I

Последующие четыре дня походили на корриду, причем столь увлекательную и захватывающую, что весь город Орчид, обычно такой невозмутимый, был потрясен до самых основ.

Информация получила огласку: все узнали, что выкуп в пятьсот тысяч долларов был передан банде похитителей, но та не выпустила жертву из когтей. Как и следовало ожидать, весь регион, от Сан—Франциско на севере и до Лос—Анджелеса на юге, был встревожен.

В первые часы Брандон творил, что хотел, вволю наслаждаясь властью. Он предпринял широкий розыск, но не успел размахнуться, как из Сан—Франциско явились несколько проворных федеральных агентов и отняли у него это дело.

Государственная полиция, части регулярной армии, авиация, телевидение и радио — вое оказалось вовлеченным в игру.

Кермэн и я немало часов проторчали в полиции, где нас подвергали всяческим допросам и контрдопросам под руководством побагровевшего от ярости Брандона, сопровождавшего свои вопросы увесистыми ударами кулака по столу. Несколько позже двое агентов федерального бюро расследований с кроткими физиономиями разрывали нас на куски, разнимали на части, выспрашивали с инквизиторским видом, а затем все эти кусочки соединяли вместе, как попало.

С нами были грубы, нам угрожали, нас осыпали бранью. Размахивали кулаками перед нашими носами. Шеи надувались, лица багровели, и рты их источали слюну. И все это для того, чтобы выжать из нас еще сведения. Но увы, нам нечего было больше рассказать.

Я не мог пройти по улице и двух шагов, чтобы не столкнуться с фотокорреспондентами. Кермэн — “человек, видевший, как взлетел выкуп”, — подвергался атакам от зари и до заката: к нему цеплялись всевозможные охотники за автографами, любители сувениров; с одичавшими глазами они вымаливали у него хоть что–нибудь: пилочку для ногтей, прядь волос или там лоскут от его костюма. Естественно, если он набирался смелости покидать агентство.

Огромные решетчатые ворота “Оушн энда” были на запоре, телефоны отключены. Дом погрузился в кладбищенскую тишину. Прошел слух, что пораженная отчаянием Серена не на шутку больна.

Весь день в небе гудели самолеты, неся наблюдение за дюнами и холмами в окрестностях города. По улицам курсировали патрули. Полицейские вели расследование чуть не в каждом дворе, задерживая подозрительных для допроса. В Корал Гэйблс, восточной части города, была проведена широкомасштабная операция полиции по проверке алиби различных сомнительных элементов.

В общем, велась грандиозная деятельность, но, не взирая на усилия федеральных агентов, муниципальной полиции, государственной полиции, армии и сотен добровольных сыщиков, ни сам Ли Дедрик, ни его похитители обнаружены не были.

На пятый день Серена прервала свое мучительное заточение и приняла участие в охоте. Местная печать и радио сообщили, что она учредила награду: двадцать пять тысяч долларов тому, кто предоставит сведения, которые помогут арестовать похитителей, и тысячу долларов за любую информацию, имеющую отношение к этому похищению.

И как результат, чуть ли не каждый житель Орчид Сити — разве что исключая слишком богатых, — стал доморощенным детективом, а город — адом.

Пришел шестой вечер с момента вручения выкупа, и я решил укрыться в моем маленьком тихом бунгало, до чертиков довольный тем, что я наконец–то вырвался из тисков этой воющей корриды. Я хотел запереться на все замки и пораньше лечь спать.

Мое бунгало, выстроенное на дюнах, обращено фасадом к морю, и до ближайшего другого дома расстояние не меньше километра. При доме есть небольшой сад, правда, поросший бурьяном, хотя Тони, мой единственный работник по дому, получает жалование и за то, чтобы сад был ухоженным. Имеется тут и веранда с уже выцветшими ставнями, гостиная, две спальни, ванная комната и кухня величиной с телефонную будку.

И все же я люблю этот утолок за его уединенность и тишину. Не слышно воплей соседского радио, можно петь, сидя в ванной, не опасаясь, что кто–нибудь запустит камнем в окно. Однако, уединенность моего бунгало может и поощрить типчиков, вынашивающих по отношению ко мне черные планы: ведь призывы о помощи будут тщетны.

Я было вставил ключ в замочную скважину, как вдруг услышал за собой крадущиеся шаги. Вообще–то, нервы у меня, как канаты, но треволнения последних пяти суток сказались. Я, затаив дыхание, резко оборачиваюсь: прямо передо мной расплывчатый силуэт.

Сжимаю правую руку в кулак, заношу ее для удара, но тут же останавливаюсь, поскольку моим ночным визитером оказалась женщина. С жадностью насыщаю легкие теплым ночным воздухом и спрашиваю голосом, которому стараюсь придать твердость:

— Вы хотели меня испугать, и потому подкрались вот так по–волчьи?

— Вы Мэллой?

Пытаюсь разглядеть черты лица маленькой стройной визитерши, но на веранде слишком темно. Впрочем, даже то, что я смог рассмотреть, меня вполне устраивает.

— Да. А кто вы?

— Мне надо с вами поговорить. Может быть, войдем? Так, наверное, будет лучше…

Сопровождаю свою гостью в гостиную, думая с сожалением о твердости ее голоса, подобной ореховой скорлупе. Мы топчемся в темноте, в опасной близости друг от друга, пока я пытаюсь нащупать выключатель. Наконец, я его нахожу, вспыхивает свет, и я встречаю взглядом два больших глаза, смотрящих на меня в упор. По всему видать, что они могли бы ответить на множество вопросов.

Девушке года двадцать четыре–двадцать пять. Она привлекательна. Ее блестящие густые волосы разделены пробором, лицо довольно милое, могло показаться лаже банальным, если бы не необычная бледность и не вяжущаяся с возрастом суровость выражения. Ее губы подкрашены ярко–красной помадой, подчеркивающей опущенные уголки губ, а глаза ее, с легкой поволокой, как–то приманивают. На ней шелковая кофточка цвета пожухлой зелени и брюки в обтяжку. А фигура ее по праву могла бы украшать рекламные щиты.

— Привет, — сказал я, продолжая ее разглядывать. — Именно я вам нужен?

— Да, если вы действительно Мэллой, — ответила она, подойдя к камину. Затем она обернулась, не вынимая рук из карманов, и заглянула мне в глаза. — Мне поручил отыскать вас Ник Перелли.

— Вот и отлично, — сказал я, все еще смотря ей в глаза и пытаясь угадать, с кем имею дело. — Как он поживает? Он часто употреблял в последнее время свой мешок с песком?

— Нет. У него неприятности, — сообщила девушка. Она вытащила из кармана смятый пакет “Лаки Страйк”, чиркнула спичкой о ноготь большого пальца и закурила. — Его арестовали за похищение Дедрика.

Воцарилось молчание, слышно было только тиканье настенных часов да раздражающее гудение холодильника на кухне.

Девушка, неотрывно следя за мной, слегка склонила к плечу голову, чтобы дым от сигареты не попал ей в глаза.

— Перелли? — переспросил я безразличным тоном.

Она утвердительно кивнула.

— Он уверяет, — продолжала она, — что вы толковый человек. Так вот! Надо, чтобы вы помогли ему найти выход из тупика. Не следует терять времени, если мы хотим его оттуда вызволить.

— Когда его арестовали?

— Час тому назад. — Она глянула через плечо на настенные часы. — Или точнее — час пять минут.

— Федеральная полиция?

Она пожала плечами.

— Его пришел арестовать хорошо одетый холеный толстяк. С ним были также две мерзкие рожи — сыщики, а еще двое поджидали у автомобиля.

— Уж не сам ли Брандон это был!? Низенький, коренастый, седовласый…

— Да, похоже на описание. А кто это такой?

— Начальник полиции.

