Суть фантасмагории заключалась в том, что судья ничего не знал. Он думал, что находится совершенно один в этой мокрой ночной тьме. Время от времени луч маяка выхватывал поношенный плащ, фетровую шляпу… Мегрэ даже разглядел сигарету во рту у судьи – правда, дождь ее погасил.

Между ними оставалось не больше четырех метров. Комиссар и муж Дидин стояли возле небольшой сторожки. Они и не думали прятаться. Судья не видел их просто потому, что не смотрел в их сторону. Ему было очень неудобно. Тяжелый мешок, который он тащил, зацепился за стальной трос, натянутый поперек набережной на высоте около двадцати сантиметров. Нужно было каким-то образом преодолеть это препятствие. У судьи никак не получалось это сделать. Он явно не привык к тяжелой физической работе. Ему было жарко, он провел рукой по лбу.

И тут Мегрэ, не особо раздумывая, не выбирая правильного момента, самым непринужденным тоном произнес:

– Скажите-ка, старина…

Судья повернул голову и увидел обоих: огромную фигуру Мегрэ и тщедушного таможенника. Было слишком темно. Распознать выражение лица судьи было невозможно. Прошло несколько долгих секунд. Затем раздался голос. Спокойный, разве что не слишком уверенный голос:

– Прошу прощения! Кто вы?

– Комиссар Мегрэ.

Он сделал шаг к судье, но все равно почти ничего не мог разглядеть. Ноги комиссара почти касались трупа, завернутого, как ему показалось, в мешки. Почему-то в этот момент судья произнес с удивлением и явным уважением в голосе:

– Мегрэ из криминальной полиции?

В окрестных домах спали люди. В той стороне, где ночь шелестела дождем, старик Барито отыскивал под черной водой ямы на дне и расставлял свои верши.

– Пожалуй, так даже будет лучше…

Это снова заговорил судья.

– Не хотите ли зайти?

Он сделал несколько шагов, будто бы совсем забыв о трупе. Вокруг стояла такая тишина, было так на удивление спокойно, что само время текло медленно и лениво.

– Наверное, правильнее будет отнести тело обратно в дом? – с сожалением вспомнил судья.

Он наклонился. Мегрэ помог. Дверь так и стояла незапертой. Таможенник, которого Форлакруа не узнал, остался переминаться на пороге, никак не решаясь войти следом.

– Благодарю вас, Уло! – обратился к нему Мегрэ. – Мы увидимся завтра утром. И я буду весьма признателен, если до тех пор никто не узнает о том, что здесь произошло. Месье Форлакруа, в доме есть телефон?

– Да, но после девяти часов вечера нас не соединяют.

– Минутку, Уло. Позвоните из почтового отделения, попросите соединить с номером 23 в Лусоне. Это гостиница. Попросите к аппарату инспектора Межа и передайте ему, чтобы немедленно ехал сюда.

Вот и все! Теперь в коридоре остались только они вдвоем. Судья включил свет. Снял шляпу, с которой капала вода, плащ… Ночь с ее тайнами отступила за порог. В свете электрической лампы стоял невысокий худощавый человек с правильными чертами лица, обрамленного длинными светлыми, с проседью, волосами. Они были такими тонкими, что невольно возникало подозрение, не парик ли это.

Он посмотрел на свои испачканные руки, потом на мешок. Только теперь Мегрэ заметил, что труп действительно завернут в мешки из-под угля: один был натянут на голову и тело, другой – на ноги. Мешки были небрежно сшиты грубой ниткой.

– Хотите взглянуть на него прямо сейчас?

– Кто это? – спросил Мегрэ.

– Не знаю. Снимайте пальто и проходите, прошу вас…

Судья тщательно вытер руки платком, открыл дверь, щелкнул еще одним выключателем – и они оказались на пороге большой комнаты, в глубине которой потрескивал камин.

Ничего в столь необычный момент не могло поразить Мегрэ больше, чем обволакивающее тепло этой комнаты, залитой мягким светом – такой уютной, так радующей глаз… Деревянные балки на потолке зрительно делали помещение ниже, хотя, чтобы оказаться в комнате, им пришлось спуститься на две ступени. Пол был выложен белыми плитами, на которые были брошены два-три коврика. А вдоль белых стен – полки, бесконечные полки с книгами.

