I

После описанных событий прошел день. Было уже около десяти часов вечера и я решал — то ли отправиться спать, то ли откупорить бутылку шотландского виски, и тут зазвонил телефон.

Настойчивый, приказывающий звонок этот заставил меня вздрогнуть.

Снимаю трубку.

— Алло?

Сквозь тихое жужжание линии доносится музыка. Звучание трубы напоминает о стиле довольно известного ансамбля. Похоже, звонят из Кантри клуба…

— Мистер Мэллой?

Низкий протяжный женский голос. Как бы специально предназначенный соблазнять мужчин. По крайней мере, в моем представлении.

— Да. Это я.

— Меня зовут Серена Дедрик. Сейчас я в Кантри клубе. Не смогли бы вы со мной встретиться? Хочу предложить вам работу. Разумеется, если только она вас заинтересует.

Я спросил себя: неужели она не могла дождаться дня, чтобы сообщить об этом, и пришел к выводу, что, по–видимому, Дедрикам по вкусу принуждать других трудиться в нерабочее время. Впрочем, как раз это меня не слишком волновало. Мне очень хотелось, чтобы она ста та моей клиенткой.

— Конечно, миссис Дедрик. Я немедленно приеду. Справиться о вас при входе?

— Я буду ждать вас на стоянке машин. Это черный “кадиллак”. Сколько времени вам понадобится на дорогу?

— Минут пятнадцать.

— Хорошо. Буду ждать ровно четверть часа.

Ее голос утратил свою протяжность.

— Уже выхожу…

Она не стала ожидать конца фразы и повесила трубку.

Захожу в ванную, чтобы поглядеться в зеркало. Отмечаю, выгляжу довольно прилично, хотя не сльшком изысканно. Поправляю галстук и все это время задаюсь вопросом, чего все–таки хочет от меня Серена. Скорее всего, узнать от почти очевидца подробности о похищении. Судя по ее фотографиям, голосу, она не из тех женщин, кто довольствуется расхожими версиями.

Вывожу из гаража свой “бьюик” и качу по авеню Россмор, тянущейся вдоль площадки для гольфа, где при лунном свете двое психов с ожесточением колотят по фосфоресцирующим шарам. Сворачиваю на авеню Глендон и подъезжаю на четыре минуты раньше обусловленного времени к импозантному входу Кантри клуба. Деревянная эстрада вовсю расцвечена огнями и пока я поднимаюсь по аллее, замечаю немало полуобнаженных мужчин и женщин возле бассейна; ансамбль “Глен Бус и К°” в ярких разноцветных лучах прожекторов кажется выступающим в каком–то сказочном туннеле.

Стоянка расположена позади здания клуба. Сворачиваю туда и втискиваю свой “бьюик” в какую–то, кажется, единственную незанятую щель. Выхожу из машины, бросаю взгляд на длинные шеренги автомобилей и прихожу к выводу, что легче отыскать пресловутую иголку в стоге сена, чем обнаружить нужный мне “кадиллак” в этой роскошной автомобильной коллекции. Тут их сотни три, а уж “кадиллаков” никак не менее ста.

Где–то слева от меня то вспыхивают, то гаснут фары какой–то машины. Поворачиваю голову в ту сторону. Световая сигнализация не прекращается, я приближаюсь к черной сверкающей машине — той, которую я видел вчера неподалеку “Оушн Энда”.

Заглядываю внутрь машины.

Она сидит на водительском месте, курит сигарету, холодный свет луны падает на ее лицо. Первое, что бросается в глаза, это сверкающие бриллианты, рассыпанные по ее волосам. Они напоминают светлячков. В лунном свете ее кожа отливает алебастровой белизной. Шитое золотом сильно декольтированное платье без бретелек. Все в ней подчеркивает: я наследница четвертого состояния в мире — все от бриллиантов в прическе и до холодного, надменного лица, чуть удлиненного и, несомненно, очаровательного.

Отмечаю также, что у нее огромные глаза и шелковистые ресницы — они уж, безусловно, даны ей от рождения. Вот она поворачивает лицо ко мне. Несколько секунд взаиморазглядывания с нескрываемым любопытством.

— Я прибыл на несколько минут раньше, миссис Дедрик, — выдавливаю наконец из себя, — и все же огорчен тем, что вынудил вас ждать. Хотите разговаривать здесь или где–то в другом месте?

— А куда мы смогли бы отправиться?

— Есть здесь подходящий уголок на берегу реки, неподалеку от площадки для гольфа. Во всяком случае, там нам никто не сможет помешать.

— Хорошо. Поедем туда. — Она подвинулась. — Если вы не против, то машину поведете вы.

Усаживаюсь за руль и между маневрами, предпринимаемыми для выезда на аллею, украдкой наблюдаю за соседкой. Она отвернулась от меня в сторону, задумчива, мыслями далеко отсюда и лицо настолько бесстрастно, что более похоже на маску, вырезанную из слоновой кости.

Проскакиваю ворота, сворачиваю направо, мчусь ярко освещенной улицей до самого моста и сворачиваю на дорогу, ведущую вдоль реки. Несколько минут спустя почти у места. Замедляю ход, разворачиваю машину лицом к реке, переливающейся под светом луны, и, наконец, торможу. Кроме судорожного лягушачьего кваканья в камышах и плеска волн, бьющихся о крутой берег, к нам не долетает никаких звуков. Я решаюсь нарушить гнетущее молчание:

— Не хотите ли выйти из машины?

Она резко выпрямилась — похоже, что мысленно она находилась в тысячах лье отсюда — швырнула окурок в реку и отрицательно покачала головой:

— Нет. Поговорим лучше здесь. Это вы нашли Суки?

— Да. Нет ли известий о вашем супруге?

— Они мне звонили сегодня вечером. Требуют пятьсот тысяч долларов. Сказали, что муж чувствует себя прекрасно и жаждет увидеться со мной. — Ее холодный ровный голос все же не смог до конца скрыть ее страхи. — Надо вручить им деньги послезавтра вечером. Они освободят его, как только получат назначенную сумму.

Я слушал безмолвно. Выждав долгую паузу, она повернулась и пристально взглянула на меня.

— Кто–то должен передать эти деньги похитителям. Мне хотелось бы, чтобы этим кто–то оказались вы. Естественно, что ваши труды будут вознаграждены по достоинству.

Как раз то, чего я больше всего боялся! Глупец, который передает выкуп, гибнет в каждом втором случае.

— Вы с ними уже конкретно договорились?

