Прошло то время, когда Тито смеялся.

Но это событие заставило его раccмееться. Он потерял место, но не было сил искать что либо другое; денег хватало на одну только неделю.

Придя в гостиницу, Тито поставил пред собой портрет Мод в совершенно обнаженном виде и погрузился в священное созерцание ее красоты. Когда Кокаина вошла неожиданно в комнату и увидела его в такой позе, то не выдержала, бросилась ему на шею и горько расплакалась.

– Твоя статья по поводу моих танцев принесла хорошие результаты.

– Знаю, – горько усмехнулся Тито.

– Только что у меня было свидание с выдающимся американским импрессарио. Через неделю мы едем в Буэнос-Айрес. Твоя редакцие разрешит тебе проводить меня?

– Разрешит, – ответил он просто.

– Дадут тебе отпуск на шесть месяцев?

– Даже на двенадцать. А какие условия?

– Великолепные.

И она побежала дать приказание горничной, которая иногда грубо отвечала, когда ей говорили Пьерина.

Когда мажордом, Чсаки, доложил, что господин Арнауди (не говорил больше „барин") спрашивает барыню, Калантан не удивилась нисколько. Она очень хорошо знала, что он подвержен более длинным и коротким периодам меланхолии и мизантропии; знала, как изменчиво бывает его настроение и чувствовала, что привели его теперь к ней или привычка, или случай.