Она затянулась и, нахмурив брови, принялась разглядывать свои ногти.

— Я и не знала, что начальнику полиции самому надо утруждаться для ареста кого бы то ни было.

— Подобное с ними случается, когда им приходится столкнуться с солидными деньгами и хорошей шумихой. К тому же Брандон обрадовался случаю утереть нос своим федеральным коллегам, перебежав им дорогу.

— Видимо, это ему удалось! — Она отошла от камина и опустилась на диван. — Ник уверил меня, что вы можете спасти его. Это так?

— Я пока не знаю. Я перед ним в долгу, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы его выручить. Что ему надо?

— Он мне ничего конкретно не сказал. Он был тогда сильно потрясен. Я впервые видела его таким. Когда они его уводили, он велел мне разыскать вас.

Открываю стенной шкаф, достаю бутылку шотландского виски и два бокала и выставляю на стол. Затем иду к холодильнику за графином с водой.

— Итак, приступим, — говорю я наконец. — Это облегчит нашу работу. Вам с водой или чистое виски?

— Для толкового парня вы не больно умны. Неужели вы не понимаете, что Нику грозит опасность, и не время сейчас смаковать виски.

Я плеснул в свой бокал и устроился поудобнее в кресле.

— Прежде всего, вы ведь ничего не знаете, да к тому же тем, что вы суетитесь, никак ему не поможете

Она резко поднялась, сделала несколько шагов, затем крутанулась на своих каблуках и опустилась на диван. Стиснув кулак, она ударила по ладони левой руки.

Я спросил:

— И все же, кто вы такая?

— Я Мира Тореска, подруга Ника.

— Очень приятно. Сейчас подумаем, что мы сможем предпринять. В общем, расскажите обо всем подробно, но без лишних эмоций.

— Я пришла одновременно с сыщиками, — поспешно приступила она к рассказу. — Мы с Ником хотели пойти в кино. Оказалось, что он еще не собрался. Я позвонила ему снизу, и он попросил меня подняться и подождать, пока он оденется. Ну я и пошла. В лифте я увидела каких–то парней и почему–то сразу поняла, что это сыщики. На четвертом мы все вместе вышли. Они завернули за угол коридора, я шла за ними. Они остановились перед дверью Ника. У двоих оказались в руках револьверы. Я за ними следила, а они меня не видели. Толстяк постучал. Ник открыл сразу, думая, очевидно, что это я. Они набросились на него, и он мгновенно оказался в наручниках, раньше, чем смог понять, что здесь происходит. Затем они стали обшаривать квартиру. Дверь в коридор была полуоткрыта. Я могла наблюдать за тем, что творится внутри. Ник стоял у стены и смотрел, как они переворачивают все вверх дном. Потом вдруг глянул в мою сторону и сделал мне знак уходить. Но я не послушалась и осталась за дверью. Они вытащили револьвер из–за диванной подушки. Брандон ликовал. Он сказал, что этим оружием был убит шофер Дедрика. Тут уже Ник испугался. Мы с Ником профессиональные игроки и научились понимать по губам. Это может пригодиться в некоторых сложных обстоятельствах. Вот так он и приказал мне разыскать вас. Сыщики орали благим матом, когда я уходила.

— Откуда Брандон узнал, что револьвер принадлежит именно убийце шофера?

Она покачала головой:

— Понятия не имею.

— И что потом?

— Я спустилась вниз и подождала у дома. Где–то через полчаса они вышли вместе с Ником. Он едва передвигал ноги, а лицо и одежда его были в крови…

Она поднялась и загасила в пепельнице сигарету.

— Они увезли его на полицейской машине. Ну а затем я пришла к вам.

Какое–то мгновение я сидел неподвижно, пристально глядя на нее. Затем спросил.

— Вы что–нибудь слыхали о похищении?

Ее темные глаза выдержали мой взгляд.

— Только то, о чем сообщили газеты.

— И все?

— Да.

— А Ник?

— И он не более меня. Ни за что в жизни он не ввязался бы в такую историю. Мы, возможно, и не всегда играем честно, но и все — больше нас нечем попрекнуть.

— Ник раньше попадал в такие переделки?

Ее глаза стали жесткими.

— Да, один или два раза.

— Он на примете у полиции?

— Возможно. Он оттрубил два года в Сан—Франциско и всего лишь четыре месяца, как вышел на свободу.

— А до того?

— Вы не находите свое любопытство чрезмерным?

— Мне надо знать обо всем, что может содержать его досье. Необходимо.

— За последние восемь лет он был осужден на шесть месяцев, затем на год и на два года.

— За жульничество в карточной игре?

Она утвердительно кивнула головой.

— А у него никогда не случались неприятности из–за мешка с песком?!

— Нет. Во всяком случае, на это никто не жаловался.

— А в отношении похищения, вы на все сто ручаетесь за свои слова? Не мог ли он каким–то образом участвовать в нем, не обмолвившись вам?

— Боже упаси! Ни за что! Эта работа не по нем. Вы мне не хотите верить?

Я поверил ей:

— Ладно, — сказал я. — Поглядим, что тут можно сделать.

Я снял телефонную трубку и набрал номер. Тотчас отозвался вежливый голос:

— Квартира мистера Франкона.

— Мистер Франкон у себя? Это Вик Мэллой…

— Да, сэр, сейчас передам трубку.

Спустя секунду я услышал Франкона:

— Алло, Вик, чем могу быть полезен?

— Час тому Брандон, в сопровождении двух сыщиков провел вылазку в одном из домов на авеню Джефферсон и арестовал некоего Перелли. Они учинили обыск и обнаружили револьвер, принадлежавший, если верить Брандону, убийце шофера Ли Дедрика. В общем, они арестовали Перелли по обвинению в организации похищения. Я просил бы вас, Джастин, принять на себя его защиту. Какой гонорар вы сочтете необходимым назначить, таким он и будет. Я прошу вас отправиться в полицию и изучить его дело. Они намерены его погубить и тут нельзя остаться в стороне. Ну так что, возьметесь, Джастин?

— Он принимал участие в похищении?

— Не знаю. Но его подруга, находящаяся в курсе всех его дел, уверяет, что нет. У меня сложилось впечатление, что все это подстроено. Каким образом Брандон, едва глянув на револьвер, смог определить, что это орудие преступления. Не исключено, что он притащил его с собой и подбросил или же попросту болтает наугад, хотя это же глупо!

— Ну это уж вы слишком! — Франкон был шокирован.

— Это частная беседа, мой давний друг. Вы ведь отдаете себе отчет, какой мощный козырь окажется в руках Брандона, если он сам решит задачу и натянет нос федеральным агентам! Тут уж его не остановить.

— Но все же расскажите мне, кто такой этот Перелли?

— Это карточный шулер–профессионал, на него имеется в полиции досье.

— Это осложняет дело. А почему вы им занимаетесь?

— Он однажды выручил меня в очень стесненных обстоятельствах. Если вы согласитесь его защищать, го этим окажете мне большую услугу, Джастин. Я прошу вас отправиться туда и не дать свершиться полицейскому произволу.

На другом конце провода воцарилось длительное молчание. Франкон, по–видимому, обдумывал ситуацию. Я решил предоставить ему такую возможность. Наконец, он сказал:

— Я не вполне уверен, что эта работа по мне. У Брандона, по всей вероятности, имеются в запасе более весомые аргументы, чем этот револьвер.

— Вполне возможно, но суть не в том. Вы не позволите ему навесить на парня убийство только лишь потому, что некогда он находился под судом.

— Естественно, нет. Ладно, Вик, договорились: я сейчас туда направляюсь. Но должен вас предупредить, если я сочту его причастным к похищению, то немедленно выхожу из игры. Эта история наделала слишком уж мною шума, и мне бы не хотелось оказаться на стороне проигрывающих.

