и сейчас, когда он брел, словно дикий зверь, через суровый край, где оказался не по своему желанию и где у людей нет имен, а у селений — названий. Он мало-помалу терял дар речи и уже мог часами не только молчать, но и вообще ни о чем не думать: человеческое сознание в нем сузилось до крохотной точки, как кошачий зрачок на ярком солнечном свету, а жизнь его, продолжавшаяся по чужой воле, стала просто бессмысленным существованием в ожидании смерти. Человеческого стыда и раскаяния он теперь почти не испытывал, зато остро чувствовал все больные места на теле под задубевшей от пота одеждой.

Через несколько часов топь кончилась, и они наконец вышли к проселочной тропе, а потом и к деревне — единственной, попавшейся Кельдереку на пути к востоку от Врако и самой нищей и захудалой из всех когда-либо виденных. Они отдыхали на подходе к ней, когда мимо прошагал мужчина с вязанкой хвороста. Оставив тугинду сидеть на обочине, Кельдерек поспешил за ним и, догнав, спросил дорогу в Зерай. Мужчина указал на юго-восток и ответил на бекланском:

— Полдня пути, до темноты не успеете. — Потом бросил взгляд на тугинду и проговорил приглушенным голосом: — Бедная женщина… ну куда ей такой в Зерай тащиться! — Должно быть, Кельдерек посуровел лицом, ибо мужчина торопливо добавил: — Не мое дело, конечно… просто она выглядит неважно, вот и все. Легкая лихорадка, видать…

И тотчас зашагал дальше со своей ношей, словно испугавшись, уж не сболтнул ли чего лишнего: ведь в здешних краях у многих прошлое сидело острой занозой в сердце и необдуманное слово было подобно неверному шагу в кромешной тьме.

Едва они приблизились к крайним хижинам — тугинда тяжело опиралась на руку Кельдерека, — путь им преградил устрашающего вида мужик: грязный, хмурый, с синими татуировками на щеках и костяной булавкой длиной с палец в ухе. Он не походил ни на одного из людей, виденных Кельдереком среди разноплеменных толп на рынках Беклы. Однако заговорил он на невнятном, ломаном бекланском, обходясь весьма ограниченным словарным запасом.

— Идти откуда?

Кельдерек махнул рукой на северо-запад, где уже клонилось к закату солнце.

— Деревья наверху? Пройти через все деревья?

— Да, мы пришли из-за Врако, направляемся в Зерай. Давай избавлю тебя от беспокойства, — сказал Кельдерек. — Взять у нас нечего, а эта женщина, как сам видишь, уже немолода. Она изнурена.

— Больная. В деревьях наверху много болезни. Не садиться здесь. Уходить.

— Она не больна, просто очень устала. Прошу тебя…

— Не садиться! — яростно рявкнул мужик. — Уходить!

Тугинда собиралась заговорить с ним, но он вдруг повернул голову и издал резкий призывный крик. Из-за хижин начали появляться другие мужчины.

— Баба больная! — проорал татуированный мужик на бекланском, а потом разразился тирадой на незнакомом языке.

Селяне согласно закивали, восклицая: «Да! Да!» Через несколько мгновений тугинда, отпустив руку Кельдерека, повернулась и медленно двинулась назад по дороге. Кельдерек зашагал следом. Когда он с ней поравнялся, в плечо ей ударил камень, и она пошатнулась, тяжело наваливаясь на спутника. Второй камень упал в пыль у них под ногами, а третий попал Кельдереку в пятку. Позади раздались громкие крики. Не оборачиваясь, Кельдерек низко нагнул голову, одной рукой обхватил женщину за плечи и полупотащил-полупонес ее обратно по тропе.

Удалившись на безопасное расстояние от деревни, он усадил тугинду на траву у обочины и сам сел рядом. Она вся дрожала и дышала прерывисто, но немного погодя открыла глаза, привстала с земли и, посмотрев назад, прошептала:

— Чтоб вас разорвало, чертовы ублюдки! — Потом, встретив ошарашенный взгляд Кельдерека, она рассмеялась. — Разве ты не знал, Кельдерек, что в известных обстоятельствах все бранятся распоследними словами? Ну и когда-то у меня были братья. — Тугинда прикрыла глаза ладонью и пошатнулась. — Впрочем, мужлан прав: мне действительно нездоровится.

