удобно: это несправедливо. И, когда я убедился, что сторож пошел спать, залег в гроб.

«В этом епископском гробу я чувствовал себя, как папа.

«На следующий день его унесли. Но каждый вечер был другой, правда, не такой шикарный, но все же весьма приличный. Для такого пролетария, как я, они были даже слишком хороши. Должен признаться, что оно не совсем удобно менять каждый вечер постель, но постепенно и к этому привыкаешь и, в конце концов, не захочешь променять такой гроб на постель короля Солнце, которая сохраняется в Версале.

«Так, в течение двух месяцев я ночевал в этой мастерской, Но однажды возникли серьезные неприятности. Был заявлен протест, что гроб был в употреблении.

– Кто заявил протест? Покойник?

– Нет, его родные.

– Как это глупо! Не все ли равно мертвому, что гроб из вторых рук… – заметила армянка.

– Набожность родных не допускает этого, – заметил астроном.

– При чем туть набожность?! – пояснил художник. – Просто-напросто мастер не позволил мне спать в своей мастерской не потому, что против этого протестовали родственники умерших, а потому, что эти самые родственники воспользовались случаем, чтобы потребовать скидку.

Снова появилнсь танцоры и обявили:

– Андалуccкий танец.

– Куда же вы после этого ходили спать?

Раздались звуки кастаньет.

– Я стал продавать полотна и нанял себе комнату под крышей. С тех пор вачался мой успех. Помнншь, – обратился он к даме с желтыми волосами,- какие мы устраивали вечера? У меня были даже серебряные ложки и вилки.

71

– Помню, – подтвердила женщина с богатой прической, – на одной вилке было выгравировано «ресторан Люваль», а на одной ложечке «железнодорожный буфет».

– Это, – пояснил художннк, – я хотел дать представление моим гостям о том, что они находятся в великосветском обществе.

– В это время я посещал лицей Вольтера, – вспомнил господин, который до сих пор не произнес еще ни одного слова.

– Нет, лицей Людовнка Великого,- поправил художних.

– Какое там! Лицей Вольтера.

– Говорю вам, нет. Лицей Людовика.

– Художник прав. – подтвердил друг этого господина. – Ты посещал лицей Людовика.

Хирургь обратился к Тито:

– Хороший признак: потеря памяти.

– Кокаин?-спросил Тито.

– Морфин, – ответил хиругр. Господин этот сидел с открытым ртом и устремленными в одну точку глазами.

Затем вынул нз кармана металлический футляр, ввел в ляжку иголку и через несколько минут произнес прояснившимся голосом:

– Да, вы совершенно правы. Я окончил курс в лицее Людовика и был современником Ивана Грозного и Сципиона Африканского.

Бабочки, отравленные эфиром, продолжали еще летать по залу и садилась то здесь, то там; одну раздавили на полу танцоры, одна села с распростертыми крылышками на розу, и еще одна с жалким видом агонизировала на краю пепельницы.

Хозяйка дома намочила мизинец в бокале и капнула на головку бабочки, которая опрокинулась и застыла.

– Нет, нет, Калантан! – вскрикнула блондинка, как будто ее кто уколол иголкой. – Это