– Садитесь, комиссар. Насколько я помню, вы любите тепло…

На старинном столе – снова книги. Два кресла напротив очага. И дикой кажется мысль, будто за этой дверью, зашитый в два мешка из-под угля…

– Мне очень повезло, что судьба послала мне такого человека, как вы. Хотя, признаться, я не совсем понимаю… Я думал, вы в Париже, и…

– Меня перевели в Лусон.

– На мое счастье. Не думаю, что обычный сотрудник полиции смог бы разобраться и вникнуть… Разрешите?

Из сундука в стиле ренессанс были извлечены серебряный поднос, пузатая бутыль и хрустальные бокалы. При мягком, хорошо продуманном освещении эти предметы переливались удивительно красивыми бликами. В воздухе возникла атмосфера тонкого, изысканного комфорта.

– Бокал арманьяка, прошу вас. На самом деле… Только что пришло в голову… Как этот кривой недотепа-таможенник вообще оказался замешан в дело?

Лишь теперь, в этот самый момент, Мегрэ полностью осознал ситуацию. Он увидел себя со стороны: тело погружено в мягкое кресло, ноги вытянуты поближе к огню, бокал с арманьяком греется в руках. Он понял, что молчит, а говорит и спрашивает этот маленький, утонченный и спокойный человек, который всего несколько минут назад тащил труп, чтобы бросить его в море.

– Прошу прощения, месье Форлакруа, но мне кажется, что пришло время задать вам несколько вопросов…

Судья повернул к нему лицо, на котором застыло выражение удивления и мягкого упрека, и воззрился на комиссара своими незабудковыми глазами:

– Почему? Я думал, вы совсем другой человек. Впрочем… Как пожелаете.

Он больше ничего не добавил. Только вежливым жестом склонил голову, показывая, что весь обращен во внимание. Знакомый Мегрэ жест, указывающий, что собеседник немного туг на ухо.

– Вы только что сказали, что не знаете… этого человека…

Боже правый, как трудно! Насколько сложными становятся самые простые вещи, когда позволяешь себе вот так увязнуть в блаженстве домашнего уюта!

– И я подтверждаю. Я не видел этого человека ни разу в жизни.

– В таком случае почему…

Ну же! Вперед! Мегрэ опустил глаза и чуть не закрыл их, словно больной, которому нужно проглотить горькое лекарство.

– Тогда почему вы его убили?

Он поднял взгляд и посмотрел в лицо судье, с которого не сходило то же выражение удивления и упрека.

– Но, комиссар, я его не убивал! Что вы! Зачем мне было убивать человека, которого я не знаю и никогда в жизни не видел? Я вполне осознаю, что это сложно понять, но вы-то должны мне поверить! И я не сомневаюсь, что поверите!

Самое удивительное, что Мегрэ уже поверил. Этот погруженный в тишину дом, где так уютно потрескивал камин, где в наступившем молчании отчетливо слышался рокот близкого моря, буквально обволакивал его какими-то колдовскими чарами.

– Если хотите, я расскажу вам все по порядку. Еще арманьяка? Мой старый друг, долгое время исполнявший обязанности прокурора в Версале, присылает мне это вино из своего замка в Жере.

– Вы тоже жили в Версале, верно?

– Почти всю свою жизнь. Приятный город. Как будто его жители до сих пор находятся под влиянием Великого века[7]. Думаю, сложно где-либо еще во Франции найти столь изысканное общество в классическом понимании этого слова. У нас был небольшой кружок, который…

Он сделал резкий жест, отгоняющий ненужные воспоминания.

– Неважно… Итак, это был… Минутку, это был вторник…

– Вторник, десятое, – уточнил Мегрэ. – Если я не ошибаюсь, у вас были гости…

Судья тонко улыбнулся:

– Вижу, вы уже в курсе дела. Я только что застал вас в компании Уло… Если вы успели познакомиться с Дидин, меня ничто не удивит: эта женщина лучше меня знает, что происходит в моем доме.

Мегрэ вдруг внимательно огляделся вокруг, будто в этом доме чего-то не хватало.

– Разве у вас нет прислуги? – удивленно спросил он.

– Они здесь не ночуют. Пожилая женщина с дочерью, живут в Л’Эгийоне, приходят каждое утро и уходят сразу после ужина… Итак, мы с друзьями собрались во вторник, как собираемся каждые две недели. Доктор Бренеоль, он живет в километре отсюда, его жена и Франсуаза…

– Франсуаза – дочь мадам Бренеоль?

