совершенно напрасная жестокость! Ты злая и глупая, Калантан!

Скрипка агонизировала.

Экзальтированная женщина, которая напала на Калантан за ее напрасную жестокость, откинулась на спинку дивана и, казалось, была в отчаянии. Армянка вырвала из рук хирурга коробочку с кокаином и наполнила им ноздри бьющейся в истерике женщины, беспрестанно повторявшей: «Злая, злая!»

Тито Арнауди встал и подошел к открытой двери, но скрипача там уже не было видно.

– Приходит в себя, – сказала армянка, возвращая коробочку с кокаином.

Яд на время привел ее в чувство: лоб прояснился, пальцы приняли нормальное положение, глаза немного прояснялись.

– Ты хорошая, дорогая Калантан! – пробормотала она. – Прости меня. – И расплакалась.

Калантан взяла ее подмышки, – голые и мокрые,- точно ребенка, и посадила рядом с собой.

– Бедная обезьянка! Как у тебя осунулось лицо! Не плачь, а, главное, не смейся!

Калантан прекрасно знала эти кризисы. Ей известно было, что за слезами следовал приступ смеха, который еще хуже, чем отчаяние. Смех прерывался рыданиеми, причем рот перекосила какая-то страшная гримаса, а глаза с широко раскрытыми зрачками горели диким блеском. Более ужасного состояние нельзя себе представить.

Спящий человек продолжал спать.

Астроном вынул из букета одну розу, намочил ее в эфире и стал жадно вдыхать, устремнв в одну точку беccмысленные глаза. Вытянутая левая вога дрожала, точно по ней проходил электрический ток. Галерея мумий пребывала в молчании; один из этой группы, после того, как прибегнул к услугам шприца Праваца, не имел силы положить его обратно и сидел с блажеиным выражением

73

лица. Хирург, желая показать вид, что память его сохранила еще проблески ясности, стал говорить о художестве.

– По-моему, Ван Данген пишет слишком холодно и употребляет чересчур много белил; а в рисунке у него не хватает перспективы. Что вы на это скажете?

– Скажу, уважаемый профессор, – ответил художник, – что новейший способ лечения артерио-склероза хорош: вводить в ухо больного почки лошади и вспрыскивать в глаза горячий купорос; я посоветовал бы еще делать вспрыскивание углекислой соли между первым и вторым позвонком.

– Что за чепуху вы городвте? – возмутился хирург.

– Я хотел только сквитаться с вами за то, что вы говорили перед тем о художестве.

Художник встал.

– Багдадский танец, – обявил танцор. На голове его был тюрбан из белого шелка, украшенный спереди большим бриллиантом, из-под которого ниспадал громадных размеров эгрет*. Женщина была совершенно голой; голову ее украшало нечто в роде митры**, в зубах ова держала нож на подобие турецкого ятагана; от тела исходил нежный, но сильный запах сандала и шафрана; вся она трепетала, и, казалось, ни один мускул не оставался бесучастным в этих дввжениях, полных страсти и неги.

– Посмотри, какие у нее лодыжки! – сказал Тито, увлеченный ногами танцорки. – Ничто так ве волнует меня, как лодыжки. Грудь, бедра, живот – все это хорошо для семинаристов.

Музыка умолкла: танцовщица исчезла.

В потолке открылось четырехугольное окно, через которое видио было серое, предутреннее небо; из сада донесся отрывистый свист птички. Отравленный воздух в зале понемногу очистился.

____________________

* Перо, или пучок перьев, украшающих головной убор (Д.Т.)

** Сферической формы головной убор архиереев и архимандритов (Д.Т.)