— Вы с утра ничего не ели, сайет…

— Ладно, ничего страшного. Надо отыскать место для ночлега, и завтра мы доберемся до Зерая. А там, думаю, мы найдем помощь.

Побродив вокруг, Кельдерек наткнулся на груду нарезанных кусков дерна и из них соорудил укрытие, где они и улеглись, прижавшись друг к другу, чтоб согреться. Тугинда спала беспокойным горячечным сном, бессвязно бормоча что-то про Ранзею, Шельдру и палые листья, которые нужно смести со Ступеней. Кельдерек лежал без сна, мучимый голодом и болью в зашибленной камнем ноге. «Скоро я окончательно превращусь в зверя, — думал он, — и тогда буду легче переносить телесные страдания». Он долго следил за медленным движением звезд по небу и в конце концов тоже заснул.

Вскоре после рассвета, опасаясь деревенских жителей, Кельдерек разбудил тугинду и повел прочь сквозь низкий туман — такой же белый и холодный, как туман, сквозь который недавно вели на казнь Эллерота. Тугинда, совсем ослабшая, почти висела у него на руке, тяжело задыхалась и останавливалась передохнуть через каждые несколько десятков шагов, пройденных неверной поступью слепой нищенки, — у Кельдерека сердце разрывалось от жалости при взгляде на нее и душа холодела от страха, словно при виде небесного знамения, предвещающего беду. Тугинде, как и любой другой женщине из плоти и крови, были не по силам тяготы путешествия по столь диким и опасным краям. Как любая другая женщина, она могла заболеть и даже умереть. При этой мысли Кельдерек внезапно осознал, что всегда, даже в Бекле, он безотчетно ощущал сострадательное присутствие тугинды, надежно ограждающее его от сокрушительной истины божьей. Он, самозванец, украл у нее все — самого Шардика, ритуальное служение, власть и народное почитание. Все, кроме незримого груза ответственности, лежащего на законном посреднике Шардика, и глубокой внутренней убежденности, что такая ноша не по плечу никому, кроме нее. Именно тугинда последние пять с лишним лет несла духовное бремя, которое он своим жестоким обращением с Шардиком сделал для нее вдвое тяжелее. Если сейчас она умрет и никого не останется между ним и божьей истиной, он за недостатком мудрости и смирения все равно не сможет занять ее место. Он разоблачен во всех своих притязаниях, и теперь фальшивому королю-жрецу остается не искать смерти от Шардика, коей он недостоин, а, подобно таракану, убегающему от света, забиться в какую-нибудь темную щель в этом богом проклятом краю и там ждать смерти от болезни или насилия. Судьба же Шардика останется неизвестной: вдали от человеческих глаз он бесследно сгинет, как громадный валун, что с грохотом скатывается по склону горы, круша все на своем пути, и успокаивается наконец в непроходимом дремучем лесу далеко внизу.

Из всех событий того дня в памяти Кельдерека запечатлелось лишь одно. В полулиге за деревней они увидели селян, работающих в поле. Чуть поодаль от остальных отдыхали две молодые женщины. Одна держала у груди ребенка, и обе, смеясь и болтая, ели какую-то снедь из ивовой корзинки. Еще через тысячу шагов Кельдерек уговорил тугинду прилечь отдохнуть, пообещал скоро вернуться и быстро направился обратно к полю. Незаметно подкравшись поближе к двум женщинам, он неожиданно выскочил из-за кустов, схватил корзинку и во весь дух помчался прочь. Они завизжали, заголосили, но мужики, как и рассчитывал Кельдерек, не пылали желанием пуститься в погоню. Он скрылся из виду, жадно уплел половину добычи, выбросил корзинку и возвратился к тугинде чуть ли не прежде, чем селяне здраво рассудили, что из-за нескольких пригоршней сухарей да вяленых фруктов не стоит терять добрый час работы. Когда он поковылял дальше, припадая на ушибленную ногу и уговаривая тугинду съесть хоть немного хлеба с изюмом, ему подумалось, что нужда и голод хорошие учителя. Даже Рувит не управился бы с делом лучше, разве что прирезал бы этих двух дурех, чтоб не орали.