— У меня отчетливое ощущение, что Перелли — жертва чьей–то злой шутки. И не поддавайтесь на уговоры… Со своей стороны, я тоже не оставлю своим вниманием это дело, Джастин.

— Ну хорошо. Посмотрю, что я тут могу сделать. Словом, жду вас завтра утром у себя.

— Я позвоню еще сегодня вечером, — и повесил трубку, не дав ему, на всякий случай, возразить.

Мира очень внимательно следила все это время за мной.

— Кто это?

— Джастин Франкон. Адвокат в суде присяжных — самый, пожалуй, умный среди коллег на всем побережье Тихого океана. Если он поверит, что Перелли обвиняют незаконно, он не успокоится, пока тот не окажется на свободе.

— Так он идет в полицию?

— Конечно! И Брандону тут несдобровать!

Она подкурила сигарету. Руки у нее дрожали.

— Ник поступил мудро, направив меня к вам.

Я скромно посчитал это комплиментом, допил виски, встал и поинтересовался:

— Где я могу вас найти?

— Авеню Монте—Верде, 245. Небольшой зеленый домик — поднимайтесь наверх, а затем — влево. Я живу там одна.

Пока я записывал адрес, она задала, в свою очередь, вопрос:

— Очевидно, потребуются значительные расходы?

— Я дал Перелли слово, что буду рад ответить услугой за услугу, как только это потребуется. Я — хозяин своего слова.

— Спасибо.

— И давайте больше к этому вопросу не возвращаться. Если бы не его помощь, мне бы выпустили кишки в полном смысле этою слова. Теперь я направляюсь в полицию. Ничего мало–мальски существенного я не смогу предпринять, пока не буду знать в точности все имеющиеся против него доказательства. Может быть, если очень повезет, мне удастся его повидать.

— Вы полагаете, вам разрешат это?

— Тут никаких гарантий дать не могу. Но один офицер из уголовной полиции — мой друг. Если он окажется в настроении…

На какую–то долю секунды глаза ее сделались мягче, а подбородок, испачканный в помаде, мелко задрожал.

— Поцелуйте его за меня, — только и сказала.

II

Весть об аресте Перелли уже облетела город, что мне стало ясно лишь только я очутился в районе Принцесс–стриг и Сентр Авеню.

Приблизиться машиной ближе, чем на полкилометра до здания полиции, просто немыслимо. Пытаюсь все же прорваться, но какой–то нервный шпик, багровея лицом, настаивает, чтобы я повернул назад, к Сентр Авеню. Еще трое сыщиков заняты остальными машинами, проскользнувшими в запретную зону.

Замечаю бурлящую толпу, запрудившую тротуары, и разворачиваюсь — на шоссе Принцесс–стрит, а затем добираюсь до Орчид Бульвар.

Оставляю здесь машину и возвращаюсь на прежнее место. Толпа перед зданием полиции разрастается буквально на глазах. Полицейские, с которых пот катит градом, громко ругаются и тщетно пытаются оттеснить людей. Они ведь пришли поглазеть на спектакль и сукиным детям полицейским им не помешать.

Солидная группа полицейских, с тщанием подобранных Брандоном, с дубинками наголо охраняет вход. Не вижу малейшего шанса проникнуть вовнутрь.

Поработав локтями, заскакиваю в аптеку. Там никого из посетителей, один лишь ночной служащий в белой блузе, который стоя у двери с завистью наблюдает за толпой.

— Мне надо позвонить, — говорю ему. Он с большой неохотой покидает свой пост.

— Вот это сенсация! — воскликнул он, облизнув губы. — Говорят, Брандон схватил похитителя. Как вы думаете, это тот, что заграбастал уйму денег? Ей–богу, я бы не прочь оказаться на его месте. Я‑то уж придумал, как бы их получше использовать!

В ответ из меня вырвались какие–то нечленораздельные звуки, и я поспешно заперся в кабине.

Я попросил дежурного по коммутатору соединить меня с полицией.

— Это просто невозможно, — сказала телефонистка. — Все линии заняты. Вот уже двадцать минут, как я безуспешно пытаюсь перехватить хоть одну. А что, собственно, творится?

— Кому–то из полицейских стукнуло в голову надраить до блеска все свои пуговицы, а прочие в ответ на это забастовали! — мрачно пошутил я прежде чем повесить трубку.

Выхожу из кабины. В магазине свежо и покойно. Продавец вскарабкался на табурет, чтобы лучше видеть то, что происходит. Толпа уже запрудила улицу и близка к тому, чтобы выдавливать собой витрины. Похоже, выбраться отсюда мне будет не так уж легко.

— Прибыли федеральные агенты, — комментирует взволнованно аптекарь. — На этот раз они свое получили! Этот парень, Брандон, — большой хитрец! Лучший начальник полиции из всех, которые тут были.

После того, как я предпринял безуспешные попытки пробиться сквозь сплошную стену из спин, уже чисто риторически поинтересовался:

— Что надо делать, чтобы выбраться отсюда?

— А зачем вам это? Становитесь на табуретку. Тогда вам будет лучше видно.

— То есть что лучше видно?

Он окинул меня взглядом с ног до головы, удивленно нахмурив брови:

— Возможно, что они переведут его куда–то. А то вдруг сюда заявится эта Дедрик, взглянуть на его рожу. Все может быть. Как жаль, что моей девчонки здесь нет. Вот была бы ей потеха!

— У вас тут есть черный ход?

— Можете выйти через эту дверь. Она ведет на Орчид Бульвар.

— Спасибо.

Я толкнул двери, и в тот же миг толпа начала выливаться на Орчид Бульвар. Жуткий звон бьющегося стекла ясно показал, что витрина не выдержала сильного напора.

Я не стал задерживаться для выяснения размеров причиненного ущерба, а удалился этаким коридором меж домами, что начинался как раз за магазином, и вскоре очутился на довольно мрачной улочке, ведущей к бульвару.

Миффлин обитает в небольшом домике на Уэст—Вуд Авеню. Кроме него там еще живут его жена и двое детей, собака из породы “боксер”, две белые кошки и снегирь. Едва он оказывается за порогом здания полиции, стремглав летит домой и даже, говаривают злые языки, он свою супругу боится значительно больше, чем даже Брандона.

Потому я и решил ждать его возле дома. Когда заканчивается его рабочий день, я не в курсе, но, учитывая кавардак, творящийся ныне в полиции, рассчитывал задержаться тут надолго.

Итак, я расположился в своей машине и закурил. Светилось только одно зашторенное окно в бельэтаже, и порой там мелькал женский силуэт.

Без чего–то одиннадцать свет в этом окне погас, но появился в комнате этажом выше, а спустя минуту весь дом погрузился в темноту.

Закрыв глаза, я пытался раздумывать о Перелли, но мне не очень хотелось строить теории на песке. Прежде необходимо познакомиться с фактами. Франкон, несомненно, прав, предполагая, что, кроме револьвера, по–видимому, Брандон располагает и иными уликами. Что до меня, то я почти убежден, что какой–нибудь кандидат на вознаграждение уведомил по секрету полицию. Стремление отхватить такую кучу денег может любого прохвоста вдохновить на досужие измышления.

Какая–то машина с натужным ревом двигалась в эту сторону. А через минуту меня ослепил свет фар, гул мотора прекратился.

Во мне проснулась надежда. И в самом деле, это был Миффлин. Он наклонился к дверце моей машины, лицо у него насупленное.

— Уберите эту груду металлолома с дороги, — сказал он, — и можете отправить ее в море. Вы же не даете мне попасть в собственный дом.

— Привет, Тим, — говорю я, выходя из “бьюика”.

Он смерил меня взглядом:

— Что вы здесь делаете?

Открыв дверцу его машины, я сел рядом с Миффлином.

