Движение по реке, несмотря на ночное время, оказалось на удивление оживленным. Причину этого пояснил Лоренц Штерн, настоявший на том, чтобы сопровождать нас. По его словам, большая часть плантаторов, чьи владения находятся выше, в холмах, использует реку как основную линию связи с Кингстоном и гаванью. Удивляться этому не приходилось: дороги, если они вообще существовали, находились в ужасном состоянии. После каждого сезона дождей их поглощала бурно разраставшаяся тропическая зелень.

Так и вышло, что, вопреки моим ожиданиям, русло оказалось вовсе не пустым. В то время как мы шли под парусом вверх по течению, навстречу нам попались сначала два маленьких суденышка, а потом еще и здоровенная баржа, высоко нагруженная бочками и тюками, что делало ее похожей на громоздкий зловещий черный айсберг.

Рабы, с помощью шестов удерживавшие судно в фарватере, низкими голосами переговаривались на незнакомом мне языке.

– Было весьма любезно с вашей стороны отправиться с нами, – сказал Джейми Лоренцу.

Мы плыли на маленькой одномачтовой посудине, едва вместившей меня, Джейми, шестерых шотландских контрабандистов да еще и Штерна. Но, несмотря на тесноту, я тоже была рада обществу Штерна: он буквально распространял вокруг себя атмосферу флегматического спокойствия, что при нынешних обстоятельствах было отнюдь не лишним.

– Должен признаться, меня подвигло любопытство, – отозвался Штерн, обмахиваясь расстегнутой рубашкой, чтобы охладить вспотевшее тело, и в темноте я только и видела движущиеся пятна, обозначавшие белую ткань. – Видите ли, перед этим я встретил одну леди.

– Миссис Абернэти?

Я помедлила, потом осторожно спросила:

– И что вы о ней думаете?

– О, это была весьма приятная особа, такая… обходительная.

Поскольку было темно, выражения его лица я не видела, но в голосе прозвучала странная нотка, некая смесь одобрения и смущения, сказавшая мне, что он действительно нашел вдову Абернэти весьма привлекательной особой. Значит, Джейли чего-то хотела от натуралиста. Насколько мне было известно, она проявляла любезность по отношению к мужчинам лишь ради достижения каких-то своих целей.

– А где вы с ней встречались? У нее дома?

Как рассказывали нам гости на губернаторском балу, миссис Абернэти почти никогда не покидала своей плантации.

– Да, в Роуз-холле. Я остановился, чтобы попросить разрешения заняться отловом редкого жука, его научное название Cucurlionidae, которого обнаружил возле источника на плантации. Она пригласила меня в гости и… и приняла более чем любезно.

На сей раз в его голосе позвучала отчетливая нотка самодовольства. Джейми, сидевший у руля, тоже это услышал и тихо хмыкнул.

– И чего она от вас хотела? – осведомился мой муж, мигом пришедший относительно мотивов ее поведения к тому же заключению, что и я.

– О, она проявила живейший интерес к образцам флоры и фауны, собранным мной на острове: расспрашивала о зонах произрастания и свойствах различных трав. Да и о других местах, где мне довелось побывать. Помнится, ее особенно интересовала Эспаньола.

Он вздохнул и печально покачал головой.

– Вы уж не обессудьте, Джеймс, но трудно поверить, чтобы столь милая особа была вовлечена в те предосудительные деяния, о которых вы говорили.

– Милая? – насмешливо переспросил Джейми. – Признайтесь, Лоренц, вы в нее чуточку влюбились?

В ответ Штерн тоже усмехнулся.

– Друг Джеймс, мне довелось изучать один любопытный вид хищных насекомых. Самец этого вида обхаживает самку, принося ей кусочки мяса или другой добычи, плотно замотанные в шелковый кокон. Пока самка разворачивает его, чтобы добраться до лакомого подношения, он вскакивает на нее, делает свое дело и спешит прочь. По той причине, что, если он не кончит до того, как она расправится с лакомством, или же оно покажется ей недостаточно вкусным, самка сожрет его.

Из темноты донесся негромкий смех.

– Так вот, это был интересный опыт, но сдается мне, что я вряд ли обращусь к миссис Абернэти снова.

– Да уж, если без этого можно обойтись, – фыркнул Джейми.

Оставив меня присматривать за лодкой, мужчины растворились в темноте, дав мне заряженный пистолет и настоятельно попросив не стрелять себе в ногу. Вес оружия действовал успокаивающе, но по мере того, как тянулись в мрачном безмолвии минуты, темнота и одиночество тяготили меня все больше.

С места, где я стояла, был виден дом – темный силуэт с тремя одиноко светящимися на первом этаже окнами. Подумав, что это, должно быть, гостиная, я удивилась отсутствию каких-либо признаков деятельности рабов. А когда на фоне одного из окон промелькнула тень, сердце мое подскочило.

Тень эта, при самом необузданном воображении, никак не могла принадлежать Джейли – ее отбрасывал кто-то высокий, тощий, неуклюже-угловатый. Я в отчаянии огляделась по сторонам, желая позвать на помощь, но никого рядом не было. Мужчины, отправившиеся к сахарному заводу, уже находились за пределами слышимости. Я немного подождала и, не найдя другого решения, подобрала юбку и ступила во тьму.

Через некоторое время я, взмокнув от пота, с сердцем, колотившимся так, что его биение заглушало все прочие звуки, добралась до веранды, бочком проскользнула к ближайшему из освещенных окон и заглянула в него, стараясь остаться незамеченной.

Внутри все было тихо и спокойно. В камине горел небольшой огонь, и отблески пламени играли на лаковом полу. Полированный секретер Джейли был открыт, полки завалены рукописями и книгами, на вид очень старыми. Людей внутри видно не было, но угол обзора не позволял разглядеть всю комнату.

Воображение рисовало образ Геркулеса с мертвыми глазами, бесшумно подкрадывающегося ко мне во тьме. Дрожа и покрывшись гусиной кожей, оглядываясь на каждом шагу через плечо, я двинулась по веранде дальше.

Вообще усадьба в этот вечер производила впечатление заброшенной. В отличие от моего предыдущего визита сейчас здесь не звучали приглушенные голоса рабов, обсуждавших друг с другом полученные задания.

«Однако, – сказала я себе, – это еще ничего не значит. Рабам тоже нужно спать, и с закатом они вполне могли разойтись по своим хижинам».

Но с другой стороны, неужели здесь не осталось даже домашней прислуги, чтобы проследить за огнем в очаге и подать на стол?

Передняя дверь была открыта. Желтые лепестки роз усыпали порог, поблескивая в падавшем изнутри слабом свете, словно старинные золотые монеты.

Я помедлила, прислушиваясь, и мне показалось, что из гостиной донесся легкий шорох, как если бы кто-то перелистывал страницы книги. Но может, я ошиблась? Собрав в кулак всю свою храбрость, я переступила порог.

Ощущение заброшенности сделалось еще сильнее, ибо повсюду виднелись явные признаки небрежения: цветы в стоявшей на полированном сундуке вазе давно увяли, чайная чашка и соусник стояли, забытые, на боковом столике, и на дне чашки бурел высохший осадок. Куда, черт возьми, все подевались?

Перед дверью в гостиную я остановилась, снова прислушалась и помимо потрескивания огня услышала все тот же шорох переворачиваемых страниц.

Опасливый взгляд из-за косяка позволил мне увидеть, что за секретером кто-то сидит. Кто-то определенно мужского пола, высокого роста, узкоплечий, склонивший голову над чем-то перед собой. Видимо, над книгой.

– Айен! – окликнула я его громким шепотом. – Айен!

Сидевший человек вскочил, резко отодвинув стул и прищурился, всматриваясь в затененный дверной проем.

– Боже! – вырвалось у меня.

– Миссис Малькольм? – удивленно произнес преподобный Арчибальд Кэмпбелл.

Я сглотнула, пытаясь вернуть подскочившее к горлу сердце на подобающее ему место. Преподобный выглядел столь же потрясенным, как и я, но это длилось всего лишь мгновение. Затем его лицо посуровело.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросил он, шагнув к двери.

– Разыскиваю племянника своего мужа.

Лгать не имело смысла, тем более что он мог знать, где находится Айен. Я быстро оглядела комнату, но она была пуста, если не считать преподобного да маленькой зажженной лампы.

– Где миссис Абернэти?

– Понятия не имею, – хмуро ответил он. – Кажется, куда-то уехала. А что там насчет племянника вашего мужа?

– Уехала? Но куда?

– Откуда мне знать? – Он насупился, и выступающая верхняя губа нависла над нижней, как клюв. – Когда я встал сегодня поутру, ее не было и с ней исчезли все слуги. Вот как, оказывается, порой принимают гостей.

Несмотря на беспокойство, после этих его слов я чуточку расслабилась. Во всяком случае, перспектива нарваться на Джейли мне не грозила, а иметь дело с преподобным Кэмпбеллом, на мой взгляд, было явно предпочтительнее.

– Да, – подтвердила я, – тут налицо отступление от правил гостеприимства. Но скажите, не видели ли вы здесь мальчика лет пятнадцати, очень высокого, худого, с темно-каштановыми волосами? Похоже, не видели. В таком случае мне нужно…

– Стоп!

Он схватил меня за плечо, и я замолчала, удивленная неожиданной силой его хватки.

– Как зовут вашего мужа? – требовательно спросил он.

– В чем дело? Александр Малькольм, вы ведь знаете, – ответила я, пытаясь высвободить руку.

– Да, конечно. Но когда я описал вас и вашего мужа миссис Абернэти, она сказала, что ваша фамилия Фрэзер. То есть вашего мужа на самом деле зовут Джеймсом Фрэзером, так?

– О!

Я глубоко вздохнула, судорожно стараясь придумать что-то правдоподобное, но тщетно: никогда не была сильна по части вранья.

– Где ваш муж? – грозно спросил он.

– Послушайте, – сказала я, пытаясь вырваться, – вы ошибаетесь насчет Джейми. У него ничего не было с вашей сестрой, он говорил мне…

– Вы говорили с ним о Маргарет?

Его хватка усилилась.

– Да. Джейми сказал, что это был не он, не он был тем мужчиной, ради которого она отправилась к Куллодену. То был его друг, Эван Камерон.

– Вы лжете, – заявил Кэмпбелл. – Или он лжет. Впрочем, разница невелика. Где он?