Когда начали спускаться сумерки, Кельдерек сообразил, что до Зерая уже, должно быть, рукой подать. За весь день они повстречали на своем пути лишь нескольких человек, и ни один не заговорил с ними и не подступил с дурными намерениями — отчасти, несомненно, потому, что выглядели они нищими бродягами, у которых и отнять-то нечего, а отчасти потому, что у тугинды был совсем больной вид. Леса остались позади, и с самого утра Кельдерек просто шел на юго-восток по солнцу, через широкую голую равнину с разбросанными там и сям скудными пастбищами и клочками возделанной земли. Наконец они подошли к зарослям тростника и осоки, окаймляющим речку, в которой Кельдерек предположил приток Тельтеарны. Они вернулись чуть назад, обогнули исток и продолжили путь вдоль южного берега. Речка становилась все шире, и вскоре Кельдерек разглядел впереди саму Тельтеарну — здесь река была даже уже, чем у Ортельги, и текла бурно; за полосой воды темнел скалистый восточный берег. Несмотря на все свое безысходное отчаяние, Кельдерек невольно почувствовал слабый укол радости, и на душе чуть посветлело — словно бледная луна проглянула сквозь плотные облака во мраке непроглядной ночи. Ведь эта самая вода совсем еще недавно протекала мимо тростниковых зарослей Ортельги и струисто перекатывалась через разрушенную насыпную дорогу.

— Смотрите, сайет! — воскликнул он, указывая рукой вперед, но тугинда лишь устало помотала головой, не в силах даже поднять глаза.

Если она умрет в Зерае, подумал Кельдерек, моим последним долгом перед ней будет отправить кого-нибудь с печальным известием на Квизо. Что бы там тугинда ни говорила, едва ли они найдут помощь в глухом бедном местечке, населенном главным образом (насколько ему известно) беглыми преступниками из полудюжины разных провинций. Он уже видел окраину Зерая, очень похожую на окраину Ортельги: убогие хижины, дым очагов, кружащие над крышами птицы и блеск Тельтеарны в лучах закатного солнца.

— Где мы, Кельдерек? — прошептала тугинда.

Она уже еле передвигала ноги, землисто-бледная и вся в испарине. Он помог ей напиться из чистой лужицы, потом усадил на маленький травянистый холмик.

— Похоже, это Зерай, сайет.

— Но здесь… что за место такое?

Кельдерек огляделся по сторонам. Они находились в каком-то заброшенном, одичавшем саду, где росли весенние цветы и вовсю цвели деревья. Над водой простирались ветви меликонов, именуемых в простонародье «лживыми красотками», усеянные цветами, которые впоследствии превратятся в золотые ягоды, что опадут сами собой в недвижном летнем воздухе. Повсюду вокруг были бугорки и холмики вроде того, на каком они сидели; и теперь он заметил, что многие из них отмечены камнями или вкопанными в землю деревянными столбиками, где новыми, а где старыми и обветшалыми. Поодаль темнели четыре или пять свежих земляных бугорков, усыпанных цветами и черными бусинами.

— Это кладбище, сайет. Видимо, зерайское.

Тугинда кивнула:

— Иногда на кладбищах ставят сторожа, чтоб отгонял зверей по ночам. Он мог бы… — Она зашлась кашлем, а потом сдавленным голосом договорила: — Он мог бы рассказать нам что-нибудь о Зерае.

— Посидите здесь, сайет. Я пойду поищу.

Кельдерек зашагал прочь между могилами и в самом скором времени увидел женщину, которая стояла в молитвенной позе спиной к нему у высокого погребального холма, резко вырисовываясь на фоне бледного неба. Могила, обшитая крашеными резными досками, походила на большой нарядный сундук и по сравнению с заросшими травой холмиками вокруг выглядела поистине роскошно. В изголовье ее было воткнуто знамя, но полотнище вяло свисало, не колеблемое ни малейшим дуновением ветра, и какая на нем эмблема, Кельдерек разглядеть не мог. Женщина, во всем черном и простоволосая, как положено в трауре, казалась молодой. Не к мужниной ли могиле пришла она в одиночестве и какой смертью умер тот, естественной или насильственной? Тонкая и изящная, простершая вперед руки ладонями вверх, она стояла совершенно неподвижно, словно для нее самая красота и торжественность позы были молитвой в той же мере, что и любые слова или мысли, какие мог породить ум.