Она покачала головой:

— Нет, известны только дополнительные условия. Вся сумма — бывшими в употреблении банкнотами достоинством в двадцать долларов. Их надлежит упаковать в три свертка из промасленного полотна. В последнюю минуту мне укажут место, где и состоится передача денег. — Она повернулась ко мне и опять посмотрела прямо в глаза. — Вы ведь не побоитесь возложить на себя эту задачу, правда?

— Я приму решение, когда станут известны окончательные условия.

— Думаете, это очень опасно?

— Не исключено.

Он открыла сумочку, достала портсигар и протянула его мне.

— Как по–вашему, они отпустят его? — спросила она и голос ее чуть–чуть дрогнул.

Я взял сигарету, постучал ею машинально о большой палец и, наконец, произнес:

— Есть некоторая надежда.

Я поднес огонь к ее сигарете и несколько секунд мы курили молча.

— Я хочу услышать от вас правду, — сказала она резко. — Они отпустят его?

— Откуда я могу знать. Это зависит, в частности, от того, видел ли он их? Если нет, то они не имеют оснований его… задерживать.

— А если видел?

— Зависит от их настроения. Похитители, как правило, столь же беспощадны, как и шантажисты, миссис Дедрик. Похищение с целью получения выкупа карается смертной казнью. Они не хотят рисковать.

— Я сделаю все возможное, я заплачу столько, сколько они потребуют, лишь бы только снова увидеть его. Все происшедшее — целиком моя вина. Если бы не мое состояние, они бы никогда его не похитили! Надо, чтобы они его отпустили!

Я не нашелся, что ей ответить. Меня не оставляла мысль, что она больше не увидит молодого Дедрика, во всяком случае, в живых. Обладая такой большой суммой, они вряд ли станут усложнять себе жизнь. Большинство похитителей предпочитают убивать свою жертву. Так меньше риска. Слишком многие из отпущенных жертв сообщали полиции данные, которые позволяли обнаружить похитителей.

— Вы известили полицию о новом повороте событий?

— Нет. И не собираюсь. Человек, который мне звонил, предупредил, что они следят за всем, что я делаю и где бываю. Он также сказал, что если обращусь в полицию, Ли тотчас будет убит. К тому же, от полиции и так мало толку. Все еще топчутся на месте.

— У нас вполне достаточно времени, чтобы устроить им ловушку. Можно незаметно пометить купюры. Тогда у полиции будет хоть какой–то шанс обнаружить преступников. Естественно, после того, как ваш муж окажется на свободе.

— Нет! — с твердостью сказала она. — Я дала им слово, что все будет без обмана. Если же я поступлю так, как советуете вы, они об этом проведают, первым пострадает Ли, а я себе этого никогда не прощу. Плевать на деньги! Я хочу возвратить Ли!

— Кто вам звонил? Не смогли бы вы попытаться определить по голосу ну хотя бы социальное происхождение вашего давешнего собеседника? Я имею в виду: культурный ли он человек? Заметны ли в его речи какие–нибудь специфические особенности? Быть может какие–то диалектные особенности? Словом, смогли бы вы узнать этого человека, если представится такой случай?

— У меня создалось впечатление, что он прикрыл трубку платком. Голос звучал приглушенно. Никаких особенностей мне не удалось заметить…

— Он произвел на вас впечатление грубияна?

— Нет! Скорее уж он был отменно вежлив!

Я в задумчивости смотрел на реку. Вполне вероятно, что они избавились от Дедрика лишь только покинули его дом. Раз уж они безо всяких колебаний убили шофера, то, ничуть не усомнившись, прихлопнут и меня, едва лишь получат выкуп. Откровенно говоря, работенка эта меня совсем не вдохновляла.

Серена оказалась достаточно проницательной, она словно прочитала мои мысли:

— Если вы откажетесь, то я абсолютно не представляю, к кому бы я могла еще обратиться. Я буду вас сопровождать, если вы возьметесь за это дело.

— Ну, нет уж. Если я пойду, то только сам.

— Вы меня не поняли. Я обязательно должна присутствовать при передаче выкупа. Если вы не поедете со мной, то я отправлюсь одна.

Удивленный ее горячностью я повернулся и взглянул ей в глаза. Несколько секунд, не отрываясь, смотрели мы друг на друга. По ее глазам я прочел, что напрасно буду стараться склонить ее к перемене решения.

— Раз так, — сказал я, — будем считать, что договорились. Я поеду с вами.

И опять мы молча посмотрели друг на друга.

— Хочу вам задать еще один вопрос, — вдруг сказала она. — Что представляет собой та молодая женщина? Ну, которая выдавала себя за моего секретаря?

— Внешне?

— Да.

— Ну, я бы ей дал лет тридцать. Хороша собой и богато одета. Я даже невольно подумал, что она не слишком похожа на секретаршу.

— Она очень красива?

— Она способна произвести впечатление, кроме того, в ней заметен характер. И я не обнаружил в ней того ощущения пустоты, присущего большинству красивых девчонок.

— Она звала моего мужа по имени, это правда?

— Да.

Серена стиснула кулаки.

— Этот толстый кретин комиссар вообразил себе, что она — любовница Ли, — с трудом, сквозь зубы выдавила она из себя. — И вы того же мнения?

— Неужели мое мнение тут что–нибудь определяет?

— Я спросила вас: разделяете ли вы мненье комиссара?

Голос ее стал хриплым, приглушенным от волнения.

— Трудно сказать. Я не знаком с вашим мужем. То, что на поверхности лежит, вроде бы свидетельствует в пользу официальной гипотезы, но вполне вероятно и иное — у него были с этой женщиной отношения чисто дружественные…

— Он не влюблен в нее, — Серена сказала это так спокойно и тихо, что я едва ее расслышал. — Я наверняка знаю! Он никогда и не помышлял привести какую–нибудь женщину в дом. Он не был человеком, способным на такую бестактность.

Она смолкла и резко отвернулась, поднеся руку к лицу.

— Полиция нашла ее? — спросил я.

— Нет. Даже не ищут. Они просто уверены, что она любовница Ли. И посему считают за лучшее не впутывать ее в это дело. Но я — то думаю иначе. Она кое–что должна знать…

Я молчал.

После тягостного, долгого молчания Серена вдруг попросила:

— Не могли бы вы доставить меня обратно, в клуб? Похоже, что до послезавтрашнего вечера нам говорить пока не о чем. Приезжайте ко мне к шести часам! Быть может, нам и придется какое–то время ждать, но надо быть готовыми двинуться в путь в любую минуту.

— Я приеду.