Преподобный встряхнул меня, но я дернулась еще сильнее, высвободив руку.

– Сказано же вам, он не имеет к случившемуся с вашей сестрой никакого отношения!

Я пятилась, думая, как бы ускользнуть от него так, чтобы он не поднял шума и не послал людей на поиски Джейми. Восемь человек, конечно, справятся с Геркулесом, но едва ли устоят против сотни переполошенных рабов.

– Где?

Преподобный Кэмпбелл надвигался на меня с горящими гневом глазами.

– Он в Кингстоне.

Оглядевшись, я приметила сбоку дверь, выходившую на веранду, и подумала, что могла бы выскочить туда, – но что потом? Лучше уж оставаться с ним здесь, чем бежать и тем самым побудить его преследовать меня по территории усадьбы.

Преподобный по-прежнему смотрел на меня с недоверием, и тут нечто, замеченное краем глаза на террасе, зацепилось в моем сознании, так что я невольно обернулась в том направлении.

Да, мне не померещилось. На ограде веранды, откинув назад голову и уютно упрятав клюв в белоснежные перья, восседал большущий пеликан. Его хохолок поблескивал в свете, падавшем из открытой двери.

– Кто там снаружи? – требовательно спросил Кэмпбелл. – Кого вы увидели?

– Всего лишь птицу, – ответила я, снова повернувшись к нему.

Сердце билось неровно. Судя по всему, мистер Уиллоби должен был находиться где-то совсем неподалеку. Пеликаны часто встречались в устьях рек близ побережья, но так далеко в глубь суши эти птицы не залетали. Правда, если мистер Уиллоби и поблизости, много ли мне от этого проку?

– Сильно сомневаюсь в том, что ваш супруг на самом деле находится в Кингстоне, – заявил преподобный, с подозрением вперив в меня взгляд прищуренных глаз. – Однако, если он там, ему, по-видимому, придется явиться сюда за вами.

– О нет! – сказала я и, постаравшись принять уверенный вид, повторила: – Нет. Я отправилась сюда сама по себе, погостить у Джейли, то есть у миссис Абернэти. Муж не ждет моего возвращения раньше чем через месяц.

Кэмпбелл, скорее всего, мне не поверил, но возразить на это ему было нечего. Он сердито поджал губы и процедил сквозь зубы:

– Так значит, вы остаетесь здесь?

– Да, – ответила я, радуясь тому, что знаю усадьбу достаточно хорошо, чтобы претендовать на роль гостьи, уже некоторое время находящейся здесь.

Если слуги куда-то делись, никто не скажет, что я никогда здесь не бывала.

Несколько бесконечных мгновений Кэмпбелл смотрел на меня молча, сузив глаза. Затем он неохотно кивнул.

– Ну что ж. Но если так, надеюсь, у вас имеется хоть какое-то представление о том, куда подевалась наша «гостеприимная» хозяйка и когда она намерена вернуться?

На сей счет у меня уже стали появляться очень неприятные подозрения, но преподобный Кэмпбелл был явно не тем человеком, с которым мне хотелось бы ими поделиться.

– Боюсь, что нет, – ответила я. – Дело в том, что я, хм… отлучалась на соседнюю плантацию, вернулась только сейчас и ее отсутствие стало для меня неожиданностью.

Преподобный внимательно оглядел меня, но, к счастью, на мне был костюм для верховой езды – единственный имевшийся у меня приличный наряд, не считая фиолетового бального платья и двух муслиновых халатов, и мои объяснения худо-бедно были приняты.

– Понятно, – пробормотал он. – Ну ладно, если так.

Преподобный пребывал в постоянном нервном напряжении, его большие костистые кулаки сжимались и разжимались, словно он не знал, куда их девать.

– Не стану вас больше беспокоить, – промолвила я с самой любезной улыбкой, какую смогла изобразить, и указала на письменный стол. – Вижу, у вас тут много важной работы.

Он снова сложил губы наподобие клюва, что делало его похожим на сову, рассматривающую сочную мышь.

– Свою работу я уже закончил. Мне нужно было лишь снять копии с некоторых документов, которые потребовались миссис Абернэти.

– Как интересно, – машинально воскликнула я, думая только о том, как бы побыстрее закончить эту светскую беседу и смыться под предлогом ухода в свою комнату.

Все гостевые спальни находились на первом этаже и выходили на веранду – ускользнуть оттуда в ночь, к Джейми, представлялось делом нетрудным.

– О, вы тоже разделяете интерес нашей хозяйки к шотландской истории?

Я с упавшим сердцем узнала в его глазах тот фанатичный блеск, который присущ настоящим, страстным исследователям. Что-что, а это было мне слишком хорошо знакомо.

– Не сомневаюсь, все это весьма увлекательно, – пробормотала я, потихоньку отступая к двери, – но должна признаться, мои познания недостаточны для того, чтобы…

В этот миг взгляд мой упал на верхний документ в стопке, и я остолбенела.

То была генеалогическая таблица. Живя с Фрэнком, я насмотрелась их вдосталь, но эта не могла не привлечь мое внимание. Передо мной лежала генеалогическая таблица Фрэзеров. Чертова бумага даже озаглавлена была «Фрэзеры из Ловата» и, начинаясь, насколько удалось разглядеть, примерно с тысяча четырехсотого года, доходила до нынешних времен. Я заметила имя Симона, последнего якобитского лорда, казненного за участие в восстании Карла Стюарта, и его потомков, имена которых тоже были мне известны. Внизу, в углу, с пометкой, означающей незаконнорожденного, значилось имя Брайана, отца Джейми. А еще ниже аккуратным почерком было приписано: «Джеймс А. Фрэзер». По моей спине пробежал холодок.

Эта реакция не укрылась от преподобного, воззрившегося на меня с усмешкой.

– Что, этот вопрос о Фрэзерах вас интересует?

– Простите, что за вопрос о Фрэзерах? – пробормотала я, невольно делая шаг в сторону письменного стола.

– Связанный с пророчеством, разумеется, – ответил он, и в его взгляде появилось удивление. – Вы наверняка это знаете. Хотя, возможно, ваш муж и не является законным наследником.

– Нет, мне ничего не известно.

Похоже, возможность просветить меня на сей счет немало порадовала преподобного.

– Я полагал, что миссис Абернэти обсуждала с вами эту тему: сама она проявила такую заинтересованность, что написала об этом мне в Эдинбург.

Он пролистал стопку и извлек документ, написанный по-гэльски.

– Это подлинный язык пророчества, – пояснил Кэмпбелл, сунув бумагу мне под нос. – Пророчество Брайана-провидца. Вы ведь, конечно же, слышали о Брайане-провидце?

Да, мне действительно доводилось слышать об этом человеке, пророке шестнадцатого века, которого считали шотландским Нострадамусом.

– Да. А что, у него есть пророчество, касающееся Фрэзеров?

– Ага, Фрэзеров из Ловата. Написано оно, как я особо отметил для миссис Абернэти, языком поэтическим, однако смысл вполне ясен.

Развивая интересующую его тему, преподобный все больше воодушевлялся, и тут даже подозрения на мой счет отступили на второй план.

– Пророчество гласит, что новый правитель Шотландии будет происходить из рода владельцев Ловата. Это должно случиться после, как там сказано, «затмения королей Белой розы». Понятно ведь, что речь тут идет о папистах Стюартах.

Он кивнул на белые розы, составлявшие узор ковра.

– Разумеется, не все в этом пророчестве столь очевидно. Есть места таинственные, неразгаданные. Например, непонятно, когда именно должен явиться этот правитель, будет то король или королева, да и вообще возникают трудности с переводом, поскольку с подлинной рукописью обращались небрежно и она находится в плохом состоянии.

Кэмпбелл продолжал распинаться, но я его уже не слушала. Если у меня и имелись сомнения насчет того, почему исчезла Джейли, то теперь они развеялись. Одержимая идеей, она почти десять лет посвятила борьбе за восстановление Стюартов на троне, но разгром при Куллодене положил конец этим надеждам, и с тех пор ее отношение ко всем оставшимся представителям этой династии выражалось одним словом – презрение. Неудивительно, что эта одержимая женщина ухватилась за пророчество, сулившее Шотландии правителя из другой семьи.

Но куда она могла отправиться? Назад в Шотландию, чтобы связаться с кем-нибудь из представителей дома Ловата? Вряд ли. Из моей с ней беседы явствовало, что она собирается совершить прыжок во времени. Она готовилась к этому, собирала средства (в частности, забрала сокровище с острова тюленей) и завершала свои исследования.

Я смотрела на бумагу, охваченная ужасом. Родословная, разумеется, заканчивалась нынешним временем. Знала ли Джейли, кому суждено продолжить род Ловатов в будущем?

У меня появились вопросы к преподобному Кэмпбеллу, но стоило мне поднять на него глаза, как слова замерли на губах. В проеме двери, ведущей на веранду, стоял мистер Уиллоби.

Похоже, маленькому китайцу пришлось несладко: его шелковая пижама была грязной и рваной, а некогда округлые щеки впали, свидетельствуя о недоедании и утомлении. Узкие глаза скользнули по мне лишь с мимолетной искоркой узнавания; все его внимание было сосредоточено на преподобном.

– Эй, святоша, – произнес он неприятным, глумливым тоном, какого я у него никогда раньше на слышала.

Кэмпбелл резко развернулся, задел локтем вазу, и вода пролилась на палисандровую столешницу, намочив бумаги. Издав яростный крик, он схватил документы и попытался стряхнуть воду, пока чернила не расплылись.

– Посмотри, что ты наделал, гнусный убийца и язычник!

Уиллоби рассмеялся. Не своим обычным, высоким, хихикающим смехом, а низким и самодовольным. Правда, веселья в нем не слышалось.

– Моя убийца?

Он медленно покачал головой, не сводя с преподобного глаз.

– Не моя, святоша. Это твоя быть убийца.

– Убирайся прочь, приятель! – холодно процедил Кэмпбелл. – Сам должен понимать, что тебе нечего делать в доме леди.

– Моя знать про тебя! – Голос китайца звучал низко и ровно, взор оставался холодным. – Моя видеть тебя. Видеть тебя в красной комнате, с женщиной, которая смеяться. Видеть тебя в Шотландия с вонючие шлюхи.