«Для нее, — подумал Кельдерек, — выражать свои чувства — даже горе — языком тела так же естественно, как словами. Если в Зерае живет хотя бы одна столь грациозная женщина, возможно, не такой уж это и пропащий городишко».

Он уже собирался подойти к ней, но потом вдруг представил нынешний свой внешний облик и после минутного колебания повернулся и зашагал прочь. Со дня ухода из Беклы Кельдерек ни разу не видел своего отражения, но он вспомнил Рувита, похожего на неуклюжее красноглазое животное, и оборванных вонючих мужиков, которые сначала обыскали его, а потом проявили дружеское сочувствие. Почему эта женщина здесь одна? Возможно, для местных молодых женщин разгуливать в одиночестве обычное дело, хотя с учетом всего, что он знал о Зерае, верилось в такое с трудом. Может, она куртизанка, скорбящая о любимом клиенте? Как бы там ни было, своим видом он наверняка испугает ее, а то и вовсе обратит в бегство. Но вот тугинды она точно не испугается, а возможно даже, проникнется к ней жалостью.

Кельдерек вернулся к ручью.

— Сайет, там неподалеку женщина молится — молодая женщина. Если я подойду к ней один, только страху на нее нагоню. Давайте я отведу вас к ней? Вы обопритесь на меня, и мы пойдем медленно.

Тугинда кивнула, облизывая пересохшие губы, и протянула к нему обе руки. Кельдерек помог ей встать и повел между могил, приноравливаясь к ее неверному шагу. Молодая женщина по-прежнему неподвижно стояла с воздетыми руками, словно призывая покой и благословение на своего усопшего друга или любовника, лежащего в земле у ее ног. В такой позе, знал Кельдерек, долго стоять трудно, но она, казалось, не замечала ни усталости, ни докучливой мошкары, ни пустынности места, всецело погруженная в глубокую безмолвную печаль.

«Ей не нужно ни проливать слезы, ни произносить слова, — подумал Кельдерек. — Вероятно, боль утраты и горькое сожаление стали единственным содержанием ее жизни, как случилось и со мной, и она уже не может сделать ничего, кроме как приходить сюда и молиться. Несомненно, в Зерае много таких женщин».

Когда они приблизились к могиле, тугинда снова закашлялась, и женщина, вздрогнув, резко повернулась. Молодое лицо, все еще красивое, но исхудалое от жизненных невзгод, портили складки неизбывной печали. Увидев, как глаза у нее расширяются от удивления и страха, Кельдерек настойчиво прошептал:

— Говорите, сайет, не то она убежит.

Женщина уставилась на тугинду, как на призрака, прижав к приоткрытым губам костяшки сцепленных пальцев, и вдруг тихо вскрикнула сквозь частое дыхание. Однако она не бросилась прочь, даже с места не сдвинулась, только все смотрела и смотрела с недоверчивым изумлением. Кельдерек тоже стоял неподвижно, боясь пошелохнуться и пытаясь сообразить, кого же она в своем оцепенении напоминает ему. Потом из глаз женщины хлынули слезы, и она упала перед тугиндой на колени, продолжая неотрывно смотреть на нее, точно убежавший далеко от дома ребенок, найденный наконец матерью, который еще не знает, приласкают его сейчас или выбранят. А еще мгновение спустя она разрыдалась в голос и бросилась ниц в траву, целуя ноги тугинды.

— Сайет! — вскричала она сквозь слезы. — Ах, простите меня! Только простите меня, сайет, и я умру со спокойной душой!

Женщина подняла к ним полное муки лицо, искаженное плачем. Теперь Кельдерек узнал ее и вспомнил, где видел раньше такое же выражение страха: перед ними, обнимая ноги тугинды, лежала не кто иная, как Мелатиса.

Порыв ветра, прилетевший с реки, прошелестел в ветвях деревьев и встрепенул знамя — оно взвилось в воздух и развернулось, словно поддетое и расправленное рукой случайного прохожего, а потом вновь поникло. Эмблема в виде золотой змеи, волнисто колышущейся, будто живая, ясно показалась на миг и опять исчезла среди складок опавшего темного полотнища.