Вплоть до самого торможения у здания клуба мы не разговаривали. Она буквально выскочила из машины и на прощание сказала, сверкнув пустой, почти механической улыбкой:

— Итак, послезавтра в шесть часов вечера.

Я глядел вслед ей, пока она поднималась ступеньками к клубу: утонченный, изысканный абрис в обрамлении злата и сверкающих бриллиантов, а ее сердце истерзано ужасом и ревностью.

II

Я с трудом вскарабкался по каменной лестнице, ведущей к кабинету Миффлина на четвертом этаже полицейского управления.

Миффлин сидел, повернув голову к окну, в шляпе, надвинутой на глаза. К нижней губе приклеился окурок. Его лицо, красное и хмурое, несло на себе печать задумчивости и внутренней собранности.

— И опять вы, — произносит он мрачно, лишь переступил я порог его кабинета. — Это смешно, но я сейчас подумал именно о вас. Проходите, присаживайтесь. Сигареты и не просите — моя пачка уже опустела.

Я выбрал твердый стул с прямой спинкой и уселся на него верхом.

— Ну и что слышно по поводу того дела с похищением?

— Кошмар, — ответил он со вздохом. — Никаких представляющих интерес новостей. Да еще этот Брандон, мечущийся как угорелый. Он надеется, что… его назначат главным комиссаром полиции, если только сможет досадить похитителям.

Роюсь по карманам своего пиджака, отыскиваю сигареты и протягиваю пачку Миффлину. Он берет одну, подносит мне огонь и мы продолжаем размышлять.

— А что с той девчонкой Джером?

— Вас привело сюда только желание что–нибудь выведать?!

— Что вы. Я хочу поделиться с вами не слишком значительными, но вполне достоверными сведениями.

Лицо Миффлина светлеет:

— Есть новости?

— Не совсем так. И сугубо между нами. Вчера вечером миссис Дедрик пригласила меня. Вы, несомненно, уже догадались…

— Гангстеры потребовали выкуп и она попросила вас вручить его? Так?

Я согласно кивнул:

— Она не желает, чтобы об этом стало известно полиции.

— Вполне естественно, — сказал Миффлин не без горечи в голосе. — Она ведь еще не утратила надежды заполучить назад своего мужа… Ну и когда же?

— Завтра вечером. Ей позвонят, чтобы дать последние инструкции.

— Надо предупредить Брандона.

Я пожал плечами:

— Дело ваше. Но боюсь, что он тут бессилен что–либо предпринять. Разве только, что он самочинно вмешается, схватит парня, принимающего выкуп. А это и станет залогом смерти Дедрика.

— Бьюсь об заклад, что он и так уже мертв, этот Дедрик…

— Вполне вероятно, но ничего не дает нам права на подобное утверждение.

— Все же следует предупредить Брандона.

— При условии, что он не проговорится миссис Дедрик о моем визите сюда. Если так, то ничего не имею против. Что вы намереваетесь предпринять? Установите наблюдение за телефонными разговорами?

— Вероятно, и это тоже, — подтвердил Миффлин. Он зажмурился и нахмурил брови. — Если эта дама не желает посвящать полицию в это дело, вряд ли Брандон осмелится вмешаться. Он слишком уж боится где–либо допустить промашку. Как только выкуп достанется адресату, мы успокоимся: дело перейдет в руки федеральной полиции.

— Но вернемся все же к Мэри Джером. Есть ли тут что–нибудь новенькое?

— Брандон тверд в решении не трогать ее, но я тем не менее отыскал ее колымагу. Один из агентов обратил на нее внимание, когда она отъезжала из “Оушн энда” и даже заприметил номер. Он доложил, лишь только узнав о совершенном похищении. Мэри Джером арендовала машину в гараже “Акм”. Вам он, конечно, известен? Его содержит некий Лют Феррис. Мы время от времени учиняем над ним надзор по подозрению в контрабанде марихуаны. Но ни разу не удалось накрыть. Когда я звонил, он находился в Лос—Анджелесе, пришлось потолковать с его женой. Она припомнила девицу Джером. Та заявилась позавчера, незадолго до похищения, что–то около восьми часов. Лют предоставил ей машину на прокат. Ока внесла залог — пятьдесят долларов. А еще разъяснила, что машина ей потребуется не менее чем на двое суток. Она сообщила также, что проживает в “Орчид Отеле”.

— Подозрительно доверчив этот Феррис. Сдает автомобиль напрокат невесть кому, даже не пытаясь удостоверить фамилию и адрес.

— А ему на это наплевать. Машина — застрахована. Так он нам объяснил и мы с ним больше не разбирались.

— А вы не предпринимали розыски в аэропорту, на вокзале? Надо же выяснить, когда она в самом деле прибыла?

— Разумеется! Но никаких следов не обнаружено там.

— Это все, что удалось узнать?

— Больше никогда никто ничего не узнает, — произнес Миффлин, гася окурок. — Дела о похищениях — это для нас малоприятная штука. Если они расправились с жертвой, а банкноты не были помечены, то… Единственно, на что остается надежда, так это, если кто–нибудь из бандитов посчитает себя обиженным при дележе и выдаст всех, чтобы отомстить. А поскольку Брандон не очень–то стремится проявлять инициативу, дело усложняется еще больше. Перспективный след, по которому я мог бы пойти, эта упомянутая Мэри Джером, но туг я и вовсе связан по рукам и ногам.

— Ну что ж, возможно, случится новое убийство — и поднимет настроение, — вымолвил я с горечью. — Я получу завтра роковую пулю, что, собственно, меня ничуть не удивит.

Миффлин в задумчивости уставился на меня:

— Вот я впервые за эту неделю и услышал обнадеживающие слова! — сказал он. — Что ж, если хорошенько пораскинуть мозгами, именно это и ожидает вас завтра.

Покидая кабинет, взглянул напоследок на Миффлина: он потирал руки, напевая “Похоронный марш” Шопена.

III

— Ты уже написал завещание? — поинтересовался Джек Кермэн, наблюдая за тем, как я, сидя у письменного ствола, достаю патроны из коробки, чтобы зарядить револьвер. — Надеюсь, ты сделал меня своим единственным наследником. Это было бы весьма кстати. Моя рыжая подруга воображает, что я — министр финансов.

— Помолчите хоть немного, Джек, — приструнила его Паула. Она тщетно пыталась скрыть свое беспокойство: выдавала тревога в ее глазах. — Вы очень уж нетактичны!