Он нарочито медленно поднял руку и провел ребром ладони по горлу, словно лезвием ножа.

– И моя думать, святоша, твоя убивать люди часто.

Преподобный Кэмпбелл побледнел, то ли от потрясения, то ли от гнева. Этого я не знала, но зато точно знала, что сама тоже бледна – от страха.

– Мистер Уиллоби…

Не глядя в мою сторону, он поправил меня почти безразличным тоном:

– Я И Тьен Чо.

Мысли мои метались в поисках выхода из сложившейся ситуации и зацепились за нелепый вопрос: какое обращение будет правильнее – мистер И или мистер Чо?

– Убирайся немедленно!

Похоже, бледность преподобного была все-таки вызвана яростью. Он двинулся на китайца, сжав здоровенные кулаки, но мистер Уиллоби даже не шелохнулся, будто не замечал угрозы.

– Твоя лучше уйти, Первая жена, – мягко произнес он, обращаясь ко мне. – Святоша любить женщин. Сильно любить, но не тем, что висеть между ног. Он любить ножом.

Корсета на мне не было, но лиф сделался вдруг таким тесным, что перехватило дыхание и я не могла вымолвить ни слова.

– Чушь! – взревел преподобный. – Еще раз говорю тебе – убирайся! Или я…

– Лучше стойте смирно, преподобный Кэмпбелл, – проговорила я, дрожащей рукой вытащила из кармана полученный от Джейми пистолет и навела на него.

К моему удивлению, он повиновался – замер на месте, уставившись на меня, словно я у него на глазах отрастила вторую голову.

До сих пор мне не случалось никого держать под прицелом, и ощущение было странно пьянящим, пусть даже пистолетный ствол ходил ходуном. Правда, я понятия не имела, что делать дальше.

– Мистер…

Я осеклась и решила, чтобы не дать маху, использовать все имена разом.

– И Тьен Чо, ты видел преподобного на губернаторском балу с миссис Алкотт?

– Моя видеть, как он ее убивать, – спокойно ответил китаец. – Лучше твоя стреляй, Первая жена.

– Но это же нелепость. Дорогая миссис Фрэзер, не можете же вы принять на веру слова дикаря, который сам…

Кэмпбелл повернулся ко мне, стараясь говорить убедительно, но впечатление сильно портили выступившие на его лбу крупные капли пота.

– Боюсь, что его слова очень похожи на правду, – сказала я. – Вы там были. Я вас видела. И вы находились в Эдинбурге, когда там произошло последнее убийство проститутки. Нелли Коуден говорила, что вы жили в Эдинбурге два года, и именно в эти годы Изверг убивал девушек.

Курок под моим пальцем казался скользким.

– Этот проклятый язычник тоже жил там в то же самое время! – Священник мотнул головой в сторону китайца, и его лицо побагровело от ярости. – Неужели вы настолько глупы, что поверите на слово человеку, предавшему вашего мужа?

– Кому?

– Ему! – Озлобление сделало голос преподобного хриплым. – Этой нечистой твари, выдавшей Фрэзера сэру Персивалю Тернеру. Сэр Персиваль сам мне рассказал!

Пистолет чуть не выпал из моих рук: для столь неподготовленной особы события развивались слишком быстро. Я отчаянно надеялась, что Джейми и его спутники уже нашли Айена и вернулись к реке. Не застав меня на месте встречи, они обязательно пойдут осмотреть дом.

Я слегка приподняла пистолет с намерением велеть преподобному отправляться на кухню: мне казалось, что в данной ситуации лучше всего было бы запереть его в буфетной.

– Думаю, вам лучше… – начала было я, но тут он бросился на меня, и я непроизвольно нажала на курок.

Пистолет громыхнул и подскочил в руке. Маленькое облачко едкого дыма обдало мне лицо, глаза заслезились.

Но я в него не попала. Выстрел испугал преподобного, однако спустя миг на его физиономии появилось выражение злобного удовлетворения. Не говоря ни слова, он полез за пазуху и вытащил гравированный металлический футляр длиной в шесть дюймов, с одного конца которого высовывалась белая рукоять из оленьего рога.

С поразительной отчетливостью, всегда сопровождающей отчаянные ситуации, я отмечала каждую мелочь, от зазубрин на лезвии извлеченного ножа до запаха розы, на которую он наступил, направляясь ко мне.

Бежать было некуда.

Я собралась защищаться, хотя понимала, что толку от этого не будет: недавний порез на моей руке горел, словно давая понять, что это еще мелочи, а вот то, что ждет меня сейчас, будет гораздо хуже. Краем глаза я заметила что-то вроде голубой вспышки и услышала приглушенный смачный звук, как будто кто-то уронил с большой высоты дыню. Преподобный медленно повернулся. Глаза его были широко открыты и совершенно пусты, что на мгновение сделало его похожим на Маргарет.

Потом он упал.

Грохнулся, как куль с овсом, даже не подняв руки, чтобы защититься. Один из столиков атласного дерева опрокинулся, ароматическая смесь разлетелась, полированные камушки рассыпались. Голова преподобного стукнулась об пол у моих ног и слегка подскочила, а потом застыла на полу. От неожиданности я отступила еще на шаг и уперлась спиной в стену.

От удара на виске преподобного осталась страшная вмятина. Прямо на моих глазах его лицо стало терять цвет, сделавшись из холерически-красного одутловато-белым. Его грудь поднялась, опала, замерла – и поднялась снова. Глаза были открыты, так же как и рот.

– Дзей-ми быть здесь, Первая жена? – осведомился китаец, убирая мешочек с каменными шарами обратно в рукав.

– Да, он здесь, снаружи. – Я помахала рукой в сторону веранды. – А что, ты правда… на самом деле…

Ощутив подступающую волну ужаса, я, чтобы хоть как-то совладать с ней, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Это правда был ты? – повторила я, не открывая глаз, поскольку решила, что если ему вздумается проломить голову и мне, лучше на это не смотреть. – Он сказал правду? Ты действительно выдал место встречи в Арброуте сэру Персивалю? Кто рассказал ему про Малькольма и типографию?

Ни ответа, ни каких-либо действий не последовало. Я открыла глаза и увидела, что китаец стоит неподвижно и смотрит на преподобного Кэмпбелла.

Арчибальд Кэмпбелл лежал, как труп, и, хотя он еще не умер, приближение темного ангела уже ощущалось: его кожа приобрела слегка зеленоватый оттенок, что мне случалось наблюдать у умирающих людей. Легкие, однако, продолжали работать, со свистом втягивая и выпуская воздух.

– Значит, это был не англичанин, – сказала я, вытирая вспотевшие ладони о юбку. – А человек с английским именем – Уиллоби.

– Моя не Уиллоби! – резко возразил китаец. – Моя звать И Тьен Чо.

– Но почему?! – Мой голос почти сорвался на крик. – Проклятье, посмотри на меня! Почему?

Китаец послушался и перевел взгляд на меня. Его глаза были круглыми и черными, как мраморные шарики, но они лишились блеска.

– В Китай… – начал он, – есть… пророчество. Пророчество вещать, что один день приходить демоны.

Он кивнул раз, другой, потом посмотрел на распростертое тело.

– Моя бежать из Китай спасать своя жизнь. Долго-долго моя просыпаться – видеть призраки. Всюду вокруг моя – призраки, демоны. Потом являться большой демон – страшное белое лицо, огненный волос. Моя думать, он пожрать мою душу.

Его глаза, только что сфокусированные на Кэмпбелле, поднялись к моему лицу, но остались неподвижными, как стоячая вода.

– И он пожрать душу. Моя больше не И Тьен Чо.

– Он спас твою жизнь, – возразила я.

Китаец кивнул.

– Знаю. Но лучше моя умирать. Умирать лучше, чем быть Уиллоби. Уиллоби! Тьфу!

Он повернул голову и плюнул, а его лицо внезапно исказила злоба.

– Он говорить мой язык, Дзей-ми пожирать мою душу.

Приступ злобы схлынул так же быстро и неожиданно, как накатил. Китаец покрылся потом и провел рукой по лицу, стирая испарину.

– В таверна моя видеть человек, спрашивать про Мак Ду, – продолжил он без всякого выражения. – Моя пить. Желать женщина, но ни одна не хотеть пойти, все смеяться и говорить «желтый червяк», когда показывать на…

Он махнул рукой, указывая на передок своих штанов, покачал головой, и его длинная коса зашелестела о шелк.

– Неважно, что делать гао-фе, моя быть пьяный. Человек-призрак искать Мак Ду. Он спрашивать, знать ли моя. Моя говорить да, знать Мак Ду. – Он пожал плечами. – Это не важно, что моя говорить.

Китаец снова посмотрел на священника. Я увидела, как обтянутая черной тканью грудь поднялась, опала, поднялась снова, опала… и замерла. Хриплое дыхание больше не вырывалось из легких. Все стихло.

– Это долг, – произнес И Тьен Чо, кивнув на недвижное тело. – Моя не иметь чести, моя чужак, но долг моя платить. Твоя жизнь за моя, Первая жена. Передай Дзей-ми.

Еще раз кивнув, китаец повернулся к двери. С темной веранды донесся тихий шелест перьев. На пороге он обернулся.

– Когда моя проснуться на пристань, моя думать, будто вокруг призраки, – тихо сказал И Тьен Чо. Глаза его были темными и плоскими, лишенными глубины. – Но моя ошибаться. Это моя. Моя сам быть призрак.

С веранды повеяло ветерком, и китаец исчез. Снаружи донеслось легкое шарканье войлочных подошв, за которым последовал шелест крыльев и протяжный птичий крик, растворившийся среди ночных звуков плантации.

Мои ноги подкосились, я села на софу и уронила голову на колени, молясь о том, чтобы не потерять сознания. Кровь тяжело стучала в ушах. Потом мне померещилось свистящее дыхание, и я в испуге вскинула голову, но преподобный Кэмпбелл лежал неподвижно.

Не желая оставаться в одной комнате с трупом, я встала, обошла тело, стараясь держаться как можно дальше, но уже у самого выхода на веранду остановилась. Все события нынешнего вечера вертелись в моей голове, словно разноцветные стеклышки калейдоскопа.

Пока они не складывались в гармоничный узор, но, памятуя о том, что сказал преподобный еще до прихода И Тьен Чо, я полагала, что если ключ к тому, куда подевалась Джейли, вообще существует, то искать его надо наверху. Я зажгла свечу и направилась через погруженный во тьму дом к лестнице, заставляя себя не оглядываться. Меня бил озноб.