– Именно. От первого брака. Это совершенно не имеет значения, разве что для Бренеоля…

Снова тонкая мимолетная улыбка.

– Супруги Марсак, живущие в Сен-Мишель-ан-Л’Эрмитаж, чуть запоздали… Мы составили партию в бридж…

– Дочь была с вами?

Минутное колебание, нерешительность. Улыбка исчезла.

– Нет! Она к тому времени уже легла.

– А сейчас?

– Спит.

– Она ничего не слышала?

– Ничего… Я делал все возможное, чтобы производить как можно меньше шума. Итак, во вторник гости разъехались около полуночи…

– И тогда вы приняли еще одного гостя, – подхватил Мегрэ, поворачиваясь к камину. – Вашего сына.

– Да, Альбера. Он пробыл всего несколько минут…

– Сын живет не с вами?

– Он поселился неподалеку от мэрии… Мы несколько расходимся во взглядах на жизнь… Он разводит мидий… Наверное, вам уже сообщили, что это основное занятие местных жителей…

– Не будет ли с моей стороны невежливо поинтересоваться, зачем сын пришел к вам среди ночи?

Судья поставил бокал, помолчал и, наконец, бросил:

– Будет!

Снова молчание.

– Ваш сын поднялся на второй этаж?

– Именно там он был, когда мы встретились…

– Он, конечно, повидался с сестрой, пожелал ей спокойной ночи?

– Нет… Ее он не видел…

– Откуда вы знаете?

– Лучше будет, если я объясню сразу. Учитывая, что вам все равно расскажут. Дело в том, что у меня есть привычка запирать дочь на ночь в ее спальне… Для простоты давайте предположим, что она страдает сомнамбулизмом.

– А зачем тогда сын поднимался на второй этаж?

– Ждал меня. Знал, что внизу находятся гости. Он сидел на последней ступеньке лестницы. Мы коротко переговорили…

– Прямо на лестнице?

Кивок. Вот оно, странное и не совсем правдоподобное, начинает кружить по комнате… Мегрэ залпом допил содержимое бокала, Форлакруа немедленно наполнил его снова.

– Я опять спустился, чтобы закрыть дверь на цепочку. Почти сразу лег в постель, почитал немного и вскоре уснул. На следующее утро я захожу в кладовку для фруктов, чтобы взять… Признаться, мне сложно будет вспомнить, что именно я там искал. Мы называем эту клетушку кладовкой для фруктов, потому что в основном там хранятся фрукты, но на самом деле там много чего находится… Скорее, это обычная кладовка… На полу лежал человек, совершенно мне незнакомый. Он был мертв, его череп был проломлен тем, что вы называете тупым предметом… Я обыскал карманы – обязательно покажу вам их содержимое, – но бумажника не обнаружил. И ни одного документа, который позволил бы установить его личность.

– Чего я не понимаю… – начал Мегрэ.

– Я знаю! И это сложно будет понять! Я не сообщил в полицию. Труп пролежал у меня в доме три дня. Я дождался подходящего прилива, чтобы избавиться от тела посреди ночи, тайком, как убийца… А между тем я говорю вам совершенную правду. Я не убивал этого человека. У меня не было никаких причин это делать. Я понятия не имею, зачем он явился ко мне в дом. Мне даже неизвестно, пришел он сюда сам или кто-то занес в кладовку его труп…

Снова стало тихо. Издалека донеслось тоскливое мычание сирены. В море ходили лодки. Рыбаки вытаскивали на палубы траловые сети, в которых трепыхалась рыба. Интересно, дозвонился ли Уло? Если дозвонился, то невыносимый Межа с его слипшимися от брильянтина волосами сейчас как раз поспешно одевается. Может быть, прервав из-за этого очередное любовное приключение, которыми он так любит хвастать. Если не привирает, конечно…

– Что ж! – вздохнул Мегрэ, окончательно разомлев от тепла и уюта. – Боюсь, на этом все не закончится!