— Скучаю в одиночестве. Мне подумалось, что ваше общество скрасит его.

— Подите прочь! На сегодня с меня и так довольно! Я хочу спать.

— Потерпите, Миффлин, только одну минуту. Почему Брандон слопал Перелли?

— Ага, уже и вы в курсе дела? — пробурчал Миффлин. — Вам стоит дожидаться утра, чтобы прочитать свежие газеты, а не донимать меня расспросами. У меня сегодня был веселенький вечер. Люди совсем потеряли голову.

— Это–то я знаю. Видел. Но, видите ли, Тим, так уж вышло, что Перелли — мой приятель. Он и не думал похищать Дедрика. Такой бизнес его не прельщает.

Миффлин сказал брюзжа:

— Дайте сигарету. Моя пачка пуста.

Я протянул ему сигарету и щелкнул зажигалкой.

— Вы подозреваете, что он действительно похититель?

— Я ничего не знаю наверняка. Это возможно, хотя и мало вероятно. Сознайтесь, это вы подослали Франкона?

— Естественно! Он дошел до него?

— Не родилось еще такого храбреца, который сумел бы его остановить, раз уж он решил куда–либо проникнуть. Разумеется, он его видел. И полагаю, даже спас ему, этому Перелли, жизнь. Его намеревались основательно “поразмять”!

— Видимо, кто–то по своей охоте навел на него полицию?

Миффлин согласно кивнул:

— Конечно. Вот поэтому я и не испытываю никакого доверия к этой информации. Позвонили и потребовали Брандона — непременно лично его. Говоривший даже не захотел назвать свое имя, похоже, что ему наплевать на вознаграждение. Это мне показалось и вовсе несуразным. Только сумасшедший может отказаться от получения такой суммы. Следовательно, он чего–то опасался, маскируя свою особу. Да, так вот он рекомендовал Брандону немедленно отправиться к Перелли, он же сказал ему, что оружие, которым совершено преступление, находится за диванной подушкой, а также об иных вещах, которые могут оказаться в квартире. В сущности, все необходимое для предъявления обвинения Перелли. Брандон попытался выяснить, с кем он говорит, но его собеседник рассердился и повесил трубку. Мы сумели отыскать телефон, с которого звонили. Это телефон–автомат в квартале Корал Гэйблс. Больше ничего установить не удалось.

— Похоже, этот человек ненавидит Перелли.

— Либо так, либо же это один из подструсивших похитителей. Не знаю. Во всяком случае Брандон сам отправился по указанному адресу. И как вы думаете, что он там обнаружил?

— Револьвер?

— Совершенно верно. Но, кроме того, он нашел еще и три пакета из промасленной ткани на сто тысяч двадцатидолларових банкнотов и рыболовную удочку, несомненно ту самую, которой выуживали пакеты с крыши.

Я присвистнул:

— И где же все это находилось?

— Деньги хранились в чемоданчике, а тот — в глубине шкафа. Упаковки из промасленной ткани были закинуты под нижний ящик шкафа же. А удочка лежала себе под кроватью.

— Надо быть полным идиотом, чтобы держать явные улики в собственной квартире! Неужели Брандон хотя бы даже не усомнился, что все это подстроено?

— Послушайте, единственное, чего Брандон действительно желает, так это чтобы федеральные агенты поскорее оставили наш город в покое. А тут еще у Перелли весьма неблагонадежное досье. Все один к одному. Даже если бы у Брандона и были сомнения, то, хоть с головы на ноги переверни это дело, ему иных концов не найти.

— У Перелли есть алиби? Где он был во время похищения?

— Его алиби тоже с душком. Он утверждает, что играл в карты с Джо Бетилльо, заняв отдельный кабинет в баре “Дельмонико”. Мы допросили Джо. Он заявил, что играл с Перелли до половины десятого вечера. А почему он с такой точностью помнит время, так это потому, что Перелли выиграл и прекратил игру, мотивируя тем, что у него назначено свидание. Джо был весьма недоволен, поскольку надеялся хоть немного отыграться. Перелли же, напротив, утверждает, что они продолжали игру до половины одиннадцатого. Преступление же, как вам известно, совершено в десять минут одиннадцатого.

— Кто–нибудь видел Перелли, когда он выходил из бара?

Миффлин покачал головой:

— Он воспользовался служебным входом.

— Вообще–то, свидетельства такого прохвоста, как Бетилльо, мне представляются не слишком заслуживающими доверия.

— Однако Брандон ему поверил. Он готов поверить во что угодно, лишь бы это помогло ему избавиться от коллег из федеральной. Более всего, Вик, меня смущают в данной истории деньги. Уж слишком все смахивало бы здесь на подлый трюк, если бы не они. Мало кто рискнет пустить по ветру сто тысяч долларовых бумажек лишь для того, Чтобы скомпрометировать кого бы то ни было. Хотя тут и несколько тысяч сделали бы свое дело…

— Поэтому–то финт и кажется подозрительным. Если по большому счету, то у похитителя осталось всего каких–то четыреста тысяч монет на леденцы! Подбросив сто тысяч в квартиру Перелли, он нанес ему мастерский удар. Доказательство тому именно наши сомнения.

— И все же деньги, пущенные на ветер! У меня в голове не укладывается, чтобы преступники пошли на такой шаг.

— Только потому, что вы труженик, Тим, и зарабатываете себе на жизнь своим потом. В Орчид Сити сыщется немало ребят, которые, и глазом не моргнув, выложат сто тысяч.

— Да, но присяжные тоже не больно много зарабатывают. Им в это, боюсь, никогда не поверить.

Я выбросил окурок и пожал плечами. Конечно, он прав.

— Как он себя чувствует, Тим?

— Перелли? Вообще–то держится он неплохо. Им так и не удалось заставить его говорить, хотя с ним, естественно, не цацкались. Думаю, что он бы все–таки заговорил, не объявись там Франкон. Мак Гроу и Хартселл, эти два подонка, давно уже действуют мне на нервы. Самое большое наслаждение для них — это измываться над человеком, когда он в наручниках.

— Что да то да! Однажды и мне привелось испытать… Как вы думаете, есть у меня шанс повидать его?

— По–моему, ни малейшего. Брандон считает его своим персональным узником. Даже агентам федеральной пришлось здорово нажимать, чтобы заполучить его для допроса.

Прикуриваю новую сигарету и протягиваю пачку Миффлину.

— Не похоже, чтобы он действительно был виновен, Тим.

— Увы, вы останетесь единственным, кто так думает, когда дело подойдет к суду. Впрочем, в этом вы сможете убедиться не далее чем завтра, пролистав газеты. Журналисты уже вынесли свой приговор Следовательно, нет иного пути к его спасению, как найти всамделишного похитителя.

— Ну что ж, эту кашу придется мне расхлебывать. Каковы планы у Брандона?

— У него их попросту нет. Для него следствие закончено. Он тормознулся на Перелли, располагая множеством улик. Дело, как говорится, в шляпе!

Я открыл дверцу и вышел из машины.

— Ну тогда у меня развязаны руки — полная свобода действий. Остается лишь закатать рукава — и за дело.

— Желаю успеха, — сказал Миффлин. — Не хотелось бы мне оказаться на вашем месте… С чего вы собираетесь начать? Есть ли хоть какие–то наметки?!

— Не очень густо. Попытаюсь отыскать Мэри Джером. У меня сложилось впечатление, что ей известно несколько больше, чем мы предполагаем.

— Не исключено, хотя есть и поводы для сомнений. Если бы она была соучастницей похищения, то не вернулась бы к месту преступления.

— А вдруг она потеряла в комнате что–либо ее компрометирующее. К тому же, она не ожидала встретить там меня. Может быть, она действительно ничего не знает, но все же я попытаюсь: хоть какая–то вероятность.