Рабочая комната тоже утопала во тьме, но из дальнего угла распространялось слабое, жутковатое фиолетовое свечение, а в воздухе висел странный едкий запах, щекотавший ноздри и даже заставивший меня чихнуть. Легкий металлический привкус на нёбе напомнил мне давние лабораторные занятия по химии.

Ртуть – дошло до меня. Пары ртути. Светящиеся пары, не только пугающе красивые, но и чертовски ядовитые. Вытащив носовой платок, я прикрыла им нос и рот, после чего шагнула к источнику фиолетового свечения.

На деревянной поверхности стойки была выжжена пентаграмма.

Если Джейлис и использовала камни, чтобы выложить узор, то забрала их с собой, но кое-что все-таки оставила.

Фотография сильно обгорела по краям, но середина уцелела, и когда мой взгляд упал на нее, сердце сжалось от потрясения. Схватив карточку, я прижала ее к груди со смешанным чувством ярости и паники.

Зачем ей потребовалось совершать это… это осквернение? Оно не была жестом, направленным против меня или Джейми, ибо Джейли никак не могла предвидеть, что кто-то из нас к ней явится.

Видимо, то была магия. Магия в версии Джейли. Я отчаянно пыталась припомнить подробности нашего разговора, состоявшегося в этой самой комнате. Ее больше всего интересовало, как я проходила сквозь камни, это была главная тема. И что я ей сказала? Кажется, что-то о необходимости сосредоточиться на определенной личности. Да, именно так: сказала, что нужно мысленно сосредоточиться на ком-то, живущем в том времени, куда нужно попасть.

Я глубоко вздохнула, обнаружив, что вся дрожу и от страшных событий в гостиной, и от усиливающегося дурного предчувствия. Судя по всему, Джейли решила испробовать описанную мной технику. Получалось, что фотография Брианны потребовалась ей как образ, сосредоточившись на котором можно попасть в двадцатый век.

Но нет, это всего лишь часть ответа. Все не так просто. Достаточно вспомнить стопку рукописей, с которыми работал преподобный Кэмпбелл, все эти тщательно составленные генеалогические таблицы.

Что там говорилось у Брайана-провидца? Что будущий правитель Шотландии будет принадлежать к потомству Фрэзеров из Ловата? Благодаря стараниям Роджера Уэйкфилда я – как и Джейли, увлеченная историей Шотландии, – знала, что прямая линия Ловатов пресеклась в девятнадцатом веке. Так, во всяком случае, следовало из документов. Фактически же в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году жила и здравствовала представительница этого рода – Брианна.

Я не сразу поняла, что это низкое рычание исходит из моего собственного горла, и лишь сознательным усилием воли сумела разжать сведенные челюсти.

Спрятав изуродованную фотографию в карман, я повернулась и выбежала из этой населенной демонами комнаты.

Нужно было срочно найти Джейми.

На берегу никого не было. Пустая лодка тихо покачивалась в тени раскидистого дерева, где ее и оставили, но ни Джейми, ни остальные, похоже, к ней не возвращались.

Одно из тростниковых полей лежало справа, между мной и темным прямоугольником сахарного завода. В воздухе висел слабый карамельный запах жженого сахара. Потом ветер переменился и повеяло свежим, влажным духом моха и сырых камней, к которому примешивался острый запах водных растений.

В том месте берег реки был высоким, обрывистым и переходил в кряж, заканчивавшийся на краю тростниковых зарослей. Я взобралась наверх, перепачкав ладони в мягкой, липкой глине, с трудом отряхнула их и, приглушенно чертыхаясь, вытерла о юбку. Меня изводила тревога. Где, черт побери, болтается Джейми? Ему давно бы пора вернуться!

Перед главными воротами Роуз-холла горели факелы, с такого расстояния казавшиеся маленькими мерцающими световыми точками. Свечение наблюдалось и ближе, слева от сахарного завода. Не нарвался ли Джейми на какие-нибудь неприятности? Оттуда доносилось едва слышное пение, свет же, судя по всему, исходил от большого костра. Сама по себе картина казалась мирной, но что-то в этой ночи – или в этом месте – упорно не давало покоя.

Неожиданно к уже привычным запахам водорослей и жженого сахара добавился новый, тошнотворный, в котором нельзя было не признать смрад гнилого мяса. Я сделала осторожный шаг и столкнулась черт знает с чем.

Впечатление было такое, будто частица самой ночи отделилась, чтобы напасть на меня. Что-то большое, но приземистое, на уровне колен, устремилось ко мне из тьмы, ударило по лодыжкам и свалило меня наземь.

Невольно вырвавшийся крик совпал с другим, воистину пугающим звуком: громким хриплым шипением, подтверждавшим догадку, что я нарвалась на что-то большое, живое и провонявшее падалью. Что это такое, мне выяснять не хотелось. Лишь бы скорее убраться отсюда.

Тяжело приземлившись на мягкое место, я, не теряя времени, вскочила и припустила по грязи, преследуемая тем же хриплым шипением, становившимся все громче. Что-то гналось за мной, продираясь сквозь тростник. Получив удар по ноге, я споткнулась, но удержалась и продолжала свое паническое бегство, не разбирая дороги, пока передо мной вдруг не вырисовалась в ночи мужская фигура.

Я налетела прямо на него, и от толчка он выронил факел, зашипевший от соприкосновения с мокрой травой. Чьи-то руки схватили меня за плечи, позади раздались крики. Мое лицо было прижато к безволосой груди, ноздри вдыхали сильный мускусный запах. Восстановив равновесие и набрав воздуха, я отстранилась и увидела перед собой высокого черного раба, взиравшего на меня сверху вниз в полнейшем недоумении.

– Что миссис здесь делать? – спросил он, но, прежде чем я смогла ответить, его внимание переключилось на нечто происходившее за моей спиной.

Его хватка ослабла, и я тоже повернулась – посмотреть, что там творится.

Шестеро мужчин окружили зверя. Двое высоко поднимали факелы, освещая место событий, еще четверо, всю одежду которых составляли набедренные повязки, держали наготове заостренные колья.

От полученного удара ноги саднило, а когда я увидела, кем был нанесен этот удар, то едва не свалилась снова. Это была тварь длиной не менее двенадцати футов, с бронированным туловищем размерами с бочку из-под рома в обхвате.

Неожиданно огромный хвост, точно кнут, хлестнул в сторону, и ближайший из охотников отпрыгнул с испуганным возгласом. Голова рептилии повернулась, челюсти приоткрылись, чтобы издать очередное шипение, обнажив, словно в усмешке, частокол острых зубов, а потом с громким щелчком захлопнулись.

– Крокодилу улыбаться вам не стоит и пытаться, – тупо пробормотала я строчку из детского стишка.

– Нет, мэм, никто не пытаться, – заверил меня раб, после чего оставил одну, осторожно направившись к остальным.

Мужчины тыкали кольями в зверя, явно стараясь разозлить его. Крокодил вертелся, хлестал хвостом и щелкал страшными челюстями, взрывая землю толстыми, короткими, кривыми лапами, и вдруг с неожиданной для такой неуклюжей с виду твари быстротой бросился на одного из охотников. Тот в страхе взвизгнул, отпрыгнул, но поскользнулся на мокрой глине и упал.

В то же мгновение человек, с которым я столкнулась, прыжком взлетел в воздух и приземлился прямо на спину крокодилу. Люди с факелами приплясывали возле чудовища, подбадривая товарищей возгласами, а один из охотников, оказавшийся храбрее остальных, с размаху треснул своим колом по широкой плоской голове, чтобы отвлечь хищника и дать возможность упавшему загонщику, оставляя в грязи борозды от босых пяток, отползти на безопасное расстояние.

А вот человек, прыгнувший крокодилу на спину, теперь бесстрашно тянулся к зубастой морде. Держась одной рукой за толстую шею, он схватился другой за конец вытянутого рыла и надавил, не давая хищнику разинуть пасть и крича что-то своим товарищам.

Неожиданно из тростника выступила еще одна фигура, ранее мной не замеченная. Человек припал на колено перед зажатой смельчаком крокодильей мордой и молниеносным движением накинул на нее веревочную петлю, стянув челюсти ящера. Остальные отреагировали на это торжествующим ревом.

Человек встал и принялся выкрикивать распоряжения, сопровождавшиеся властными жестами. Говорил он не по-английски, но что его заботило, было понятно без перевода – огромный хвост оставался свободным и крокодил хлестал им из стороны в сторону с силой, способной сбить подвернувшегося под удар человека с ног и переломать ему кости. Глядя на это, я могла лишь удивляться и радоваться тому, что отделалась синяками и мои ноги не сломаны.

По команде вожака охотники с кольями подступили ближе. Вся эта череда событий ввергла меня в некий ступор, состояние отрешенности, пребывая в котором я даже не удивилась, узнав в вожаке охотничьей группы Измаила.

– Хау! – выкрикнул Измаил, сопровождая возглас энергичным движением поднятых вверх ладоней, значение которого представлялось очевидным.

Двое охотников подсунули колья под крокодилье брюхо, а третий, нанеся ловкий удар по мечущейся голове, подпихнул свой шест под грудь за передними лапами.

– Хау! – снова воскликнул Измаил, и все трое с усилием налегли на шесты.

Хлюпнула глина, и тяжелая туша перевернулась на спину. В свете факелов блеснуло чешуйчатое брюхо.

Факельщики снова заорали, да так, что у меня в ушах зазвенело. Но Измаил одним словом призвал их к молчанию и требовательно вытянул руку ладонью вверх.

Не знаю уж, что за слово произнес этот человек, но в тот миг он так напоминал хирурга за операционным столом, обращающегося к ассистентам, что мне едва не послышалось «скальпель». Интонация была той же самой, как и результат.

Один из факельщиков поспешно вытащил заткнутый за набедренную повязку нож для рубки сахарного тростника и вложил его в руку вожаку. Измаил развернулся на пятках и тем же движением, вложив в него весь свой вес, вонзил острие в крокодилье горло, как раз в то место, где челюсти соединялись с шеей.