Тут уж я прикрикнул:

— Да прекратите же спорить! — и взглянул на них мрачно. — Вы вселяете в меня страх. Ладно, Джек, давай еще повторим. Дом будет, вероятно, под наблюдением, так что тебе необходимо оставаться вне их поля зрения. Я сообщу тебе направление буквально в последний миг. Ты выжидаешь пять минут, после чего следуешь за нами. Проверишь, чтобы никто за тобой не увязался. Было бы слишком обидно провалить все из–за пустячной небрежности. Ни при каких обстоятельствах тебя не должны видеть, ну разве что–то чрезвычайное. Тогда и только тогда ты можешь стрелять…

Кермэн сглотнул слюну:

— Как ты сказал?

— Я сказал — ты сделаешь свой выстрел.

— Угу, именно то, что я и боялся услышать. По размышлении, мне тоже надо составить завещание.

— И, ради бога, целься поточнее.

Бросив взгляд на свои наручные часы, я встал и спрятал свой револьвер под мышкой.

— Ну что ж, пора. Паула, ее ни в полночь от нас не поступит никаких известий, отправитесь к Миффлину и расскажете ему обо всем.

— Я позвоню Пауле, — произнес с озабоченным видом Кермэн. — Черт побери, во всяком случае, я на это надеюсь.

— Будьте осторожны, Вик, — напутствовала Паула голосом, полным тревоги.

Я потрепал ее по плечу:

— В ваших поступках напрочь отсутствует логика. Вы переживаете из–за трюка с похитителями, но вы же сами, ничуть не колеблясь, посылаете меня в притон наркоманов. Не будьте ребенком, Паула. Думайте лучше о деньгах, которые мы заработаем.

— Во всяком случае, храните благоразумие, — сказала она, пытаясь улыбнуться, — и не слишком изображайте из себя храбрецов, чтобы прельстить эту… белокурую наследницу.

— Вы заставляете меня нервничать, — ответил я. — Идем, Джек.

Мы проследовали коридором и вошли в лифт.

— Как ты думаешь, у нас хватит времени пропустить по рюмке? — взмолился Ксрмэи, едва лифт остановился.

— Нет, но в машине есть фляга. И еще, Джек, не следует самообольщаться. Скорее всего, придется нам горячо.

Кермэна передернуло.

— Это уж чересчур для меня.

Он забрался в салон “бьюика” и растянулся там на полу. Я накрыл его одеялом.

— Ого! Ожидается восхитительное путешествие, — сказал он, высунув голову из–под одеяла. — Сколько мне придется преть под этой штукой?!

— Где–то с три четверти часа, не более!

Завожу машину.

— В твоем распоряжении непочатая бутылка шотландского виски, чтобы не соскучиться. Но об одном прошу, не кури!

Мы проезжаем километра три по аллее на скорости более разумной, чем намедни. Круто, с большой осторожностью разворачиваюсь и останавливаюсь в метре от балюстрады.

И при мягком свете заходящего солнца дом не показался мне более приветливым, чем любое другое здание, в которое было бы угрохано пятнадцать миллионов. У парадного входа стоит большой черный “кадиллак”. Чуть в стороне двое китайцев–садовников срезают поникшие цветы с похожего на зонтик куста роз. Они трудятся с медлительным старанием, словно этот куст даст им приличную ренту на ближайшие девять месяцев. Хотя, возможно, так оно и будет. Просторный бассейн сверкает в солнечных лучах, но купальщиков что–то не заметно. На краю лужайки мягкого зеленого цвета, разбитой у самой террасы, шесть фламинго ярко–розового цвета смотрят на нас, изогнув шеи и стоя на несгибающихся ногах.

Оборачиваюсь на дом. Ярко–зеленые ставни закрыты. Тент над входной дверью из зелено–кремовой полосатой ткани полощется на ветерке.

— Ладно. Пока, — как можно теплее говорю Кермэну. — Я пошел.

— Попутного тебе ветра, — донесся горестный голос из–под одеяла. — Не напивайся, разбавляй виски водой.

Пересекаю террасу и давлю на кнопку звонка. Через оконное стекло замечаю просторный вестибюль и темный коридор, ведущий в глубь дома.

В холле показывается высокий лудой старик, он и открывает мне дверь. Он взирает на меня сверху вниз, но взгляд его вполне дружелюбный. Мне даже показалось, что он оценил мой пиджак и хотел бы предложить мне другой, более подходящий для этих мест. Но, скорее всего, ошибаюсь. Он меня едва замечает.

— Миссис Дедрик ожидает меня.

— Нельзя ли узнать ваше имя, сэр?

— Мэллой.

Он все еще преграждает мне дорогу.

— Могу я попросить вашу визитную карточку, сэр?

— Нет, благодарю. Обойдемся без формальностей!

Легкая вежливая улыбка появляется на его лице, как у старого дядюшки, который не хочет спорить с юным отроком — надеждой семьи:

— Эти господа из газет способны на все, лишь бы добиться встречи с миссис Дедрик. Поэтому мы должны принимать меры предосторожности, сэр.

Я начинаю догадываться, что если я не предъявлю ему (какое–нибудь удостоверение, то буду торчать здесь до новых веников. Вынимаю из бумажника и вручаю ему свою визитную карточку — ту, где моя профессия не названа.

Он освобождает проход:

— Не угодно ли вам обождать в салоне, сэр?

Вхожу в комнату, где смерть настигла шофера Суки. Мексиканский ковер чист. Меня не встретил ничей труп, чтобы поприветствовать, я не заметил никакого стакана: ни с виски, ни без него, не лежит и сигаретный окурок, чтобы прожечь отреставрированную поверхность стола.

— Если бы вы могли предложить мне двойной виски с большим количеством льда, я был бы признателен.

— Разумеется, сэр.

Он проплыл по комнате, как влекомая течением соломинка, и засуетился возле буфета, на котором воцарились бутылка марочного виски, бокалы, ведерко со льдом и сельтерская.

Он отлично смешивает коктейли. Напиток, предложенный мне, мог заставить покачнуться даже конную статую.

— Если вам угодно полистать журналы, сэр, то я сейчас же принесу.

Я умостился в кресле, вытянул ноги и с осторожностью поставил бокал.

— Долго ли придется ждать?

— Я не слишком опытен в такого рода делах, сэр, но полагаю, что мало вероятности, чтобы они позвонили нам до наступления ночи.

Он стоит навытяжку передо мной и я не могу отделаться от мыслей о фламинго, которых я только что наблюдал в саду. Но вместе с тем, его облик говорил и о жизни, наполненной трудом и преданностью. Ему явно более семидесяти лет, но его голубые глаза — осмысленные и ясные, а медлительность движений с лихвой компенсировалась компетентностью: это верный камердинер, прямо из голливудских фильмов. Он до неправдоподобности соответствовал этому образу.