— О’кей. Сообщите, если я вам понадоблюсь. Я тоже считаю, что Перелли невиновен, но это только между нами!

— Спасибо, Тим. У меня, надеюсь, вскоре окажется информация для вас. До скорого!

Я влез в “бьюик”, помахал рукой на прощание и двинулся в сторону Сентр Авеню. Вдруг где–то на полдороги замечаю телефонную будку и торможу. Затем набираю номер Джастина Франкона.

Адвокат сам снял трубку.

— Ну и каково же ваше мнение, Джастин?

— Думаю, что касается данного дела, то тут его совесть чиста, — ответил Франкон, чеканя слова. — Но одного моего мнения слишком мало для того, чтобы его извлечь из этой пропасти. Я предприму все, что в моих силах, но пока дела плохие. Все подстроено мастерски. Тот, кто срежиссировал эту мизансцену, добился всего, чего хотел. И в довершение всего — эта пачка денег!.. Не могли бы вы встретиться со мной завтра? Обсосем детали, подумаем, как быть дальше. В десять утра, вас устроит?

— Вполне.

— Но не питайте, Вик, слишком радужные надежды. Грустно об этом говорить, но меня не покидает ощущение, что мы присутствуем на похоронах, обставленных по высшему классу.

— И все же Перелли пока еще дышит, — отрезал я и повесил трубку.

III

Джастин Франкон сидел за своим письменным столом, продев большие пальцы рук в проймы жилетки, зажав погасшую сигару в уголке рта.

Это невысокого роста худощавый мужчина, его тронутое загаром скуластое лицо украшают черные с отливом усы, крупный костистый нос, черные поблескивающие глаза. Он почему–то всегда напоминал мне хорька. Глядя на него, трудно было сказать, что это один из искуснейших адвокатов на всем тихоокеанском побережье, но тем не менее дело обстоит именно так. Он не без основания мог бы похвастать, что ни у кого больше в нашей стране не сыщется среди клиентов столько миллионеров, как у него.

Паула, Кермэн и я уселись вокруг стола и со скуки созерцаем профиль хозяина дома. В просторном кабинете царит благостное молчание, пока мэтр размышляет над положением дел.

Наконец, он передернул плечами и повернулся к нам:

— Ничего нет такого, что могло бы убедить присяжных в непричастности Перелли к убийству Суки и похищению Дедрика. Мне требуются аргументы повесомее. То, чем мы располагаем сейчас, все равно что ничего. Основываясь на материалах обвинения по делу Перелли, суд присяжных признает его виновным, даже не удаляясь на совещание. Посмотрим правде в глаза. Страсти разбушевались. И не следует особенно полагаться на беспристрастность судей. Да и прошлое Перелли никак в его пользу не истолковав. Если вы не предоставите мне неопровержимые доказательства, способные впечатлить даже прокурора, то единственное, что мне удастся сделать для Перелли — так это произнести свою речь с особым пафосом. Но толку от этого не будет никакого. Они предъявят ему обвинение в убийстве Суки, а если к тому времени будет найдено тело Дедрика, то обе смерти припишут, естественно, ему же, и Перелли обречен присесть на электрический стул.

Вскинув брови, он внимательно посмотрел на свою давно погасшую сигару и затем швырнул ее в корзину.

— Попробуем, — продолжал он, — проанализировать аргументы обвинения. В квартире у Перелли найден револьвер. Возможно, приложив все усилия, мне удастся убедить присяжных, что оружие было подброшено злоумышленниками. То же касается и удочки. Но деньги… никто не рискнет поверить, что их подбросили лишь для того, чтобы скомпрометировать Перелли. И вот тут–то все коварство замысла режиссера этой мизансцены. Сто тысяч долларов — ведь колоссальная же сумма. Это–то ни у кого не вызовет возражений?

Я согласился.

— Вот именно! Учитывая это обстоятельство, я далек от мысли, что присяжные заседатели захотят поверить, что эти деньги — лишь способ отвести подозрение от настоящих преступников. Я буду продолжать аргументировать, но если присяжные не получат убедительных доказательств, что деньги подложил кто–то третий, все мои козыри — револьвер, удочка и промасленные пакеты — будут биты. Вы согласны?

— Конечно, но мы–то знаем, что деньги подкинули Перелли. Может, удастся убедить присяжных, что похититель, в первую очередь опасающийся за свою грязную шкуру, охотно пожертвовал бы и четвертью своей добычи.

Франкон покачал головой.

— Сомневаюсь. Это слишком рискованно! Если бы у Перелли имелось достоверное алиби, еще куда ни шло. Но ведь его алиби — пшик. Более того: на револьвере есть отпечатки его пальцев.

— Мне говорили об этом, но я не мог поверить.

— И тем не менее, это так. Я лично видел их.

— Но Перелли не касался револьвера!

— По словам Перелли, Брандон вложил в его руки револьвер, спрашивая, признает ли он это оружие своим. Следовательно, он к нему прикасался, хотя и после обыска.

— Черт побери! Вы же не допустите, чтобы Брандону прошли даром эти дешевые трюки!

— Я располагаю только словами Перелли — против утверждения начальника полиции. Как вы думаете, что перевесит?

Он на минуту умолк, затем продолжил:

— Вот таково положение. Мне необходимы по–настоящему сенсационные факты, чтобы круто изменить ход мыслей суда. Если вы мне их не предоставите, я отказываюсь от выступления. Такова ситуация. Добудьте факты — это ваша задача.

— Я найду их, чего бы это ни стоило, — пообещал я. — А для этого я вижу только один путь: вернуться к истокам дела и перебрать по косточкам все детали, пока не выйдем на след. Мне кажется, в этом деле мы сталкиваемся не с профессиональными похитителями. Возможно, я и ошибаюсь, но уверенность в этом крепнет во мне с каждым днем.

— Я не улавливаю сути, — сказал Франкон, вскидывая брови.

— Я и сам пока еще не понимаю, — ответил я с улыбкой, — но мне кажется, что Франклин Маршланд до чертиков доволен, что может считать Дедрика погибшим. Я приложу все усилия, чтобы выяснить, почему этот факт его так радует. Старик, на первый взгляд, вроде и безобидный, но иногда в его взоре мелькают какие–то огоньки… Свадьба Серены была втайне от него. Почему? Представьте на миг, что это Маршланд вдохновил похитителей. Он мог выяснить, что дочь его вышла замуж за негодяя, интересующегося только ее состоянием. Тогда старик решил избавиться от зятя и организовал что–то вроде лжепохищения. Я вовсе не настаиваю, что именно так все и было, но ведь и это не исключено. Затем можно предположить, что и Мэри Джером некогда играла не последнюю роль в жизни Дедрика. Вы догадываетесь, к чему я клоню? Если это обычное похищение и его участники — настоящие преступники, тогда мы терпим поражение. Но если это семейное дело и все нити к нему находятся в руках Маршланда, шанс не утерян!

Франкон заинтересовался.

— Ваше предположение, Вик, может быть, и не так уж абсурдно. Во всяком случае, тут есть над чем поразмыслить.

— У нас нет выбора. Прежде всего я должен отыскать Мэри Джером. Ее первый след найден в гараже “Акме”. Оттуда я и поведу свой поиск. Если мне удастся выяснить, где она провела время между своим появлением в гараже и визитом в “Оушн энд” в ночь, когда произошло преступление, я смогу узнать много любопытного. Затем я хочу разведать прошлое Суки. Никто этим до сих пор не озаботился. Ну и займемся самим Дедриком. Я хочу отправить завтра же в Париж Джека, поручив ему собрать сведения о прошлом Дедрика

— Линия Мэри Джером мне кажется заслуживающей того, чтобы ею заняться вплотную, — промолвил Франкон, коснувшись своего костлявого носа, — что же касается прошлого Суки, то вряд ли это может представить хоть какой–то интерес.