Хлынула кровь, в свете факелов казавшаяся черной. Все охотники отступили назад, наблюдая за буйной агонией умирающей рептилии с безопасного расстояния; в их взглядах смешивались почтение и глубокое удовлетворение.

Измаил выпрямился, его рубашка выделялась в темноте белым пятном. В отличие от прочих охотников он был полностью одет, хотя и бос. С его пояса свисали кожаные мешочки.

Все это время я стояла столбом, и лишь теперь все более настоятельные сигналы от ушибленных ног достигли мозга и побудили меня торопливо опуститься на землю, раскинув юбку прямо по сырой глине.

Это движение привлекло внимание Измаила: узкая голова повернулась в мою сторону, и его глаза расширилась. Остальные охотники, проследив за его взглядом, повернулись тоже, за чем последовали удивленные комментарии на самых разных языках.

Я на все это особого внимания не обращала. Крокодил еще дышал с бульканьем и хрипом. Примерно так же, как я.

Глаза были прикованы к длинной чешуйчатой морде со щелочками золотисто-зеленых, как турмалин, зрачков, странно безразличный взгляд которых был, казалось, направлен на меня. Крокодил лежал на спине, но его оскал оставался все тем же.

Глина подо мной была холодной и сырой, кровь, струившая из рассеченного горла рептилии, – густой и черной. Удивление в голосах смотревших на меня людей сменилось озабоченностью и тревогой, но я их уже не слышала.

Однако полной потери сознания не произошло; я смутно ощущала, что возле меня столпились люди, освещаемые колеблющимся светом, потом чьи-то крепкие руки подняли меня в воздух. Время от времени я слышала разговор, но воспринимала его лишь обрывками: слово здесь, слово там. Вроде бы у меня имелось туманное желание попросить, чтобы меня положили на землю и чем-нибудь накрыли, но высказать его не имелось никакой возможности, ибо язык мне не повиновался.

Мои сопровождающие проламывались сквозь камыши, раздвигая заросли плечами, и листья задевали меня по лицу. Казалось, будто мы спешим через поле, но без колосьев, одни лишь стебли да шуршащие листья. Разговоры больше не звучали, шелест и треск поглощал даже топот ног.

Но к тому времени, когда мы добрались до открытого пространства перед хижинами рабов, мои способности ощущать и мыслить полностью восстановились. Серьезных повреждений, не считая царапин и ушибов, я не получила, но не сочла нужным доводить это до чьего-либо сведения. Напротив, не открывала глаз и не шевелилась, а когда меня занесли в хижину, отогнала подступавшую панику, твердо вознамерившись до того, как мне все-таки придется «вернуться в чувство», придумать подходящий план.

Но где же, черт их побери, Джейми со всеми остальными? Прошло ли все как надо или нет? Что они будут делать, прибыв на место высадки и обнаружив вместо меня следы отчаянной борьбы?

И как насчет нашего приятеля Измаила? Что, во имя Господа, он там делал?

Снаружи доносились звуки празднования, а в спертом воздухе хижины висел стойкий запах спиртного, не рома, а чего-то более дешевого и вонючего, напоминающего перебродивший ямс. Я разлепила веки и увидела отсвет огня на утоптанной земле: в открытую дверь были видны мечущиеся тени. Выбраться отсюда незамеченной надеяться не приходилось.

Потом раздался извергнутый множеством глоток ликующий вопль, и все фигуры пропали из виду, устремившись, как я поняла, к костру. Предположительно, это имело отношение к крокодилу, которого притащили подвешенным кверху брюхом к шестам охотников.

Я осторожно встала на колени, гадая, не получится ли улизнуть, пока они заняты своими делами, каковы бы те дела ни были? Если только я доберусь до ближайших посадок тростника, можно быть уверенной в том, что меня уже не найдут. Но вот удастся ли в кромешной тьме выбраться назад, к реке? Не лучше ли пробраться в усадьбу в надежде встретиться с Джейми и его товарищами, которые придут мне на выручку? При мысли об этом мрачном молчаливом доме и его гостиной с черным полом меня передернуло. Но что толку гадать, куда идти, если в безлунную ночь, когда снаружи темно, как у черта под мышкой, найти усадебный дом ничуть не легче, чем реку и лодку?

Мои размышления были прерваны появлением в дверном проеме фигуры столь устрашающего вида, что у меня вырвался крик.

– Твоя не шуметь, женщина, – послышался приглушенный голос Измаила. – Это всего только моя.

– Ну конечно, – пробормотала я. Холодный пот щипал мне щеки, а сердце стучало, как молот. – Я тебя сразу узнала.

Они отрубили крокодилу голову, вырезали язык и нёбо, и теперь Измаил надел эту страшную маску себе на голову: его глаза поблескивали под козырьком верхней челюсти с ее страшными зубами. Нижняя челюсть отвисла в какой-то мрачно-насмешливой гримасе, закрывая нижнюю часть его лица.

– Этот эгунгун, он не причинить твоя никакой вред? – спросил Измаил.

– Нет, – ответила я. – Благодаря этим людям. Э-э, а ты не можешь снять эту штуку?

Вопрос остался без ответа. Измаил молча уселся на пятки, явно затем, чтобы как следует меня рассмотреть. Выражения его лица я не видела, но поза выдавала озабоченность и колебания.

– Почему твоя быть тут? – спросил он наконец.

Из-за отсутствия лучшей идеи я сказала правду. Он не имел намерения треснуть меня по голове, а может, уже сделал это, когда я свалилась без чувств в зарослях тростника. Влажная капля упала из крокодильей ноздри мне на руку, и я торопливо вытерла ее о юбку.

– Миссис не быть здесь в ночь, – проговорил он, видимо сомневаясь, безопасно ли делиться со мной такими сведениями.

– Да, знаю, – отозвалась я и подобрала под себя ноги, намереваясь встать. – Можешь ли ты или еще кто-нибудь отвести меня обратно, к большому дереву у реки? Мой муж будет искать меня! – добавила я с нажимом.

– Наверное, она брать мальчик с собой, – продолжил Измаил, игнорируя мои слова.

Когда он сказал, что Джейли убралась, сердце мое подскочило, но при последних его словах упало, провалившись куда-то глубоко-глубоко.

– Она забрала с собой Айена? Зачем?

Лица его я не видела, но глаза под крокодильей маской блеснули, выражая легкое удивление.

– Миссис любить мальчики, – произнес он тоном, делающим смысл сказанного очевидным.

– Это точно, – процедила я. – А ты не знаешь, когда она вернется?

Длинная зубастая морда неожиданно вздернулась. Прежде чем Измаил ответил, я ощутила у себя за спиной чье-то присутствие и резко повернулась.

– Я вас знаю, – сказала она, глядя на меня сверху вниз, и нахмурилась, так что на ее гладком, широком лбу залегла складка. – Ведь знаю, правда?

– Да, мы встречались, – ответила я, судорожно сглатывая. – Как поживаете, мисс Кэмпбелл?

Впрочем, было ясно, что дела у нее обстоят лучше, чем при последней встрече. Ее прежнее одеяние из чистой шерсти сменил просторный балахон из грубого белого хлопка, подпоясанный широким, с неровными краями обрывком той же материи, но окрашенной в синий цвет. Она похудела, лицо утратило одутловатость и болезненную дряблость, проистекавшую от многомесячного сидения взаперти.

– Прекрасно, мэм, спасибо на добром слове, – вежливо ответила она.

Но взгляд бледно-голубых глаз оставался отстраненным, рассеянным, и хотя теперь ее кожу вызолотило солнце, было очевидно, что мисс Маргарет Кэмпбелл, как и прежде, не пребывает полностью ни в этом времени, ни в этом месте.

Впечатление подкреплялось тем, что она совершенно не обращала внимания на необычный облик Измаила, а то и вовсе его не замечала. Смотрела она только на меня, с каким-то особенным интересом.

– Весьма любезно с вашей стороны, мэм, навестить меня, – сказала она. – Могу я предложить вам что-нибудь подкрепиться? Может быть, чаю? Кларета мы не держим, поскольку мой брат считает, что крепкие напитки пробуждают плотское вожделение.

– Думаю, так оно и есть, – ответила я.

Но тут Измаил прервал наш обмен любезностями. Он встал и отвесил мисс Кэмпбелл поклон, хлопнув отвисшей крокодильей челюстью.

– Твоя готова, бебе? – мягко спросил он. – Огонь ждет.

– Огонь? Да, конечно, – ответила она и повернулась ко мне. – Вы не присоединитесь ко мне, миссис Малькольм? – учтиво осведомилась она. – Чай скоро будет готов. Мне так нравится смотреть на огонь, – добавила Маргарет доверительным тоном, взяв меня за руку, когда я встала. – Скажите, а вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?

– Время от времени, – ответила я и покосилась на стоявшего в дверях Измаила.

Его поза выражала нерешительность, но когда мисс Кэмпбелл двинулась к выходу, увлекая меня за собой, он едва заметно пожал плечами и отступил в сторону.

На открытом пространстве перед хижинами ярко горел небольшой костер. Крокодила уже ободрали, и свежая шкура была растянута на раме рядом с одной из лачуг, отбрасывая на деревянную стену безголовую тень.

Несколько заостренных кольев было воткнуто в землю вокруг костра, и на каждый были нанизаны куски мяса, издававшие такой аппетитный аромат, что у меня скрутило желудок.

Вокруг костра, болтая и смеясь, толпилось около трех дюжин людей: мужчин, женщин и ребятишек. Один мужчина негромко напевал, перебирая струны видавшей виды гитары.

Когда мы появились из хижины, один человек заметил нас и выкрикнул что-то вроде «хау», и в тот же миг смех и разговоры смолкли и в толпе воцарилось почтительное молчание.

Измаил медленно выступил вперед; казалось, что на крокодильей морде написана довольная ухмылка. Лица и тела блестели в свете костра, словно полированный гагат или жженый сахар, глубокие черные глаза следили за нашим приближением.

Неподалеку от костра находилась установленная на дощатом помосте небольшая скамья, явно представлявшая собой почетное место. Мисс Кэмпбелл направилась прямиком туда, жестом предложив мне последовать за ней.

