были грязные ноги, а теперь они протягнвают тебе выхоленую руку и обижаются, если ты не целуешь ее. В прошлом году они не зналн еще читаются ли цифры слева направо или наоборот, а теперь раccуждают об акциях железной дороги от Занзибара до Сенегала и спорят о последней премии Гонкур или о картннах Чезана.

Рой бабочек, в страхе и в поисках свободы, рвccыпался по всему залу: одни бились об зеркала, другие метались между гостями. Оие блестели всеми цветами спектра и в отчаянии летали по всем направлениям: некоторые из них садились на потолок, иные на пол или края бокалов.

Одна из них долго кружилась над красивыми волосами дамы, затем, задыхаясь от запаха хлороформа и эфира, упала на бокал шампанского и покрыла его своими вытянутыми крылышками.

Остальные разместились по цветам.

– Их прислал мне мой приятель из Бразилии. Это самые красивые бабочки во всем мире. С каждым приходящим из Буэнос-Айреса(?-Д.Т.) пароходом я получаю целую клетку этих бабочек. Чтобы развлечь вас, я хотела бы иметь хищных зверей и дать им на растерзание моих слуг, но, увы, из экзотической фауны могу предоставить вам только бабочек.

– Ну, и животное же она, – сказал Тито, обращаясь к Пьетро Ночера. – Если в ее стране все такие, то я не удивляюсь курдам и признаю правильным вырезывание их.

– Предлагаю вам посмотреть, как умирают бабочки. Они умирают, опьяяенные самыми тонкими ядами и духами. Бабочки так же страдают от духов, как и драгоценные камни. Вам известно, что драгоценные камни страдают от духов? Этой смерти можно позавидовать, потому что бабочки сохраняют после смерти свою красоту. Когда я умру, вы придете все, чтобы напудрнть меня и разрисовать,

69

как будто я должна выступить на генеральной репетиции в Комедии.

– Бедные животные! – сказал неизлечимый сентииенталист.

– Будет! – остановила его армянка. – Я полагаю, что мой дом достойная ногила для бабочек. Дом, – добавнла она, улыбаясь, – в который приходят такие достойные лица, как вы, для того, чтобы медленно убивать себя.

– А где ваш гроб? – спросил Тито.

– Не хотите ли вы, чтобы я приказала обнести его с процессией вокруг вас, как это делается по обычаю египтян?

– Почему нет? – сказал Тито. – Между нами нет никого, кто бы боялся смерти.

– Я до некоторой степени даже привык к гробам, – сказал худощавый художник. – Во времена моей «богемы», в самые трагические дни моей жизни, я ходил спать на соломе в мастерской гробовщика, около таможни. В первую ночь я не мог сомкнуть глаз: я уговаривал себя, что это ящики из-под фруктов или для отправки дамского белья, но ничто не помогало, так как вид их ясно говорил для чего они предназначены. В следующую ночь я спал с промежутками. На третью – великолепно. Домовые больше не беспокоили меня, но зато в кости проникала сырость, а в тело впивались соломннки.

«Однажды был изготовлен великолепный гроб для епископа, который должен был поселиться в нем на вечное жительство на следующий день. Это был образец искусства в смысле украшений и удобств. Были две подушки: для ног и для головы. Не хватало только самого покойника. Был даже футляр для посоха.

«Как, подумал я, живой художник должен спать на соломе, а мертвый будет лежать так