— Пожалуй, вы правы. Надо рассчитывать часа на три, а то и больше.

Я вынул из пачки сигарету и едва успел поднести ее ко рту, как он поднес зажженную спичку.

— Не назовете ли вы мне свое имя? — попросил я.

Он изумленно поднял свои седые брови:

— Уодлок, сэр.

— Вы служите у миссис Дедрик или у мистера Маршланда?

— У мистера Маршланда. Он одолжил меня на некоторое время миссис Дедрик, и я рад, что могу оказать ему эту услугу.

— А вы давно уже в этой семье?

Он с нежностью произнес:

— Пятьдесят лет, сэр. Я служил у мистера Маршланда–старшего в течение двадцати лет, а затем у мистера Маршланда–младшего тридцать.

Эта беседа как бы располагала к дружеской откровенности, и я рискнул спросить:

— Вы познакомились с мистером Дедриком только во время его приезда в Нью—Йорк?

Как по волшебству, с его лица стерлась теплая улыбка.

— Да, сэр. Он пробыл несколько дней у мистера Маршланда.

— Понимаете ли, я никогда его не видел. Мы с ним разговаривали по телефону, и я только слышал его голос. Почему–то мне кажется, что не существует его фотографий. Как он выглядит?

Мне показалось, что синие глаза Уодлока блеснули упреком, хотя это лишь предположение:

— Хорошо сложен, брюнет, высокого роста, широкоплечий, черты лица правильные. Я не сумею лучше описать вам его, сэр.

— Он вам не нравится?

Старик напрягся, выпрямил свою спину, согнутую годами.

— Вы, кажется, желали полистать свежие журналы, сэр? Ожидание не будет казаться вам таким долгим!

Это было равнозначно ответу: абсолютно ясно, что Дедрика старик недолюбливает.

— Не стоит беспокоиться. Я немного отдохну, сидя в кресле и ничего не делая.

— Как вам угодно, сэр. — Голос уже не звучал дружелюбно. — Я вам сообщу, если появятся какие–либо новости.

Он удалился на своих длинных подагрических ногах с достоинством архиепископа во время службы, оставив меня в одиночестве в этой комнате, напичканной мрачными воспоминаниями. В метре от моей левой ноги окровавленная голова Суки испачкала ковер. Возле камина, в другом конце комнаты, телефон, с которого доносилось ко мне учащенное, взволнованное дыхание Дедрика. Я повернулся к наружной застекленной двери, которую гангстеры, скорее всего, проследовали с револьверами в руках.

Невысокий худощавый мужчина в панаме и колониальном костюме стоял на пороге. Он наблюдал за мной. Я не услышал, когда он вошел. Собственно, я и не рассчитывал на встречу с ним. В голове моей роились только гангстеры и преступления — потому, завидев этого человека, я едва не подскочил до потолка.

— Я совсем не хотел застигнуть вас врасплох, — тон его был мягок, но несколько пренебрежителен. — Я попросту не знал о том, что вы здесь.

Говоря это, он вошел в комнату и, сняв с головы панаму, положил ее на стол. Я догадался, что появившийся не кто иной, как сам Франклин Маршланд, и принялся разглядывать его уже внимательнее, стремясь обнаружить хоть отдаленное сходство с дочерью. Но так и не нашел У отца крупный, как орлиный клюв, нос, тяжелый подбородок, карие задумчивые и презрительные глаза и полные, почти как женские, губы. Сеть морщин на загорелом лице, густая бахрома белых блестящих волос вокруг бронзовой лысины делали его похожим на Санта—Клауса свежевыбритого и довольно добродушного.

Я счел необходимым подняться из кресла, но он жестом остановил меня.

— Не беспокойтесь. Я хотел бы выпить глоток виски в вашем обществе. — Он взглянул на запястье — тонкий золотой корпус часов. — Четверть седьмого. Как вы на это смотрите?

Я ответил, что это отличный принцип, но иногда надо идти на нарушение правил, чтобы подчеркнуть свою независимость.

Он не придал значения моим словам. Его лицо изображало полную апатию, что позволило предположить: он вообще никогда не слышит своих собеседников.

— Вы — тот самый молодой человек, которому поручено передать выкуп, — сказал он скорее утвердительно, чем спрашивая.

Я подтвердил, что это действительно так, а он в это время уже принес виски и обосновался в кресле напротив моего. Усевшись, он принялся разглядывать меня через бокал, как некое занятное животное.

— Она сообщила мне, что едет с вами.

— Да, она так сказала.

— Я предпочел бы, чтобы она держалась в стороне от подобного дела, но… говорю я ей о чем–то или не говорю — без разницы…

Я пригубил виски, а глаза мои уставились на его белые шевровые туфли. В жизни еще не видел таких маленьких ног у мужчин.

— Мне никогда не удавалось заставить ее прислушиваться к голосу разума. И это печально. Разумеется, старики всегда мелют вздор, но порой это оказывается мудрыми советами, если бы молодежь захотела прислушаться.

У меня складывалось впечатление, что он скорее беседует сам с собой, чем рассказывает мне, потому я и не пытался ему перечить.

Он погрузился в длительное раздумье, на сей раз молча. Я еще закурил и постарался придать своему лицу умное выражение: на случай, если у него снова возникнет желание общаться со мной.

Наблюдаю издалека китайцев–садовников, которые, по всей видимости, решили, что на сегодня работать хватит. Они долго изучали кусты роз, на касаясь их, и, наконец, удовлетворенные увиденным, отправились с чувством исполненного долга отдыхать.

— У вас есть револьвер? — спросил вдруг Маршланд.

— Да, но не думаю, что мне придется пускать его в ход.

— Хочется надеяться. Вы уж проследите, чтобы она не слишком подвергала себя опасности. Договорились?

— Само собой разумеется.

Он залпом выпил полбокала, но было не похоже, что это ему в удовольствие.

— Эти господа, по–моему, хватили через край! Пятьсот тысяч долларов — это же колоссальная сумма!

На сей раз он, кажется, ждал ответа на реплику, и я повиновался:

— Собственно для этого они его и похитили. Тут тоже не меньший риск.

— Несомненно. Вы полагаете, что они склонны выполнить свои обязательства?

— Этого я не могу знать. Как я уже объяснял миссис Дедрик, если Дедрик их не видел…

— Да-м, она мне рассказывала. Тут вы, конечно, правы. Я изучил отчеты о самых громких похищениях за последние годы. Создается впечатление, что чем значительнее сумма выкупа, тем меньше остается шансов у жертвы.