— И все же следует поинтересоваться и им. Никто не занимался Суки. А ведь найден его труп! Я не могу позволить себе пренебречь этим обстоятельством.

— Все это так, но нельзя попусту терять время. Что вы знаете о врагах Перелли? Тот, кто сыграл с ним эту мрачную шутку, должен его по меньшей мере ненавидеть.

— Да, я тоже так считаю. По–моему, есть один парень, способный на подобную шутку. Это отъявленный хулиган по имени Джефф Бэррэтт, курильщик марихуаны и отпетый негодяй. Он живет прямо напротив квартиры Перелли.

Я поведал Франкону о своем визите к Бэррэтту и о волшебном вмешательстве Перелли.

— Брандон в курсе этого? — с явным интересом спросил Франкон.

— Нет, но даже если бы и знал, это ни на йоту его не поколебало бы. Я проведу расследование в отношении Бэррэтта. Ту удочку ведь довольно сложно спрягать. Кто–то же должен был ее внести в квартиру Перелли. Надеюсь, что я этого кто–то найду, или хотя бы того, кто видел того человека. — Я встал. — Словом, пора приступать к делу. Как только у меня будут какие–нибудь новости, я тут же вас извещу.

— Чем скорее, тем лучше, — подчеркнул Франкон.

В коридоре Кермэн обеспокоенно поинтересовался:

— Что это ты говорил насчет поездки в Париж?

— Я хочу, чтобы ты отправился немедленно. Паула обо всем позаботится. Можешь не стесняться в расходах, но, конечно, в пределах разумного. Ты ведь не прочь съездить в Париж, не правда ли?

Кермэн округлил глаза, пытаясь замаскировать свою радость.

— Я смиряюсь с этим, — сказал он. — Раз так надо для дела.

IV

Миссис Марта Бендикс, глава агентства по трудоустройству Бендикс, соседствующего с нами на этаже, довольно крупная жизнерадостная женщина с короткой стрижкой, чей смех напоминает артиллерийскую канонаду.

Она вышла из своей конторы, как только я ступил за порог своей, и я вспомнил, что мне надо ее кое о чем расспросить.

— Эй, привет, Вик! — заорала она во всю глотку. — Где это ты прячешься? Сто лет уже тебя не видела.

— Хочу потолковать с тобой, Марта. Ты не сможешь уделить мне несколько минут?

Она взглянула на часы, огромные, как колесо телеги, и, убедившись, что временем располагает, открыла двери своей конторы.

— Заходи. Тебе надобно добыть у меня какие–то сведения? Бьюсь об заклад, что это так. У меня назначено свидание, но это может подождать.

Она вошла первой в свою зелено–кремовую контору, а я следом.

— Запри на ключ, — сказала Марта громовым голосом, который, похоже, долетал до самого конца коридора. — У меня тут припрятана бутылка недурного арманьяка, и только и ждет того, чтобы ее откупорили.

Она извлекла бутылку из какого–то ящика, пока я усаживался в кресло. Марта выплеснула в бокал чуть не треть содержимого бутылки и поставила передо мной.

— На, прополощи глотку, — сказала она.

— Ну и манеры у тебя, — констатировал я, поднося ко рту бокал. — Интересно, где тебя воспитывали? Ладно, за все хорошее!

— Смотри не захлебнись! — пожелала она, прежде чем проглотить содержимое своего бокала одним глотком. — Хорошо! Выпьешь еще?

Я отказался, предпочтя три зернышка кофе, лежавшие передо мной на промокашке.

— Ну что там у тебя не выплясывается? — поинтересовалась она, тоже принявшись грызть зернышки кофе. — Каких тебе сведений не хватает?

— Нужна информация об одном филиппинце, Тоа Суки, шофере Серены Дедркк. Она наняла его в Нью—Йорке, и я думаю, воспользовавшись твоим нью–йоркским отделением.

— Бедняжка, тебе не следует влезать в эту историю!

Пришлось сознаться, что я в этой истории уже замешан.

— Так как же мне получить необходимые сведения о Суки?

Марта почесала голову ножом для разрезания бумаг, изображая мыслительный процесс.

— Выходит, что я должна тебе предоставить эти данные, — сказала она наконец. — Если мое агентство ими не располагает, придется обратиться за ними к Сиду Сильверу — это его специализация, трудоустройство цветных.

Он мой приятель! Ты что–то можешь заплатить за эти сведения?

— Сто долларов.

Марта широко распахнула глаза:

— Да за такую цену он продаст отца и мать впридачу.

Я принялся подшучивать: пусть его родители благоденствуют, а все, что мне требуется, это подробная информация о Суки.

— Она уже у тебя в кармане. Обожди два дня и я дам тебе то, в чем ты нуждаешься. Идет?

— Плачу сто пятьдесят, если сведения будут завтра.

— Хорошо, ты их получишь, — сказала Марта, вставая.

— Спасибо, Марта, ты — настоящее сокровище. Я и не представляю, что бы я без тебя делал.

Марта усмехнулась:

— Скажи–ка мне, Вик, когда ты женишься на той прелестной брюнетке, что по твоей милости томится у тебя в конторе?

— Если ты говоришь о Пауле, то лучше давай не будем об этом. Ты меня очень обяжешь, если не будешь приставать с подобными вопросами. Я ведь говорил тебе, что ей этого не хочется!

Марта хлопнула меня по плечу, едва не переломив позвоночник, и расхохоталась так, что задребезжали оконные стекла.

— А ты поинтересуйся сначала у нее, прежде чем говорить! Девушек, которые бы не желали выйти замуж, во всем мире не существует. Если какая–то девушка не замужем, то это свидетельствует только о том, что никто не просил ее руки.

V

Оставив свою машину у того дома на Джефферсон Авеню, я вошел в пустынный холл.

В окошечке портье сегодня уже другая девушка в наушниках. Она жует резинку и листает комикс. Угрюмое выражение ее лица говорит о том, что он столь же неинтересен, как и тот, что был в руках ее предшественницы.

Всевидящий Макси в своем неизменном котелке появляется из–за колонны, с надменностью озирая меня.

— Привет, — говорю я, весь освещаясь улыбкой. — Где мы сможем потолковать?

Его глазки на лице, покрытом красными пятнами, поблескивают недоверчиво и удивленно.

— Потолковать? О чем бы это? — бормочет он, ощетинивая усы. — Мне нечего вам сказать. Да и занят я.

Я догадался, что надо предоставить ему весомые аргументы. Вытаскиваю из кармана бумажник, достаю оттуда десятку.

— Неплохо бы просто поговорить где–нибудь в укромном уголке.

Он задумчиво разглядывает купюру, ковыряя при этом грязным указательным пальцем в гнилых зубах. Наконец он вытирает палец прямо о свои брюки и поворачивается к девушке.

— Хэлло! — кричит он. — Я внизу, если вдруг понадоблюсь. Наверх не пускать никого!

Она, не отрываясь от журнала, едва наклоняет голову в знак того, что она слышала и не возражает.

Макси, грузно ступая, направляется к лифтам.

Заходим в кабину, и пока лифт опускается в подвал, мы молчим, дыша друг другу в лицо.

Макси проводит меня вдоль какого–то коридора со стенами, облицованными белыми фаянсовыми плитками. Освещают коридор лампочки, забранные металлической сеткой. Вслед за ним захожу в маленькую конторку, где находится стол и пара стульев. Над забитым золой камином висит фотография Джека Демпсея с какой–то надписью.

Макси усаживается за стол, сбивает на затылок котелок и поудобнее умащивается на своем стуле. Его глаза неотрывно следят за десятидолларовой купюрой.

Протягиваю ее ему, поскольку понимаю, что он не сумеет сосредоточиться на моих вопросах, если не получит чаевых.

