Как пирует сам король Янёка

Во Янёке, граде белостенном;

С ним пирует тридцать капитанов

И гуляет тридцать генералов.

Вдруг подходит мо́лодец удалой;

Чудная на мо́лодце одёжа:

У чанчир прорехи на коленях,

У долмана провалились локти,

Сапоги – заплата на заплате,

А рубашки не было и вовсе;

По чакчиран златолитый пояс,

А за ним турецкие кинжалы,

Рукояти в се́ребре и злате,

У бедра привешен палашина,

Палашина мерой в три аршина.

Кабы знали, как юна́ка звали!

Звали: Вана Голая-Котомка.

Подошол он прямо к капитанам,

Подошол он, Божью помочь на́звал;

Капитаны Ване поклонились,

С королем его сажают рядом,

Тридцать чаш ему вина подносят:

Вилял разом, не моргнувши глазом.

Стали пить опосле капитаны,

Говорят они юна́ку Ване:

«Эх ты Ваня, голытьба Янецкий!

Для чего не хочешь ты жениться?

Нас пирует тридцать капитанов

И гуляет тридцать генералов,

Всякий Ване приберег невесту,

Кто сестру, а кто и дочь родную;

Попроси, какую пожелаешь

И отказа мо́лодцу не будет!»

Говорит им из Янёка Ваня:

«Честь и слава всем вам, капитаны,

И спасибо вам на добром слове,

Но зарок я положил пред Богом,

Положил зарок я не жениться

Ни на сербке, ни на той латинке,

А на дочери Аги-Османа

Из турецкого Удбина-града.»

Капитаны все переглянулись,

Меж собой смеются втихомолку.

Стало Ване горько и досадно,

Что над ним смеются капитаны,

Бросил пить он, встал на легки ноги,

Никому гостям не поклонился,

Вниз идет по лестнице высокой,

Палашом пересчитал ступени;

Он идет к себе в свой терем светлый,

Сундуки большие отпирает,

Достает богатую одежду:

Достает он тонкую сорочку,

По́ пояс из се́ребра и злата,

С пояса же белую шолко́ву;

Ту сорочку Ваня надевает,

Сверх сорочки надевает куртку,

А на куртку златотканый до́лман,

По долма́ну кованые латы:

Были латы шолком подосла́ты;

Надевает на́ голову шапку,

А на шапке было девять перьев,

Да еще десятая челенка,

Из челенки три висело кисти,

По плечам мотаются и бьются;

Да крыло из камней самоцветных,

Что лицо ему обороняло

От погоды и от стужи лютой;

Надевает на ноги чакчиры,

Жолтые чакчиры до колена,

Словно птица желтоногий сокол;

Надевает златолитый пояс,

Затыкает за пояс кинжалы

И четыре гданских пистолета;

Прицепляет свой палаш булатный

И коня выводит из конюшни,

Доброго коня себе выводит,

Достает богатое седельце

И чапрак зеленый пограничный,

Что живет у пограничных турок;

На коня садится он и едет,

Едет Ваня, держит темным лесом;

В Огорельцы к ночи приезжает,

В Огорельцах ночь его застала,

А на зорьке был он под Удбином;

Едет прямо к терему Османа;

Как подъехал, кашлянул и смотрит:

Кто-то свесил из окошка руку;

Шопотом опрашивает Ваня:

«Чья рука в окошке показалась?

То ль вдовицы, то ль красы-девицы?»

Отвечает голос из окошка:

«Не вдовицы, а красы-девицы,

Милой дочери Аги-Османа!»

Говорит ей Ваня из Янёка:

«О, Фатима, красная девица!

Покажися, выглянь из окошка,

Чтобы мог я вдосталь наглядеться.

Приходил я, кланялся три раза

Твоему отцу Аге-Осману

И просил тебя себе в замужство,

Да не хочет, знать, тебя он выдать;

Вот и еду в город я Кладушу,

Чтоб посватать Муину Хайкуну.»

Как услышала про то Фатима,

Говорит Ивану из Янёка:

«Кто ж ты будешь, мо́лодец уда́лый,

И откуда племенем и родом?»

Отвечает Ваня из Янёка:

«О, Фатима, красная девица!

Я из града белого Баграда,

«А зовут меня Баградский Муйо.»

Говорит ему краса-девица:

«Загони скорей коня в конюшню;

Как Осман вернется из планины,

Мы ужо его попросим вместе!»

Говорит ей Баня из Янёва:

«О, Фатима, ясное ты солнце!