Я физически ощущала на себе взгляды, выражавшие широкий – от враждебности до осторожного любопытства – диапазон чувств, но основное внимание было приковано к мисс Кэмпбелл. Украдкой обведя взглядом круг лиц, я была поражена тем, насколько странными и чужими они мне казались. То были подлинные, незнакомые образы Африки, совсем не похожие на Джо, кровь которого за несколько веков была так разбавлена европейской, что в его облике сохранился лишь едва уловимый намек на черты давних предков. Черный ли, нет ли, Джо Абернэти куда больше походил на меня, чем на этих людей, кардинально отличавшихся от нас во всем.

Человек с гитарой отложил свой инструмент, зажал между коленей маленький барабан, обтянутый по бокам пятнистой шкурой какого-то животного, и начал мягко, ритмично постукивать по нему ладонями. Прерывистый ритм напоминал биение сердца.

Я бросила взгляд на мисс Кэмпбелл, которая спокойно сидела рядом со мной, скромно сложив руки на коленях. Взгляд ее был устремлен на дрожащие языки пламени, на губах блуждала легкая мечтательная улыбка.

Раскачивавшаяся толпа рабов разделилась, и на виду оказались две маленькие девочки, несшие большую корзину. Ручки ее были увиты белыми розами, а крышка подпрыгивала – внутри находилось нечто подвижное.

Пугливо косясь на гротескный головной убор, девочки поставили корзину к ногам Измаила. Он коснулся рукой обеих детских головок, что-то пробормотал и жестом отпустил девочек. При этом его розовато-желтые ладони раскрылись, словно бабочки, вспорхнувшие с их курчавых волос.

Зрители все это время держались спокойно и почтительно, но теперь вся толпа подалась ближе и сгрудилась: люди вытягивали шеи, желая увидеть, что же произойдет, а барабанная дробь, хоть и по-прежнему тихая, ускорилась. Одна из женщин держала в руках каменную бутыль. Она выступила вперед, вручила сосуд Измаилу и вновь смешалась с толпой.

Приняв емкость с хмельным напитком, Измаил оросил им землю вокруг корзины, обведя замкнутый круг. Корзина буквально заходила ходуном – нечто, находившееся внутри, явно отреагировало на запах спиртного.

Теперь вперед выступил мужчина, державший посох с намотанной на него ветошью. Он сунул палку в огонь и держал до тех пор, пока тряпки не разгорелись, а потом коснулся своим факелом жидкого спиртового кольца на земле.

Толпа ахнула: на земле вспыхнуло и, почти мгновенно выгорев, угасло кольцо голубого пламени. Из корзины донеслось истошное «кукареку».

Мисс Кэмпбелл, сидевшая рядом со мной, поерзала, с подозрением глядя на корзину.

Можно было подумать, что петушиный крик оказался сигналом (а возможно, так оно и было), потому что после него заиграла флейта и гудение толпы усилилось.

Измаил подошел к импровизированному помосту, на котором мы восседали. В разведенных руках он держал кусок красной ткани, каковой и повязал на запястье Маргарет, после чего бережно положил ее руку обратно на колено.

– О, да это мой носовой платок! – воскликнула она и утерла нос этой красной тряпкой.

Похоже, никто, кроме меня, этого не заметил. Общее внимание было приковано к Измаилу, который стоял перед толпой, вещая что-то на незнакомом мне языке. Петух в корзине прокукарекал снова. Он дергался и бился так, что сотрясались обвивавшие ручку розы.

– Желаю, чтобы этого больше не было, – с раздражением произнесла Маргарет Кэмпбелл. – Ведь следующий раз будет третьим, а это дурная примета.

– Вот как? – откликнулся Измаил, выливая остатки спиртного кольцом вокруг помоста.

Я надеялась, что пламя не напугает Маргарет.

– Да, так говорит Арчи: «Прежде чем петух пропоет трижды, ты предашь меня». Арчи говорит, что женщины всегда предательницы. Это правда, как ты думаешь?

– Все зависит от точки зрения, – пробормотала я, наблюдая за происходящим.

Мисс Кэмпбелл, похоже, не обращала внимания ни на раскачивающихся, распевающих рабов, ни на музыку, ни на шевелящуюся корзину и Измаила, собиравшего мелкие предметы, передававшиеся ему из толпы.

– Я проголодалась, – заявила она. – Надеюсь, скоро подадут чай.

Измаил услышал эти слова. К моему удивлению, он полез в один из мешочков на своем поясе, выудил оттуда небольшой узелок, в котором, как оказалось, находилась потертая и выщербленная фарфоровая чашка, на ее ободке еще можно было разглядеть остатки позолоты. Этот сосуд был церемонно водружен на колени Маргарет.

– О, как славно, – радостно воскликнула она, хлопнув в ладоши. – Может быть, у него найдется и печенье?

Я, однако, в этом сомневалась. Измаил тем временем стал выкладывать предметы, переданные ему из толпы, вдоль края помоста: несколько небольших костей с выгравированными на них линиями, веточку жасмина и две или три примитивные деревянные статуэтки, обернутые в лоскуток, с копной волос, приклеенной к голове глиной.

После этого Измаил снова заговорил, опустил факел, и вокруг помоста взметнулось голубое пламя. Как только оно угасло, оставив в холодном ночном воздухе резкий запах опаленной земли и сгоревшего бренди, он открыл корзину и вытащил петуха.

Петух был крупный, откормленный, его черные перья блестели в свете факелов. Он яростно трепыхался и отчаянно кукарекал, но вырваться не мог, так как был надежно связан. Его когтистые, вооруженные шпорами лапы были замотаны в тряпицу.

Низко поклонившись, Измаил что-то пробормотал и вручил птицу Маргарет.

– О, спасибо, – благосклонно произнесла она.

Петух вытянул шею – его бородка покраснела от злости – и яростно закукарекал. Маргарет встряхнула его.

– Непослушная птица! – сердито сказала она, поднесла его ко рту и перекусила ему шею.

Послышался негромкий треск шейных костей, Маргарет напряглась, тихо зарычала и оторвала зубами голову беспомощного петуха.

Обезглавленное, связанное тело она крепко прижала к груди, напевая:

– Вот теперь, вот сейчас все в порядке у нас.

Кровь полилась в фарфоровую чашку, пятная ее платье.

Толпа издала крик, но потом умолкла, созерцая происходящее. Умолкла и флейта; лишь барабан продолжал бить, даже громче, чем прежде.

Маргарет беззаботно отбросила обескровленную тушку в сторону, и ее тут же подобрал выскочивший из толпы мальчишка.

Мисс Кэмпбелл рассеянно стряхнула кровь с юбки и рукой с красной повязкой подняла чашку.

– Сначала гости, – учтиво произнесла она. – Вам одну порцию, миссис Малькольм, или две?

К счастью от необходимости отвечать меня избавил Измаил, сунувший мне в руки грубо выделанную роговую чашку и жестом давший понять, что я должна из нее выпить.

Имея в виду альтернативу, я без колебаний поднесла сосуд к губам.

Там оказался свежей перегонки ром, терпкий и крепкий настолько, что у меня перехватило горло и я закашлялась. В роме ощущался духовитый привкус каких-то трав: напиток на чем-то настояли или в него что-то подмешали. Впрочем, вкус был хоть и резковатый, но не такой уж противный.

Другие чаши, подобные моей, ходили по кругу в толпе, передаваясь из рук в руки. Измаил жестом дал мне понять, что я должна выпить больше. Не возражая, я поднесла чашу к губам и сделала вид, будто отпила, но глотать не стала. Что бы здесь ни происходило, мне следовало сохранить трезвую голову.

Рядом со мной мисс Кэмпбелл маленькими, изящными глоточками пила ром из своей «чайной» чашки. В толпе нарастало взволнованное ожидание: люди снова стали раскачиваться, а одна женщина запела. Ее хриплый низкий голос составлял непривычный контрапункт с боем барабана.

Тень головного убора Измаила упала мне на лицо, и я подняла взгляд. Он тоже раскачивался взад-вперед, его белая, без воротника рубаха окропилась кровью и прилипла к вспотевшей груди. Неожиданно мне подумалось, что сырая крокодилья голова должна весить не менее тридцати фунтов. Вес немалый – надо полагать, мускулы его шеи и плеч сводит от напряжения.

Он воздел руки и тоже запел. По моей спине пробежала дрожь и словно свернулась кольцом в нижней части позвоночника, где мог бы быть хвост. С лицом, закрытым крокодильей мордой, голос Измаила звучал совсем как голос Джо – такой же низкий, вкрадчивый, но с властными, повелительными нотками. Зажмурившись, я почти поверила, что это и есть Джо в своих золоченых очках и с золотым зубом, который становился виден, когда он улыбался.

Я снова открыла глаза и испытала настоящее потрясение, увидев вместо дружелюбного лица зловещую крокодилью морду с холодными, злобными глазами, полыхавшими желто-зеленым огнем. Во рту у меня пересохло, уши заполняло какое-то жужжание.

Ночь у костра была полна глаз – черных, сверкающих, широко открытых. Паузы между куплетами песни заполнялись стонами и возгласами.

Закрыв глаза, я резко потрясла головой и схватилась за край деревянной скамьи, цепляясь за ее грубую вещественность. Я знала, что не пьяна, но в ром явно подмешали сильнодействующие травы, и сейчас дурман распространялся по моей крови, глаза слипались, несмотря на все мои попытки противиться этому.

А вот отрешиться от звучания голоса, то возвышавшегося, то падавшего, я не могла – он продолжал звучать в ушах.

Сколько времени это продолжалось, сказать трудно. Я пришла в себя внезапно, когда вдруг смолк барабанный бой и прекратилось пение.

Вокруг костра воцарилась полная тишина, слышно было лишь потрескивание пламени и шелест листьев на ночном ветру, да еще крыса с шуршанием пробежала по пальмовой крыше хижины у меня за спиной.

Дурман в моей крови еще оставался, но воздействие его уже сходило на нет; я чувствовала, как возвращается ясность мысли. Чего нельзя было сказать о толпе: устремленные в одну точку, немигающие взоры людей походили на стену зеркал, и мне вдруг вспомнились легенды моего времени о зомби и колдунах вуду, лишавших людей воли. Что там говорила Джейли? «Легенды – многоногие твари, но каждая из них хоть одной ногой опирается на правду».

Наконец Измаил заговорил. Крокодилью маску он снял, и теперь она лежала на земле у наших ног, темные глаза скрывались в тенях.

– Они явились! – возгласил он, подняв мокрое от пота, изможденное лицо и повернувшись к толпе. – У кого есть вопросы?