И вдруг я почувствовал, что вся его мягкость и все безразличие улетучились, он устремил на меня напряженный и даже несколько странный взгляд.

— Все зависит и от того, с какими гангстерами нам придется иметь дело, — ответил я, вынеся ею взгляд.

— У меня такое предчувствие, что нам уже не приведется увидеть моего зятя. — Он не спеша поднялся, прошелся по комнате с озабоченным видом, словно что–то потерял. — Естественно, я этого не говорил при дочери, но не буду чересчур удивлен, если его уже убили. — Брови его вопрошающе поднялись. — А вы что думаете об этом?

— Такой исход вполне возможен.

— И даже более — вероятен?

— Боюсь, что да.

Он раскрылся передо мной добровольно, и его нескрываемая удовлетворенность и успокоенность меня буквально ошеломили.

Он бодро вышел из комнаты, что–то напевая вполголоса.

IV

Стрелки моих часов подобрались к одиннадцати, когда, наконец, раздался телефонный звонок. Ожидание тянулось пять бесконечно долгих часов и я был в такой степени напряжен, что даже не сразу потянулся к трубке. Меня опередили где–то в другой части дома.

За эти пять часов я не раз исходил вдоль и поперек эту комнату, сидел на диване, смотрел в окно ч курил сигарету за сигаретой.

Меня посетил Уодлок, доставив мне обед на сервировочном столике, но так и не сказав ни полслова, покинул комнату, оставив меня наедине с закусками.

Где–то в начале девятого я вышел во двор, чтобы ободрить Кермэна и просунуть ему в окошечко на дверце машины солидный кусочек цыпленка. Это отняло у меня не больше минуты — ведь кто–нибудь в самом деле мог устроить засаду в кустах и я боялся, тобы он не запеленговал поток проклятий, обрушенных на меня Кермэном…

Теперь в ходе событий наметился хоть какой–то поворот. Даже я, не проявляющий к Дедрику особого интереса, все это время изрядно понервничал. Что же тогда сказать о чувствах Серены! Она, несомненно, была как на иголках.

Прошло несколько минут и л, заслышав какой–то шум у двери, выглянул в вестибюль.

Серена, одетая в черные брюки и в короткой темной цеховой куртке, наброшенной на плечи, торопливо сбегала по лестнице. За ней следовал Уодлок, неся три пакета из промасленного полотна.

Серена казалась бледной и нездоровой. Лицо ее надменно и помято — легко увидеть, чего ей стоили эти исполненные драматизма бдения.

— На шахте Монте—Верде… вы знаете, где это? — спросила она низким и надломленным голосом.

— Да, по пути на Син—Диего. Если сейчас там не слишком большое движение, то мы прибудем к месту минут через двадцать.

Бесшумно подошел Франклин Маршланд.

— Где? — поинтересовался в свою очередь он.

— На шахте Монте—Верде, — ответил я. — Это заброшенный рудник, раньше там добывали серебро. Они облюбовали укромный уголок. — Я взглянул на Серену и заметил, что губы у нее дрожат. — Есть какие–либо новости о вашем супруге, миссис?

— Он… будет освобожден вроде бы спустя три часа после получения выкупа. Они позвонят сюда, чтобы сообщить его местонахождение.

Я переглянулся с Маршландом. Серена ухватила меня за руку.

— Вы думаете, они солгали? И как только деньги скажутся у них, мы утратим всякое влияние на них?!

— Но вы, миссис, и так никакого влияния на них не имеете. Вы полностью во власти гангстеров. Выбора попросту нет. Остается только довериться им.

— Ты не хочешь доверить мистеру Мэллою самому вручить им выкуп, дорогая? А самой дожидаться здесь второго телефонного звонка? — обратился к ней Маршланд.

— Нет!

Она даже не посмотрела в его сторону.

— Серена, будь умницей. А вдруг они хотят похитить и тебя? Нельзя ничего предугадать заранее. Я уверен, что мистер Мэллой вполне способен сам..

Она резко повернулась к нему. Лицо ее еще сильнее исказилось болью. Чувствовалось, что сейчас она на грани нервного срыва.

— Я отправлюсь с ним. И какие бы доводы ты не приводил мне, ничто не заставит меня изменить свое решение! — крикнула она с яростью. — Тебе уже можно не притворяться! Я и без того знаю, что ты будешь просто в восторге, если Ли не удастся выскочить живым из этой авантюры! Я знаю, ты его ненавидишь! Ты будешь потирать руки от удовольствия, когда узнаешь, что с ним что–то случилось! Но я, я привезу его домой! Ты слышишь меня! Я верну его!

— Ты несешь чушь… — произнес Маршланд.

Лицо его слегка покраснело. Глаза глядели сурово и печально.

Серена повернулась ко мне:

— Так вы едете со мной?

— Да, раз вам так угодно.

— Тогда берите деньги и идемте!

Она подбежала к дверям, открыла их толчком и выскочила на террасу.

Уодлок протянул мне пакеты с деньгами:

— Поберегите ее, — попросил он.

Я сказал ему, криво улыбнувшись:

— Еще бы!

Маршланд удалился, не глядя на нас.

— Она очень возбуждена, сэр, — шепнул Уодлок, который и сам казался безмерно расстроенным.

Я пробежал по террасе, затем по ступенькам и очутился возле “кадиллака”.

— Машину поведу сам, — сказал я, — укладывая пакеты на заднее сиденье. — Простите меня, я отлучусь буквально на секунду, только прихвачу свой револьвер.

Пока она усаживалась в “кадиллак”, я подбежал к “бьюику”:

— Шахта Монте—Верде, — шепнут я. — Выждешь пять минут и гляди в оба, Джек!

Из–под одеяла раздались неясные звуки, но я не стал задерживаться. Я поспешил к “кадиллаку” и занял место за рулем. Съежившись в уголке. Серена плакала.

Я завел мотор и машина мягко покатилась.

— Не предавайтесь унынию, — сказал я.

Но она все всхлипывала. Я подумал, что, в конце концов, это может принести ей утешение. Я надазил на акселератор, не превышая однако дозволенной скорости, и старался не обращать на нее внимания.

Но как только мы въехали на Орчид Бульвар, я снова обратился к ней:

— Вам надо взять себя в руки. Вы ведь мне так ничего еще и не рассказали о телефонном разговоре. Не стоит забывать, что, допустив какую–либо ошибку, мы поставим под удар вашего мужа. Похоже, похитители еще более встревожены, чем мы. А потому успокойтесь и расскажите мне обо всем подробно. Итак, что же вам они сказали?