Его толстые, пожелтевшие от табака пальцы жадно хватают банкнот и мгновенно прячут его в карман.

Произношу одно–единственное слово:

— Перелли.

Он утирает нос тыльной частью рукава и вздыхает, обдавая меня густым затхлым духом смеси пива с чесноком.

— Черт побери! Снова о нем!

— Вполне естественно. А почему бы, собственно говоря, и нет?

— Все шпики города являлись ко мне расспрашивать о Перелли. Я уже рассказал все, что только знал.

— Мне это без разницы, я же не знаю, о чем вы рассказывали. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, спросить кое о чем таком. Уверен, что полиция вам эти вопросы поставить не догадалась.

— Ладно. Согласен, — сказал он, впрочем без особого восторга. — Коль уж вы заплатили мне за беспокойство…

Я бросил ему сигарету через стол, чтобы показать, что абсолютно не тороплюсь и беречь его время не намерен. И сам закурил сигарету.

— Как вы считаете, Перелли мог похитить Дедрика? Он принялся часто моргать своими маленькими глазами. Подобного вопроса он явно не ожидал.

— Неужели для вас имеет хоть какое–то значение мое мнение по этому вопросу?

— Меня это интересует и, следовательно, не будем даром тратить время. Если вы не хотите отвечать на мои вопросы, то верните назад деньги, и я обращусь к кому–нибудь другому.

Мы пристально посмотрели друг на друга и он, наконец, понял, что я и не думаю шутить.

— Не хотите ли пива? — спросил Максик. Он старался вести себя непринужденно.

Затем он принес кружки и бутылки, откупорил и одну из них предложил мне.

— За ваши успехи!

— И за ваши.

Выпиваем, удовлетворенно вздыхаем, дружно ставя пустые кружки на стол.

— Мне кажется, что это не его работа, — вымолвил он. — Не его это бизнес.

— Мне он сказал то же самое. Я хотел бы помочь ему. Возможно, вам известны кое–какие мелочи, которые могли бы оказаться для меня чрезвычайно полезными.

Макси опять принялся ковыряться в зубах, но вдруг переменил намерения и взялся за прочистку ушей.

— Он неплохой парень. Широкая натура, не дешевка, одним словом, И его приятельница тоже весьма мила. Вы знакомы с ней?

— Да, видел.

Он прикрыл свои глазки, затем снова отверз их.

— У нее самая замечательная фигура на свете. А вы считаете эту историю правдоподобной?

— Кто его знает? Вы видели, как он проносил удочку к себе домой?

Он покачал головой.

— Нет. Да у него в жизни не было удочек. Я расспрашивал девчонку, которая прибирается у него в комнате. Она никогда ничего такого у него не замечала.

— Она заглядывала и под кровать?

— Да, ведь она подметает пол и под кроватью тоже.

— Сыщики обнаружили удочку вчера вечером. Заглядывала ли она под кровать вчерашним утром?

Он кивнул, подтверждая.

— Когда это было?

— Она несколько запоздала. Перелли ушел из квартиры в половине первого. Так что до этого она не могла заняться уборкой.

— А полиция? В котором часу она обнаружила удочку?

— В половине восьмого вечера.

— Следовательно, удочку подбросили где–то между половиной первого дня и половиной восьмого вечера? Верно?

— Да, если ее и в самом деле подложили.

— Не будем придираться к словам. Допустим, что в некий промежуток времени между половиной первого и половиной восьмого Перелли или кто–либо иной принес эту удочку в дом. С этим вы согласны?

Не найдя повода усомниться в данной редакции фразы, Макси произнес:

— Да.

— Есть ли еще входы в помещение, помимо главного?

— Имеется еще служебный ход, ведущий в подвал.

— Можно ли попасть на этажи через этот ход?

— Нет.

— Вы уверены?

— Конечно. Так уж спланирован этот дом, что можно пройти через главный или служебный вход, в подвал, но затем вы неминуемо окажетесь в холле, а там уж мы видим, кто именно идет.

— А где находились вы вчера между половиной первого и половиной восьмого?

— В кино.

— Вы что, почти весь день отсутствовали? — Я был в кино.

— У вас был выходной?

— Да

— Но кто же подменял вас на дежурстве?

— Грасия Леман.

Макси опять наполнил свою кружку и прибавил:

— А сегодня она выходная.

— Полиция ее допрашивала?

— Зачем?

— А что, удочкой они не интересовались? Они не пытались выяснить, как эта удочка оказалась в комнате Перелли?

— Да кому это нужно?

Я отпил пива. Естественно, он прав. Нашли удочку в комнате Перелли, а больше им и не требуется. Им вовсе незачем ломать себе голову над тем, как удочка туда попала.

— Наверное, она могла видеть типа, который принес удочку?

— Если кто–то ее принес, то, безусловно, она его видела.

— Но если в этот момент не выходила куда–нибудь… например вымыть руки…

Макси покачал головой:

— Ей запрещено оставлять холл даже на минутку. Таковы правила. Сразу за ее столом расположена туалетная комната. Когда она туда выходит, то поворачивает рукоятку, управляющую звонками на обеих дверях. Если кто–то входит через главную дверь или служебную, автоматически включается звонок. Одно время у нас процветало воровство. Потому решили принять меры предосторожности. Если кто–нибудь эту удочку принес, Грасия должна была его видеть.

— Следовательно, делаем вывод, кто бы ни принес удочку: Перелли, либо кто еще, Грасия непременно это видела.

— Совершенно верно.

Я допил свое пиво и закурил. Я начинал немного волноваться.

— Думаю, теперь лучше всего повидать Грасию, она может стать свидетелем номер один.

— Здесь она будет завтра. Но будьте с ней осторожны. Все должно иметь свою цену.

— Где она живет?

Макси задумался на мгновение, но затем с сожалением покачал головой.

— Я не могу сообщить вам ее адрес. Это у нас строго запрещено.

Несколько секунд я крутил в раздумье свою кружку с пивом. Затем пересек комнату и остановился у портрета Джека Демисея.

— Готов биться об заклад, что эту удочку принес Джефф Бэррэтт.

Макси, как раз пивший из горла бутылки, захлебнулся. Я должен был стукнуть его пару раз по спине, чтобы помочь. Правда, ударил я его несколько сильнее, чем требовалось для этого дела.

— Бэррэтт? — воскликнул он охрипшим голосом, как только к нему вернулся дар речи. — Что это вы говорите?!

— Бэррэтт ненавидит Перелли, как и должен бы тот парень, что пристроил удочку. Бэррэтт проживает как раз напротив Перелли. Бэррэтт — это негодяй и подонок. Но всего этого, к сожалению, слишком мало, чтобы убедить суд присяжных, хотя мне не требуются иные доказательства.

Он перемалывал моя слова жерновами своих мозгов, а затем высказался:

— Это и в самом деле не так уж невероятно.

Мы подали друг другу кружки с пивом.

— Но если вы полагаете, что Грасия так и разгонится выкладывать вам интересные историйки о Бэррэтте, то вы глубоко ошибаетесь, — сказал он уже доверительно. — Как это ни странно, но к нему она весьма расположена.

Наконец–то мои деньги начали приносить мне хоть какой–то доход.

— И все же объясните мне, что такому парню как Бэррэтт, до такой девушки как Грасия?!

— Домовладелец желает, чтобы тут все было пристойно. И вот что получается из этого. По правилам, женщины, приходящие с визитом, обязаны покинуть дом до часа ночи, а если же этого не происходит, то на следующий день подается докладная. Грасия дежурит по ночам через неделю, и вот когда девчонки задерживаются после положенного времени у Бэррэтга, то от нее рапорт не поступает.

— Как же он так ловко устроился, Бэррэтт? Наверное, он платит ей пять долларов за молчание? Ну и я согласен уплатить по таксе!

Макси допил пиво, отряхнул пепел с брюк и поднялся со стула.