– И я боюсь, – немедленно согласился судья. – Учитывая обстоятельства, то есть раз уж человек все равно был мертв, я подумал, что лучше было бы…

Он не окончил фразу, но выразительно посмотрел в окно. Отлив унес бы тело с собой, и никто больше о нем не стал бы вспоминать! Мегрэ заставил себя пошевелиться, вытянул одну ногу, потом другую и, наконец, выбрался из слишком глубокого кресла. Когда комиссар встал, ему показалось, что он сейчас коснется головой деревянных балок.

– Может быть, все-таки взглянем на него?

Мегрэ не мог не восхищаться этой комнатой с низким потолком, где было так уютно, где каждая вещь стояла именно на своем месте. Он посмотрел вверх: что это за девушка, которую запирают на ночь?

– Можно перенести его в прачечную, – предложил судья. – Это в конце коридора.

Теперь оба старались не запачкаться. Они уже не бродили в ночной сырости. Они вновь стали цивилизованными людьми.

Прачечная оказалась довольно просторной и была выложена красной плиткой. На металлических струнах еще сохло белье.

– У вас есть ножницы? – проворчал Мегрэ, возясь с мешками, с которых стекала черная от угля вода.

Ножниц судья не отыскал, принес большой кухонный нож. Огонь в камине погас. Было холодно. Мокрые пальцы быстро покраснели.

Самым странным было то, что в этой сцене не ощущалось никакого трагизма. Судья не выказывал ни малейшего ужаса при мысли, что сейчас снова придется увидеть лицо человека, которого он собственноручно зашил в мешки. Мегрэ принял самый недовольный, самый ворчливый вид, но истина заключалась в том, что он испытывал чуть ли не удовольствие, с каждой минутой все глубже погружаясь в это новое дело, свалившееся на него как снег на голову в глухом Лусоне, куда его так безжалостно сослали. Он чувствовал себя как морской котик, которого долго заставляли жонглировать мячами в цирке и который вдруг снова оказался среди ледяных просторов северных морей!

Слишком давно не приходилось ему входить в дом вот так, как он только что вошел, и принюхиваться, и ходить туда-сюда, тяжело и терпеливо, до тех пор, пока душа каждого человека и каждой вещи в доме не раскроется перед ним, как книга.

Чего стоит одна Дидин со своим Уло! А сын, ждущий отца в полночь, сидя на верхней лестничной ступеньке!

И есть еще другой! Жертва! Что он увидит, когда разрежет грязные мешки?

Момент оказался почти комичным. От реальности ждешь чего угодно, кроме самой реальности. Когда мешки наконец стянули, открывшееся взорам Мегрэ и судьи лицо было совершенно черным. Разумеется, из-за угля! Это было вполне логично. Но в первый момент оба переглянулись, потому что им пришла в голову нелепая мысль, будто перед ними лежит чернокожий.

– У вас найдется салфетка и немного воды?

Звук воды, шумно льющейся из крана, казалось, заполнил весь дом. Когда он стих, Мегрэ прислушался и уловил другой шум, снаружи. Подъехал автомобиль. Хлопнула дверца. Оглушительной трелью разразился звонок. Быстро сориентировался инспектор Межа, ничего не скажешь!

– Где комиссар?..

И вот он уже стоит перед Мегрэ. С покрасневшим носом, с выбившейся прядью волос.

– Я достаточно быстро приехал? Такси оставить, шеф? Что, действительно покойник имеется? А старушенция где?

Весь его образ, буквально каждая складка одежды хранили не только холодный и влажный воздух, но и деловитую трезвость, которая мгновенно уничтожила царившую в доме атмосферу. Приглушенную атмосферу неопределенности… Межа, со своим звонким тулузским акцентом, был совершенно не чувствителен к такого рода оттенкам.

– Шеф, вы его опознали?

– Ничего подобного!

Мегрэ сам удивился, почему вдруг всплыло это выражение, которое он когда-то любил повторять, расследуя безнадежно запутанное дело, когда глупцы вроде Межа…

– Да, знатно его по голове приложили!

Судья взглянул на Мегрэ, Мегрэ – на судью. Оба подумали одно и то же. Им было жаль ушедшей тишины, такой уютной и домашней. Межа тем временем обыскал карманы и, разумеется, ничего не нашел.

– Как думаете, шеф, какого он возраста? Я был дал лет сорок… На одежде есть марка фирмы? Мне его раздеть?

– Да-да! Разденьте его!

Комиссар набил трубку и начал кругами ходить по прачечной. Он говорил вполголоса, сам с собой.