В ответ из толпы, продолжая раскачиваться, выступила и осела на землю перед помостом молодая женщина в тюрбане. Она положила руку на одну из деревянных скульптур, грубое резное изображение беременной женщины, и с мольбой подняла взор. Произносимые ею слова оставались для меня непонятными, но догадаться, в чем заключался вопрос, было совсем нетрудно.

– Айя, гадо, – прозвучал рядом со мной голос, но принадлежал он вовсе не Маргарет Кэмпбелл.

То был старушечий голос, высокий и надтреснутый, но уверенный и явно содержавший утвердительный ответ.

Молодая женщина охнула от радости и простерлась ниц на земле. Измаил легонько ткнул ее ногой, и она, мгновенно поднявшись, попятилась назад, в толпу, прижимая к себе маленького резного идола, качая головой и вновь и вновь повторяя нараспев: «Мана… мана… мана…»

Следующим вышел молодой человек, судя по облику родной брат первой просительницы. Прежде чем заговорить, он почтительно присел на корточки и коснулся своей головы.

– Grandmère, – начал он, произнося слова в нос, на французский лад.

«Бабушка? – подумала я. – Что бы это значило?»

– Ответит ли на мое чувство женщина, которую я люблю? – спросил он, стыдливо уставившись в землю.

Фетишем, избранным им, оказалась веточка жасмина. Он держал ее так, что она касалась запыленных босых ног.

Женщина рядом со мной рассмеялась: в старческом голосе звучала беззлобная ирония.

– Не сомневайся, – промолвила она. – Ответит, и не тебе одному, а еще троим мужчинам, кроме тебя. Поищи другую, менее щедрую, но более достойную.

Удрученный юноша убрался, и его сменил пожилой мужчина. Он говорил на незнакомом мне африканском диалекте, и когда коснулся одной из глиняных фигурок, в голосе его звучала горечь.

– Сетато бойе, – прозвучал ответ.

Но чей? На сей раз то был голос мужчины, взрослого, но не старого, отвечавшего на том же наречии гневным тоном.

Я украдкой бросила взгляд на свою соседку, и, несмотря на жар от костра, меня пробрало холодом. Ее лицо не было лицом Маргарет. Черты вроде бы оставались теми же, но в просителя вперились чужие, сверкающие, настороженные глаза; губы обрели беспощадный, властный изгиб, а когда с них срывались суровые слова, бледное горло разувалось и опадало, как у лягушки.

«Они явились», – так, кажется, сказал Измаил.

Да, именно «они». Сам он стоял в стороне, молчаливый, но бдительный, и я приметила, как его взгляд остановился на мне, прежде чем снова метнуться к Маргарет. Или к тому, кто сейчас находился на ее месте.

«Они». Один за другим люди выступали вперед, преклоняли колени и задавали вопросы. Некоторые говорили по-английски, некоторые по-французски, кто-то на смешанных диалектах, распространенных среди местных рабов, а иные на африканских наречиях, тех, что были в ходу на их родине. Разумеется, я понимала не все, но когда вопрос задавался на английском или французском языке, он обычно предварялся почтительным обращением «бабушка» или «дедушка». А один раз прозвучало «тетушка».

В процессе того, как «они» отвечали на задававшиеся вопросы, лицо и голос оракула менялись: ответы давали то мужчины, то женщины, по большей части среднего или пожилого возраста. Казалось, что их тени мечутся по лицу Маргарет в отблесках костра.

«Вам никогда не случалось видеть в огне разные образы?» – эхом прозвучал в моей памяти ее настоящий голос, тонкий, почти детский.

Прислушиваясь, я чувствовала, как каждый волосок на моей шее встает дыбом. Мне наконец стало ясно, почему Измаил вернулся сюда, рискуя быть плененным и вновь обращенным в рабство. Причиной тому была не любовь, не дружба, не привязанность к своим товарищам рабам, а могущество.

Какую цену можно заплатить за возможность предсказывать будущее? Любую – такой ответ я видела на потрясенных лицах собравшихся. Он вернулся сюда из-за Маргарет.

Церемония продолжалась еще какое-то время. Не знаю, долго ли действовал дурман, но я видела, как то здесь, то там люди, обмякнув, оседали на землю и начинали клевать носом. Иные бесшумно ускользали в темноту своих хижин, и постепенно толпа рассеялась. У костра остались лишь несколько человек, только мужчины.

Все они были крепкими, уверенными в себе и, судя по манере держаться, привыкли командовать и принимать знаки уважения, по крайней мере со стороны рабов. Правда, поначалу они держались поодаль, сбившись в кучку, но потом один из них, определенно вожак, выступил вперед.

– С ними все, мон, – сказал он, резким кивком указав на спящие фигуры вокруг костра. – Теперь спрашивай ты.

На лице Измаила появилась слабая улыбка, однако мне вдруг показалось, что он нервничает. Возможно, его беспокоило приближение этих мужчин. Явной угрозы никто из них не демонстрировал, но все они выглядели настроенными серьезно и заинтересованными. Причем интересовала их явно не Маргарет, а именно Измаил.

Наконец он кивнул и повернулся к Маргарет. Когда церемония прервалась, лицо ее сделалось пустым, взгляд отсутствующим.

– Боуасса, – воззвал он. – Твоя прийти, Боуасса.

Я невольно отпрянула, отодвинувшись на скамье настолько, насколько могла. Кем бы ни был этот Боуасса, он мог появиться мгновенно.

– Я здесь, – прозвучал голос, столь же низкий, как у Измаила, но очень неприятный.

Один из мужчин невольно отступил на шаг.

– Скажи мне то, что я хотеть знать, Боуасса, – попросил Измаил.

Голова Маргарет слегка наклонилась, в бледно-голубых глазах блеснула искорка, словно вопрос позабавил оракула.

– То, что ты хочешь знать? – В низком голосе угадывалась легкая ирония. – Но зачем, мон? Ты пойдешь в любом случае, скажу я тебе что-нибудь или нет.

Легкая улыбка на лице Измаила вторила усмешке Боуассы.

– Ты говорить правда, – мягко отозвался он. – Но эти… – Не сводя глаз с лица оракула, он кивком указал на мужчин. – Они тоже идти со мной?

– Да, – произнес голос, после чего последовал неприятный смешок. – Причудница умрет в ближайшие три дня. Здесь им больше нечего делать. Все вы должны быть со мной.

Не дожидаясь реакции, Боуасса широко зевнул, сопровождая это громким рыганьем, выглядевшим особенно дико, поскольку произвел его изящный ротик Маргарет.

Едва он закрылся, ее глаза вновь стали отсутствующими, но мужчины, похоже, этого даже не заметили. Они принялись возбужденно переговариваться, но Измаил утихомирил их, бросив многозначительный взгляд в мою сторону. Они мигом понизили тон и пошли прочь, тихо перекидываясь словами и то и дело оглядываясь на меня.

Когда последний из них покинул прогалину, Измаил закрыл глаза. Плечи его обвисли.

– Что тут… – начала было я, но тут же осеклась, увидев, что по ту сторону костра из зарослей сахарного тростника выступил мужчина.

Джейми. Высокий, как сам этот тростник. Отблески угасающего костра пятнали его рубаху и делали лицо таким же огненно-красным, как и волосы.

Он поднес палец к губам, и я кивнула, осторожно подобрала под себя ноги и подхватила одной рукой испачканный подол. У меня имелась возможность проскочить мимо костра и скрыться в тростнике, прежде чем Измаил сможет меня перехватить. Но как быть с Маргарет?

Помедлив, я повернулась, чтобы посмотреть на нее, и вдруг увидела, как снова ожило ее лицо. На нем появилось воодушевленное, нетерпеливое выражение: губы приоткрылись, а сверкающие глаза сузились, отчего, когда она бросила взгляд за костер, показались чуточку раскосыми.

– Папа? – прозвучал рядом со мной голос Брианны.

Волоски на моих руках встали дыбом. То был голос Брианны, лицо Брианны, ее темно-голубые раскосые глаза.

– Бри? – прошептала я, и ее лицо обернулось ко мне.

– Мама, – прозвучал из горла оракула голос моей дочери.

– Брианна? – произнес Джейми, и она резко повернулась к нему.

– Папа. – На сей раз в ее голосе звучала уверенность. – Я знала, что это ты. Ты мне снился.

Лицо Джейми побледнело от потрясения. По движению его губ я прочла оставшееся беззвучным имя Иисуса, а рука невольно поднялась для совершения крестного знамения.

– Не оставляй маму одну, – убежденно произнес голос. – Уходите вместе. Я буду хранить вас.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догоравшего костра. Измаил стоял, остолбенев, взгляд его был прикован к сидевшей рядом со мной женщине. Затем она заговорила снова с мягкостью и хрипотцой, характерной для Брианны.

– Я люблю тебя, папа. И тебя, мама, тоже.

Она подалась ко мне, и я ощутила запах свежей крови. Затем ее губы прикоснулись к моим, и у меня вырвался крик.

Не помню, как я вскочила на ноги, как бежала через прогалину, знаю лишь, что бросилась на шею Джейми, прильнула к нему и, вся дрожа, уткнулась лицом в его грудь.

Его сердце билось под моей щекой. Думаю, его тоже колотило, но одна рука крепко обнимала меня за плечи, а другая – я это почувствовала – начертила на моей спине крест.

– Все в порядке, – сказал он, с видимым усилием заставив свой голос звучать ровно. – Все кончилось.

Мне страшно этого не хотелось, но я принудила себя повернуться и посмотреть в сторону костра.

Взору предстала мирная сцена: Маргарет Кэмпбелл спокойно сидела на скамейке, напевая что-то себе под нос и поигрывая лежащими на коленях длинными черными перьями из хвоста петуха. Измаил стоял рядом с ней и нежно гладил ее по волосам. Он спросил у нее что-то низким текучим голосом, и она с безмятежной улыбкой доверчиво подняла глаза на нависавшее над ней во тьме лицо, покрытое шрамами.

– Нет, я ничуточки не устала, – заверила его Маргарет. – Чудесный был вечерок, правда?

– Да, бебе, – подтвердил он с необычной мягкостью. – Но ты все-таки отдохнуть, а?

