Однако поведение его показалось ей довольно странным: в его ласках сквозило что-то неискреннее, деланное, а в любовном экстазе он не доходил до обычного самозабвения.

– Твоя комната осталась такой, какой ты покинул ее, – сказала она, лаская его. – Моя любовь тоже ничуть не изменилась.

И в самом деле Тито почувствовал в тот же вечер, что Калантан осталась все той же. На другой день утром он увидел те же обои, ту же мебель, те же картины на стенах и того же величественного Чсаки, который спросил – желает ли „барин" чай по-русски, по-китайски или по-сингалезcки.

– Подайте в комнату барыни.

И Тито прошел в комнату Калантан, которая еще спала, вся скорчившись, как спят маленькие дети.

Потом он медленно оделся и пошел в гостиницу „Наполеон".

– Возвращайся скорее, – сказала Калантан.

– Через полчаса, – ответил Тито.

И действительио, через полчаса автомобиль Калантан доставил Тито обратно с двумя желтыми чемоданами.

Тито проводил беccонные ночи: никакие средства не успокаивали того возбуждение, которое породил кокаин, от которого он не мог отказаться.

В гостинице ему передали письмо от приятеля-монаха, который и за него молился каждый вечер. Кокаина была занята примеркой платья и других принадлежностей туалета.

– Знаешь, Тито, я пополнела! – смеясь, заявила Мод.

– Знаю.

132

И как еще знал он это! Он это предвидел: это первый признак упадка. Вся женская грация, тонкость лииий, гибкость членов, нежность голоса, красота волос, – все это зависит от тех желез, которые так легкомысленно дала себе вырезать Кокаина.

И все же Тито был так влюблен в эту женщину, что готов был ускорить день ее полного перерождение в дурную сторону. „Тогда никто не польстится на нее, – думал он, – и она будет принадлежать только мне! Исполнится моя единственная мечта: я буду ее последиим любовником".

Однажды, когда Калантан вернулась домой, Чсаки доложил ей:

– Барин должен спешно уехать в Италию.

– Оставил письмо?

– Нет, сударыня.

– Ты проводил его на вокзал?

– Нет, сударыня. Только до гостиницы.

– А чемоданы оставил?

– Он взял их с собою. Оставил только некоторые костюмы.

– Хорошо. Можешь идти.

Она сняла с себя шляпу, поставила принесенные цветы в воду, положила вуаль на шкатулку, в которой хранилось,,ее прошлое".

Два противоположные чувства будила она в обоих мужчинах: муж тешился тем, что обманывал себя, видя в жене нечто лучшее, чем обыкновенная спутница жизни: – куртизанку; а Тито мучился от ревности до того, что настаивал на том, чтобы переложить содержимое в желтые чемоданы, вперемежку с платками и галстуками, перчатками и пижамами.