– Нужно позвонить прокурору при суде первой инстанции, в Ля-Рош-сюр-Йон… Интересно, как он решит…

Судья преградил Мегрэ дорогу и, не отдавая себе отчета, насколько нелепо в сложившейся ситуации звучат его слова, строго сказал:

– Если я попаду в тюрьму, это будет катастрофа.

После этого Мегрэ, наконец, не удержался и выплеснул все, что у него накопилось:

– Скажите-ка, господин Форлакруа… А вам не кажется, что сам этот человек, который внезапно и насильственно лишился жизни и лежит теперь на плитах в вашей прачечной, – это катастрофа? Вам не кажется, что его жена и, возможно, дети, которые сейчас места себе не находят и спрашивают, что с ним случилось, – это катастрофа? И если бы никто никогда так и не узнал бы, куда пропал человек, просто потому, что кое-кто не захотел усложнять себе жизнь, – это была бы еще большая катастрофа?

Он не испытывал даже простой благодарности гостя перед хозяином! Его угостили великолепным арманьяком, тепло камина проникало в него, как живительный бальзам, он целый час провел, лениво наслаждаясь удивительным уютом, – и вот он выступал против хозяина дома, вновь превратившись в сурового комиссара Мегрэ с набережной Орфевр.

Вежливый судья Форлакруа ответил лишь укоризненным взглядом.

– Есть марка! – торжествующе воскликнул Межа. – Погодите, сейчас разберу… Па…Па… Пана…

– Панама! – проворчал Мегрэ, вырывая одежду у инспектора из рук. – Вот что действительно упростит нам дело, правда? Господин, который носит одежду, изготовленную в Республике Панама! Почему же не в Китае?

Чтобы снять ботинки, пришлось разрезать шнурки. Этим тоже занялся Межа – одетый с иголочки мальчик, всегда такой любезный, который теперь делал свою работу так же естественно, как писал бы отчеты, сидя у себя в конторе, по привычке обводя в кружок имена собственные.

– Ботинки из Парижа, бульвар Капуцинов. Каблуки уже немного сбиты. Я бы сказал, что их проносили месяц, не меньше… Как думаете, шеф, кто это? Француз? Мне кажется, что француз. Не бедный, физическим трудом явно не занимался. Посмотрите на руки…

Они оба забыли про ждущее снаружи такси, вокруг которого прыгал, пытаясь согреться, несчастный шофер. Внезапно дверь распахнулась. В коридоре показался человек, такой же высокий и широкий в плечах, как Мегрэ, одетый в огромные резиновые сапоги, поднимавшиеся до самых бедер. Голову его прикрывала моряцкая зюйдвестка. Поверх толстой вязаной фуфайки была натянута куртка из клеенчатой ткани.

Он прошел немного вперед – тяжелый, подозрительный. С ног до головы окинул взглядом Мегрэ, потом Межа, наклонился над телом и, наконец, уставился на судью.

– Что происходит? – проворчал он сердито, почти с угрозой.

Форлакруа обернулся к Мегрэ.

– Это мой сын, – представил он. – Я был бы признателен, если бы вы сами все объяснили…

После этих слов судья быстрыми мелкими шажками вышел из прачечной и направился в комнату, где принимал комиссара.

– Что происходит? – повторил молодой человек, на этот раз обращаясь к Мегрэ. – Кто это? Кто его убил? Вы ведь из полиции, верно? Когда я увидел у порога машину…

Было уже пять часов утра! Альбер Форлакруа направлялся к своим садкам и увидел машину около отцовского дома.

– Шофер сказал, что привез инспектора полиции из Лусона…

Вдруг он нахмурился и сам себя перебил:

– Сестра… Что он сделал с сестрой?

Внезапно он так разволновался, что Мегрэ был потрясен. Неужели… Пока они тут с Форлакруа сидели в мягких креслах, перед потрескивающим камином…

– Действительно, я хотел бы повидаться с вашей сестрой, – проговорил Мегрэ изменившимся голосом. – У вас есть ключ от ее комнаты?

Вместо ответа он увидел только мощное плечо собеседника.

– Межа! Останешься здесь…

Их шаги, сначала на лестнице, а потом в длинном, с множеством углов коридоре, грохотали на весь дом.

– Здесь. Отойдите-ка…

И Альбер Форлакруа плечом выбил дверь.