Повернувшись, Измаил громко щелкнул языком, и мгновенно из тьмы материализовались две женщины с тюрбанами на головах. Очевидно, они дожидались сигнала в пределах слышимости. Измаил отдал короткое распоряжение, и они занялись Маргарет: осторожно подняли ее на ноги и, поддерживая с двух сторон под руки, повели прочь, воркуя ласковые слова по-французски и на африканских наречиях.

Измаил остался. Он стоял неподвижно, будто один из идолов Джейли, устремив взгляд за костер.

– Я пришел не один, – предостерегающе заявил Джейми и указал через плечо назад, в заросли тростника, где, как предполагалось, скрывались его вооруженные спутники.

– О, мон, твоя мог приходить один, – откликнулся Измаил с легкой улыбкой. – Это не иметь значение. Лоа говорить с вами, она беречь вас. Моя вам не грозить.

Его оценивающий взгляд перебегал с меня на Джейми и обратно.

– Хм, – продолжил он тоном, полным интереса и удивления. – Никогда раньше лоа не говорить с букра.

Измаил покачал головой, словно отгоняя саму эту мысль.

– Ваша сейчас идти, – произнес он негромко, но властно.

– Еще нет. – Рука Джейми соскользнула с моего плеча, и он выпрямился во весь рост. – Я пришел еще и за мальчиком по имени Айен и без него не уйду.

На лбу Измаила между бровями пролегли три вертикальные полоски.

– Хм, – снова сказал он. – Ваша забыть этот мальчик, он ушел.

– Куда? – резко спросил Джейми.

Склонив набок узкую голову, Измаил внимательно оглядел Джейми от макушки до пят.

– Ушел вместе с Причудницей, мон, – прозвучал ответ. – А куда она идти, твоя не ходить. Мальчик ушел, мон, – повторил Измаил решительно. – И ты уходить, ты умный человек.

Он умолк, прислушиваясь. Где-то вдали забил барабан, так далеко, что его звук казался просто колебанием ночного воздуха.

– Остальные скоро быть здесь, – предостерег Измаил. – Моя для тебя не опасен, мон, но не они.

– Кто они, остальные? – спросила я.

Ужас, вызванный неожиданным контактом с лоа, ослабевал, и ко мне уже вернулась способность говорить, хотя темные заросли тростника за спиной до сих пор порождали ощущение леденящего страха.

– Мароны, я полагаю, – ответил Джейми и вопросительно взглянул на Измаила. – Ты ведь с ними, да?

Жрец подтвердил это церемонным кивком.

– Да, правда. Ты слышать слова Боуасса? Его лоа благословить нас, и мы идем. – Он махнул рукой в сторону хижин и темных холмов за ними. – Барабан созывать их с холмов, тех, кто иметь достаточно сил, чтобы идти.

С этими словами Измаил отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

– Подожди! – окликнул его Джейми. – Скажи нам, куда она отправилась – миссис Абернэти с мальчиком?

Измаил, плечи которого были в крокодильей крови, обернулся.

– В Абандауи, – прозвучал ответ.

– Это где? – нетерпеливо спросил Джейми, но тут на его запястье легла моя рука.

– Я знаю, где это.

При этих словах глаза Измаила удивленно расширились.

– Во всяком случае, знаю, что это на Эспаньоле. Мне рассказал Лоренц. Джейли как раз этого и хотела от него – чтобы он выяснил, где это.

– Ну а что это вообще такое? Городок, поселок, плантация? Как его найти?

Я почувствовала, как его рука напряглась под моей, дрожа от нетерпения.

– Это пещера, – ответила я, неожиданно задрожав, хотя от костра еще тянуло жаром. – Древняя пещера.

– Абандауи – волшебное место, – прозвучал голос Измаила, глубокий и приглушенный, словно он боялся громко произносить магическое название. Его тяжелый, заново оценивающий взгляд остановился на мне. – Клотильда говорить, Причудница брала тебя наверх, в комната над лестница. Может быть, ты знать, что она там делать?

– Немного.

Во рту у меня пересохло при воспоминании о руках Джейли, мягких, пухлых и белых, возлежащих на узорах из самоцветов. В голове пронеслось все, что она говорила о крови.

И тут, будто уловив эхо моих мыслей, Измаил сделал шаг ко мне.

– Я спрашивать тебя, женщина, у тебя продолжать отходить крови?

Джейми дернулся, но мне удалось его удержать.

– Да, – ответила я. – А в чем дело? Какое это имеет значение?

Онисегуну определенно было не по себе: его встревоженный взгляд метался между мной и хижинами. Позади него, в темноте, наблюдалось шевеление: множество теней передвигались туда-сюда, приглушенные голоса звучали подобно шороху стеблей сахарного тростника. Похоже, пора было уносить ноги.

– Женские крови убивать волшебство. Твои крови давать тебе женская сила: сила есть, магия нет. Старая женщина, вот кто колдовать. Ведьма, знахарка называют ба: она наводить порчу, она излечивать.

Он бросил на меня долгий оценивающий взгляд и покачал головой.

– Ты предаваться колдовству, как делать Причудница. Колдовство убивать ее, но убивать тебя тоже.

Жестом он указал на опустевшую скамью.

– Ты слышать речь Боуасса? Он сказал, в три дня Причудница умирать. Она забрать мальчик, он умирать тоже. Если ты, мон, пойти за ними, ты тоже умирать, точно.

Воззрившись на Джейми, он вытянул перед собой руки, скрестив запястья, словно они были связаны.

– Я говорить тебе, амики, – произнес он и, сделав руками движение, будто разрывает невидимые путы, уронил их по сторонам, резко развернулся и удалился во тьму, туда, где все громче звучало шарканье ног, мешавшееся со звуками, наводившими на мысль о перемещении каких-то тяжелых предметов.

– Святой Михаил, защити нас, – пробормотал Джейми и запустил пятерню в волосы, встопорщив поблескивающие в дрожащем свете пряди.

Костер, оставленный без присмотра, догорал очень быстро.

– Ты можешь найти это место, англичаночка? То, куда Джейлис отправилась с Айеном?

– Мне известно лишь, что это где-то высоко в горах Эспаньолы и там протекает поток.

– Тогда мы должны прихватить Штерна, – решительно заявил он. – Пошли, парни ждут нас у реки с лодкой.

Я повернулась и последовала за ним, но у кромки зарослей тростника задержалась и оглянулась.

– Джейми! Смотри!

Позади светились последние угольки ритуального костра, вырисовывались темные очертания хижин, а на фоне склона холма светлым пятном выделялся массив Роуз-холла. Но еще дальше, над гребнем холма, появилось едва приметное красное зарево.

– Горит плантация Хоува, – сказал Джейми со странным спокойствием и указал налево, где за отрогом горы тоже светилось оранжевое пятнышко, казавшееся с такого расстояния совсем крохотным. – А это, как я понимаю, подожгли усадьбу «Двенадцать деревьев».

Приглушенный бой барабанов разносился вниз и вверх по реке. Что там сказал Измаил? «Барабаны призовут их с холмов, тех, кто достаточно силен, чтобы идти»?

Из хижин стали появляться рабы. Женщины несли младенцев и какие-то узлы, за их спинами звякала кухонная утварь, головы у всех были обернуты белыми тюрбанами. Такой же тюрбан красовался на голове Маргарет Кэмпбелл, которую бережно вела под руку молодая женщина.

Увидев ее, Джейми выступил вперед.

– Мисс Кэмпбелл! – крикнул он. – Маргарет!

Маргарет и ее спутница остановились. Молодая женщина порывалась встать между той, кого вверили ее попечению, и Джейми, но он поднял руки, показывая, что не намерен причинять никому вреда, и она неохотно отступила.

– Маргарет, – позвал он. – Маргарет, ты меня узнаешь?

Она смотрела на него пустыми глазами.

Медленно, чтобы не напугать ее, Джейми поднял руки и осторожно взял ее лицо в ладони.

– Маргарет, послушай меня! Ты узнаешь меня, Маргарет?

Она моргнула раз, другой, а потом ее гладкое круглое лицо оттаяло и вернулось к жизни. Но не так, как это было недавно, при одержимости лоа, а медленно. На нем неуверенно проступали признаки смущения и испуга.

– Да, Джейми, узнаю, – проговорила она наконец, и теперь это был звонкий, чистый голос молодой девушки.

Губы ее изогнулись, в глазах прибавилось живого блеска. Джейми продолжал держать ее лицо в ладони.

– Давно мы не виделись, Джейми, – сказала Маргарет, заглядывая ему в глаза. – Есть ли какие новости об Эване? С ним все хорошо?

Несколько мгновений он стоял неподвижно, лицо превратилось в маску, скрывавшую сильные переживания.

– Да, у него все хорошо, – прошептал наконец Джейми. – Очень хорошо. Он велел мне кое-что передать, когда мы увидимся. Вот это.

Джейми наклонился и нежно поцеловал ее.

Некоторые женщины остановились, молча наблюдая за происходящим, а после поцелуя принялись переговариваться и беспокойно переглядываться. Как только Джейми отпустил Маргарет Кэмпбелл и отступил назад, они сомкнулись вокруг нее настороженным, защитным кольцом, стараясь оттеснить его еще дальше.

Маргарет, казалось, не замечала этого; ее глаза по-прежнему были обращены к Джейми, на губах играла легкая улыбка.

– Спасибо, Джейми, – промолвила она, когда спутница взяла ее за руку, побуждая уйти. – Пусть Эван знает: скоро я буду с ним.

Затем женщины в белых тюрбанах удалились и, словно призраки, растворились во тьме.

Джейми рванулся было следом, но я удержала его за руку.

– Пускай она идет, – шепнула я, вспомнив о том, кто лежал на полу в салоне плантаторского дома. – Джейми, пусть она идет. Ты не можешь остановить ее, с ними ей лучше.

На миг он закрыл глаза, потом кивнул.

– Да, наверное, ты права.

Уже повернувшись, чтобы идти, Джейми вдруг остановился, и я тоже обернулась посмотреть, что привлекло его внимание.

В окнах Роуз-холла, и верхних, и нижних, замелькали огни факелов, а потом, прямо у нас на глазах, в окошке тайной мастерской на втором этаже появилось зловещее красное свечение.

– Давно пора убираться отсюда, – заявил Джейми и потянул меня за руку.

Мы поспешили к зарослям и, уже ныряя в высокий тростник, почувствовали, как воздух вдруг загустел, наполнившись запахом жженого сахара.