— Пора на службу, — сказал он.

— Сядьте и предъявите свой багаж. До сих пор вы мне не сказали ничего такого, что стоило бы десяти долларов.

— А по мне, так вы достаточно получили за свои деньги. Но если прибавите еще десятку, то я вам сообщу нечто такое, что вас огорчит.

— Пятерку.

— Десять.

— Семь пятьдесят.

Столковались мы на восьми. Я вручил ему деньги.

— Она наркоманка, вы понимаете? Бэррэтт достает ей кокаин. Так что тут вам ничего не упадет.

Я на миг задумался и решил, что, пожалуй, он прав, хотя нельзя упустить шанс попытаться.

— Выкладывайте ее адрес.

Полученная прибавка к гонорару заставила его нарушить запрет.

— 247, улица Фелмана; это дом с меблированными комнатами.

Поднимаюсь.

— Рот на замок, Макси. И если вас кто–нибудь спросит, то вы меня никогда не видели.

Макси что–то пробурчал, ударяя себя в грудь, и посмотрел на меня с презрением.

— Что вы обо мне думаете, — сказал он. — Мне–то какой интерес?

Я покинул комнату, оставив его наедине с пивом.

VI

Входная дверь дома 247 на улице Фелман оказалась зажатой между витриной торговца табаком и террасой третьесортного кафе. На медной доске надпись: “Сдаются комнаты для одиноких дам, лиц свободных профессий и административных служащих. Обслуживание не производится. Собаки не допускаются”. Карточка со следами грязных пальцев приколота над дощечкой: “Все занято”.

На террасе кафе четыре круглых одноногих столика, за которыми наблюдает пожилой мужчина с длинным тощим лицом и невообразимо печальными глазами. При ярком солнечном свете его одежда кажется зеленоватой. Он взирал на меня с надеждой все время, пока я пристраивал свой “бьюик” у входа в дом, и даже расстелил какую–то грязную скатерку на одном из столиков, но я пренебрег приглашением.

Я преодолел три каменные ступеньки и оказался возле застекленной двери, на которой красовался номер 247, толкнул дверь и вошел в темный вестибюль, пахнущий молчанием и запустением. На стенке слева замечаю длинный ряд почтовых ящиков. Подхожу и принимаюсь знакомиться со здешними обитателями. Среди трех дюжин имен изрядное количество “Лулу”, “Белл” и “Мими”, что я усомнился, соблюдаются ли в этом доме хоть какие–то правила. На четвертом ящике справа я увидел: “Мисс Грасия Леман, комната 23, этаж II”.

Перила лестницы увиты каким–то плющом. Быстро пробегаю три ступеньки и оказываюсь на первом этаже. Длинный коридор, многочисленные двери, возле которых бутылки молока и газеты. Так как время уже около половины десятого, я прихожу к убеждению, что все эти дамы — служащие или принадлежащие к иным профессиям, проявляли достойное огорчения легкомыслие, если они и в самом деле трудились — впрочем, последнее мне представлялось скорее сомнительной гипотезой.

Я уже было стал подниматься лестницей на второй этаж, как вдруг на верхней площадке показался какой–то невысокого роста тип с жестким лицом. Он был одет во фланелевый костюм цвета ржавчины, белую фетровую шляпу, а на носу темные очки. Заметив меня, он вздрогнул и остановился в нерешительности, как бы решая: вернуться или продолжать свой путь, но мгновение спустя пошел мне навстречу с напускным безразличием на лице.

Я не двигался.

Проходя мимо меня, он почесал большим пальцем небритую щеку. Мне показалось, что за темными стеклами в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Собаки не допускаются, а мужчинам входить не дозволено, — произнес я чуть слышно, когда он приблизился к площадке первого этажа.

Он глянул на меня через плечо и остановившись спросил: “Что, что?!”

Я покачал головой.

— Нет, я ничего не говорил.

Я пошел по лестнице, с минуту он смотрел мне вслед, затем неспешно повернулся и исчез.

Второй этаж оказался точной копией первого: бутылки с молоком и газеты. Стараясь неслышно ступать, вглядываюсь в номера на дверях. Отыскиваю комнату 23. Останавливаюсь на миг, обдумывая, с чего начать разговор. Если Макси не соврал, а я склонен ему верить, эта девушка может засвидетельствовать невиновность Перелли. Главное, суметь убедить ее отречься от Бэррэтта.

Я уже приготовился постучать, как вдруг услышал за собой легкое покашливание. Я осторожно взглянул через плечо.

Дверь, как раз напротив моей спины приоткрылась, и я увидел крупную телом рыжеволосую красотку с обольстительными формами, она небрежно опиралась на дверную коробку и слала мне многообещающую улыбку. Халат из зеленого шелка подчеркивал округлость ее бедер. На обнаженных ногах — красивые комнатные туфли. Ее тонкие пальцы, по всей вероятности не изведавшие тяжкого труда, легко касались медно–золотистых волос, а тонкие брови выгибались дугой, посылая мне красноречивый и старый, как сам мир, зов.

— Здравствуйте, симпатичный брюнет. Кого–то ищете?

— Гм… — выдавил я из себя. — Уже нашел… Как бы ваш завтрак там не остыл.

Ее улыбка стала еще ярче:

— Не тратьте на нее времени. Она ведь еще даже не проснулась. А я уже поднялась, и все на месте. Я готова.

Я приподнял в знак признательности шляпу и вежливо ее отвадил:

— Мисс, я польщен вашим предложением, но, к сожалению, я здесь по делу. Может быть, в другой раз? Я помечтаю о вас, а вы можете помечтать обо мне. И смиритесь с этим, как смиряюсь я. Да и завтра будет день…

Улыбка соскользнула с ее лица, а взгляд ее зеленых очей приобрел жесткость.

— Вы попросту болтун, — проговорила она с отвращением и хлопнула дверью.

Я вздохнул и постучал к Грасии. Обождал секунд тридцать. Затем постучал сильнее. Никакого впечатления. Двери не открывали. Оглянувшись по сторонам, я мягко нажал на ручку. Двери распахнулись.

Довольно просторная комната: кровать, два кресла, комод и туалетный столик с большим зеркалом. И никого. Постель разобрана, и, судя по всему, белье не меняли месяцев шесть. Зеркало пряталось под слоем пыли, ковер густо усыпан сигаретным пеплом, на простынях какие–то сероватые пятна. Весьма грязная, неприятная комната, в которой чувствуешь себя довольно неловко.

Возле кровати еще одна дверь, ведущая, по–видимому, в ванную. Я подумал, что, наверное, девушка находится там и еще раз постучал. Безрезультатно. Чтобы не возбуждать любопытство рыжей красавицы, я прикрыл дверь и вошел в комнату.

На одном из кресел небрежно разбросана одежда: платье, чулки, пояс с подвязками грязно–розового оттенка и лифчик, скорее серый, чем розовый.

Комната прочно пропиталась легко узнаваемым запахом марихуаны. Не похоже, чтобы курили только что, но запах наркотика месяцами впитывался в стены, занавеси, белье.

Подхожу неслышно к ванной и стучу. Никто не отвечает. Пот каплями стекает по моему лицу.

Нажимаю на ручку и толкаю дверь. Она приоткрывается с натугой, не до конца. Что–то там мешает ей распахнуться. Я слышу стук своего сердца. Сквозь щель вижу грязную раковину, смятые полотенца, мыльницу и наполовину использованный тюбик зубной пасты.

Я знаю, она за этой дверью. Наверняка…

Налегаю на дверь, сжавшись от внутреннего напряжения. Девушка действительно здесь — висит на одежном крюке. На ней смятый купальный халат, колени подогнуты, голова свесилась набок так, что виден веревочный узел, затянутый у правого уха. Она безжизненна и холодна.