Понадобилось еще несколько минут, чтобы совладала с собой; и только уже на повороте к авеню Монте—Верде она сказала:

— Надо положить деньги на крышу навеса, что у входа в старые шахты. Вы знаете, где это?

— Да. Что еще?

— Пакеты должны быть расположены на одной линии с промежутком тридцать сантиметров один от другого. Мы должны тотчас уехать, как только выполним все это.

— Все?

Ее передернуло.

— Да, если не считать угроз насчет репрессий в случае, если мы им подстроили какую–нибудь ловушку.

— Они не предоставили возможности поговорить с вами вашему мужу?

— Нет. Да и сама мысль об этом мне кажется несколько странной.

— Тем не менее, иногда они это делают.

Сам факт, что они не позволили Дедрику произнести несколько слов по телефону, не предвещал ничего хорошего. Но ей об этом я не сказал.

— Вам звонил тот же тип, что в первый раз?

— Вроде бы.

— У него был такой же приглушенный голос?

— Да.

— Отлично. Теперь план действий: я останавливаю машину у входа в шахту; вы остаетесь в машине; я беру деньги и раскладываю их на крыше. Вы должны следить за правильностью моих действий. Выполнив все это, я возвращаюсь в автомобиль. Теперь машину поведете вы. Как только мы выедем на авеню Вантюр, вы тормозите — и я высаживаюсь. А вы возвращаетесь домой.

— Зачем вы хотите сойти?

— Если нам повезет, я, возможно, что–либо замечу.

— Нет! — она ухватила меня за руку. — Вы что, хотите его гибели? Мы оставим там деньги и будем неуклонно соблюдать все их условия. Вы должны дать мне в том слово.

— Хорошо, договорились. В конце концов — это ваши деньги. Но раз вы уже впутались в эту историю, нам больше никогда не представится шанс их опознать. Гарантирую вам, что они меня не заметят.

Она повторила:

— Нет! Я не желаю со своей стороны давать им ни малейшего предлога не выполнить обещания

Я круто повернул длинный черный “кадиллак” и мы поехали дорогой на Сан—Диего.

— Ну что ж, резонно. Хотя и этот выход не из лучших.

Серена ничего не ответила.

Движение было весьма интенсивным и потребовалось несколько дополнительных минут, чтобы попасть на дорогу, ведущую к шахтам. Машина подпрыгивала на неровностях. Ландшафт был мрачен и пустынен, фары освещали островки густых кустарников и холмики отработанной породы. Мы всего лишь в нескольких сотнях метров от оживленной трассы, но мрак и глушь, парящие здесь, создают ощущение, что ты где–то на дне могилы.

Перед нами вход в шахту. Один створ внушительных деревянных ворот портала сорван с петель. Другой на месте, но устойчивость его вызывает сомнения. Торможу у дощатого забора. Фары освещают потрескавшуюся поверхность бетонированного шоссе, ведущего к главной шахте.

Замечаем навес. Его высота не более двух метров. Это ветхий, покосившийся барак, некогда служивший приютом надсмотрщику, который отмечал выход рудокопов на работу.

— Ну, что ж, — говорю я, — приехали. Ждите меня здесь. Если запахнет жареным, выходите из машины и бегите: чем быстрее, тем лучше.

Она сидит, вперив свой взгляд на старый навес, словно надеясь, что там вот–вот появится Дедрик. Лицо ее казалось высеченным из льда.

Я вышел из машины, открыл дверцу и достал пакеты. Взяв их под мышку, ощупал свой револьвер 38–го калибра и направился к шоссе, в сторону навеса.

Тишину нарушал только отдаленный гул машин на шоссе. Здесь же ничего. Никто не набросился на меня с оружием. Путь к навесу казался мне чересчур длинным: в ярком свете фар я представлял из себя превосходную мишень для любого желающего спустить курок. Я был счастлив, когда наконец достиг навеса. Моя правая рука скользнула под пиджак к револьверу, я сам я в это время заглядывал в приоткрытую дверь.

Я видел только сломанный стул, кучки мусора и какие–то бумажки, валявшиеся на полу. Фары нарисовали на стене, сплошь в клочьях паутины, два нечетких световых круга.

Даже мысль о том, чтобы положить деньги на крышу барака была мне совершенно нг по нраву. Меня мучило предчувствие, что Серена приноси, напрасную жертву, что ее надежды вернуть мужу свободу обречены. Но мне было поручено положить деньги на крышу, и ничего другого не оставалось, как выполнить задание. Итак, я кладу пакеты на ржавую жесть навеса, в соответствии с указаниями аккуратно размещаю их с интервалом в тридцать сантиметров. И все. Я предполагал спрятаться где–нибудь неподалеку, дожидаясь дальнейших событий, но если меня обнаружат и вследствие Дедрик будет убит, смерть его ляжет на мою совесть. Пожалуй, Серена права. Остается только один шанс, что похитители сдержат свое слово.

На обратном пути опять волнения: для гипотетического охотника я превосходная мишень.

Интересно, следят ли они за моими передвижениями. Укромных нор на этом полуразрушенном руднике отыскалось бы немало.

Торопливо дергаю дверцу машины и усаживаюсь на прежнее место.

Серена продолжает тихо всхлипывать. Не поворачиваясь к ней, спрашиваю.

— Если вы по–прежнему не хотите, чтобы я проследил за ними, то могу отвезти вас домой.

— Отвезите, — каждое слово давалось ей с трудом.

Едва мы миновали ворота входа, я заметил, как что–то промелькнуло за горкой отживших свое стропил. Я подумал, что это наверное Кермэн. Если и в самом деле это так, то он, вне сомнения, схоронится где–нибудь в надежном месте, чтобы разведать все до конца. Я поспешно взглянул на Серену, но она все еще возилась со своим носовым платком: явно ничего не заметила.

Я воспрянул духом — машина на всех парах летела к дому “Оушн энд”.

V

Часы над камином показывают четверть третьего. Я потягиваю мелкими глоточками виски с содовой, изучаю затуманенными глазами мексиканское седло с золотыми и серебряными украшениями, висящее как раз напротив меня.

Серена ушла в какую–то другую комнату.

Ожидание длится уже более двух с половиной часов.

И вдруг я непроизвольно вздрагиваю от раздавшегося откуда–то из–за спины еле слышного посвистывания. Виски выплеснулось из моего бокала.

— Право, ты последнее время стал чересчур нервным, — заговорил Кермэн, входя в комнату. — Это ты переводишь виски?

— Да, но здесь его вдосталь. Налей себе. По–моему, тебе сейчас в самый раз обратиться к помощи бодрящих напитков.

— Это уж точно. — Он подошел к буфету и приготовил себе большой бокал коктейля. — Вот досада, — сказал он. — Как ты думаешь, этой ночью нам удастся хоть немного поспать?

— Это к делу не относится. Ты кого–нибудь увидел?

Он уселся в кресло напротив меня:

— Нет. Во всяком случае мне не довелось встретить людей, но зато наблюдал, как деньги сбежали!

— И ты не видел, кто их взял?

Он покачал головой.

— Ну они не такие простачки! Их человек притаился в темном углу за опорой. Затем он перебрался в какое–то другое место над бараком и, очевидно, воспользовался удилищем. Мое воображение нарисовало, во всяком случае, довольно внушительное удилище, способное выдержать сопротивление крупной рыбины. И нашему персонажу оставалось только зацепить крючком пакеты и перепрятать их в свой тайник. Не было ни малейшего шума, не видел я и самого человека. Это прямо какая–то мистика, когда при лунном свете стали взлетать один за другим пакеты — на душе было муторно, особенно до того момента, пока я не смог разъяснить для себя происходящее.

— Да, придумано недурственно. А тебя–то он видел или нет?

— Ну что ты такое говоришь?

— Не бахвалься. Я же тебя видел.

— Готов держать любое пари, что меня ты не видел. Ведь я приехал, когда ты катил уже обратно. Я проводил взглядом красные огоньки задних сигналов. А к шахте я приближался ползком, как индеец.

— Да? Но я и правда кого–то обнаружил как раз когда отъезжал.

— Но не меня — тут я абсолютно уверен.

Я попытался детальнее вспомнить тот смутный силуэт, виденный мной ночью. Он ассоциировался у меня с Кермэном, это сомнения не вызывает. Что же именно? Мужчина: крупный, широкоплечий и узкобедрый. Увы, слишком уж общие приметы, но лучше хоть такие, чем никаких.

— Это, несомненно, был кто–то из банды похитителей. Жаль, конечно, что мне не удалось увидеть с более короткого расстояния. — Я посмотрел на часы. — Еще четверть часа — и они должны позвонить, если вообще позвонят!

Кермэн с удрученным видом тер глаза.

— Я буквально валюсь с ног, — сказал он. — Эти пять часов в машине меня доконали. Ты всерьез думаешь, что они его выпустят?

— Ничего я не думаю. Не очень похоже, чтобы они его освободили в нынешней ситуации. Если же это случится, он может считать себя баловнем судьбы.

— Брандон будет рад, если Дедрик не вернется, — произнес Кермэн, скрадывая зевок.

— Он уж как–нибудь выпутается, благодаря Серене.

— Но ведь мы помощники Серены. Он не позволит себе никаких нападок на наследницу, но с нами… он церемониться не станет!

— Ну что ж! Бог ему судья, — сказал я.

Я пересек комнату, чтобы долить свой бокал, но лишь только коснулся бутылки, как неслышно возник Франклин Маршланд.

— Итак, вы вернулись живы и невредимы, — констатировал он, — Должен признаться, я здорово перенервничал.

Он вопрошающе повернулся к Кермэну.

Я представил их друг другу.

— Слишком тягостное ожидание, не правда ли, — продолжал Маршланд. — Хотелось бы верить, что телефонный звонок не запоздает!

— Через пять минут истекут обусловленные три часа, — сказал я, протягивая бокал Кермэну. Я опять обосновался в кресле. — Если они его отпустят, то они постараются оказаться как можно дальше от города к тому моменту, когда Дедрик вернется домой.

Маршланд повернулся вполоборота, глядя в упор на меня:

— Слишком мала вероятность, что они его отпустят, — сказал он. — Если в ближайшие полчаса мы не увидим его здесь, по–моему, придется приглашать полицию.

— Тут уж вам решать, — ответил я, — но поскольку мы и так уже долго ждали, лучше бы потерпеть до утра. Особенно сейчас, когда какая–нибудь ошибка может оказаться для него роковой.

— Думаю, он давно мертв.

Я слишком устал, чтобы бесцельно жонглировать фразами. Потому и перехожу в атаку:

— Что же он вам такое должен был сделать, Ли Дедрик, что вы его так возненавидели?!

Он не удостоил меня ответа и прошел на террасу. Пробыл там три или четыре минуты, затем возвратился и проследовал к двери, ведущей в вестибюль.

— Пойду–ка я лучше проведаю дочь, — сказал он, ни к кому не обращаясь, словно про себя. — Это ожидание, видимо, для нее все равно, что пытка.

На пороге он задержался, повернулся к нам и выпалил:

— Человек, который женится не на молодой девушке, а на ее деньгах, во все времена заслуживает презрения, мистер Мэллой!

С тем и оставил нас. Мы слышали, как он поднимался по лестнице.

Лицо Кермэна исказила гримаса.

— Это правда? Он женился на ней ради денег? — спросил он тихим голосом.

— Не знаю… — большим пальцем указываю на настенные часы. — Они уже просрочили пять минут…

— Я в этом не наблюдаю ничего утешительного, а ты?

— Нам не остается ничего иного, как ждать, — ответил я, устраивая ноги на подлокотнике дивана. — Мне по душе эта девушка. Хотя у нее и манеры избалованной девчонки, но сердце у нее есть.

Кермэн пробурчал сквозь зубы, закрывая глаза:

— Предпочитаю более доступных…

Настенные часы отсчитывали минуту за минутой. Нас одолел сон…

Первые лучи солнца разбудили меня как бы внезапно. Я бросил взгляд на часы: четверть восьмого. Кермэн спал, сжав кулаки. Издалека доносился шум прибоя, в бухточке из красных скал, у самого сада.

Я сбросил ноги с дивана и вышел на террасу.

Двое китайцев–садовников погружены в работу: они созерцают розовый куст, подстриженный в виде зонтика. Фламинго обосновались вокруг пруда, поросшего водяными лилиями, и завтракают. У самого края террасы, по–прежнему одетая в черные брюки и меховую куртку, Серена Дедрик вглядывалась в морские дали. Не бледное лицо, ее рассеянный взор красноречивее слов убеждают меня, что за время моего сна никто не звонил и не возвратил Дедрика в лоно семьи!

Я бесшумно вернулся в вестибюль, оставив Серену наедине с ее печалью.