Перед Богом дал себе я клятву,

Чтоб к Осману больше мне не ездить;

Коли хочешь вековать со мною,

Соберись ты, приберись в дорогу,

Подожду я полчаса, недолго –

Выходи, садися и поедем!»

Повернул коня он вороного,

А Фатима из окошка кличет:

«Подожди ты полчаса, недолго:

Соберусь я, приберусь в дорогу

И с тобою вместе мы поедем!»

Слез с коня он, на траву садится

И свою Фатиму поджидает.

Шум и звон пошол из белой башни:

Зазвенели кольца, ожерелья,

Зашумела толковая ферязь,

Застучали туфли и папучи –

И выходит ясная Фатима,

Под полой несет мешок червонцев,

А в руке тяжеловесный кубок,

Чтоб вина у ней напился Муйо;

Перед ним она вино становит

И цалует Муйо в праву руку,

Тот ее меж черными очами;

Выпил кубок, взял себе червонцы,

Привязал их у луки седельной,

На коня садится вороного,

Подает Фатиме белу руку

И сажает на седло поза́ди,

Вкруг нее обматывает пояс,

Едет прямо на́ гору-планнну.

Как доехал до горы-планины,

Три увидел он пути широких:

В город Нишу, в город Шибенику,

А и третий в град Баград турецкий.

Говорит ему Фатима сзади:

«Ты послушай из Баграда Муйо!

Я слыхала от отца Османа

Про пути-дороги по планине:

Ты не едешь в град Баград турецкий,

Едешь Муйо ты в Янёк гяурский.»

Отвечает из Янёва Ваня:

«О, Фатима, красная-девица!

Я не Муйо из Баграда града,

А я… чай, слыхала ты про Ваню,

По прозванью Голая-Котомка:

Так я буду этот самый Ваня!»

Тут спустились под гору-планину,

Видят: скачет мо́лодец уда́лый,

Конь в крови по самые колени,

А ездок по самые по локти;

Повстречался и с коня он кличет:

«А, здорово, из Янёка Ваня!»

– «Бог на помощь, из Баграда Муйо!

Где гулял ты и откуда едешь?

Не от нас ли из Янёка града?

Где ж твоя дружина удалая?»

Отвечает из Баграда Муйо:

«Точно, был я у тебя в Янёке,

Взял с собою тридцать провожатых,

Да напали на меня пандуры,

Изрубили всю мою дружину,

Я посек их пятьдесят-четыре

И уехал на коне ретивом.

Ты откуда, из Янёка Ваня?

Не от нас ли из Баграда града?

Где ж твоя дружина удала́я?»

Отвечает Ваня из Янёка:

«Нет со мною никакой дружины;

Силы-рати не хочу я брати,

С верой в Бога мне везде дорога!

Еду я из города Удбина,

Из Удбина, от Аги-Османа:

Я похитил дочь его Фатиму –

Посмотри: сидит за мною сзади!»

Говорит красавица-девица:

«Будь ты проклят, из Баграда Муйо!

Прогулял с побоищем невесту!

Он сманил меня твоим прозваньем:

Не назвался Ваней из Янёка,

А назвался из Баграда Муйо.»

Как услышал Муйо эти речи,

Говорит он Ване из Янёка:

«Ой ты, Ваня Голая-Котомка!

Вот какой ты гяур окаянный:

На чужия прозвища воруешь!»

Вынул Муйо пистолет турецкий

И стреляет он из пистолета

Не по Ване, по коню лихому,

Чтоб Фатиму сзади не поранить.

Ткнулся вонь, под Ваню спотыкнулся,

Придавил он Ване праву ногу,

А турчин коня лихого гонит,

Чтоб башку скорей Ивану срезать;

Только ногу высвободил Ваня,

Достает он пистолет свой гданский,

Выстрелил из пистолета в Муйю:

Знать, была судьба такая Муйю –

Угодил ему он прямо в сердце.

Взял коня лихого из-под турки,

Сед, Фатину за собою бросил,

И помчался к городу Янёку;

Он помчался, а турчин кончался.

Подъезжает Ваня из Янёка,

Подъезжает к городским воротам;

Как увидела Ивана стража,

Побежала к королю с докладом:

«Воротился наш уда́лый Ваня,

С ним туркиня да и конь турецкий!»

Но король, покуда не увидел,

Ни чьему докладу не поверил;

А увидел – подозвал он Ваню,

Три раза в чело его цалует

И такое задал пированье,

Словно землю захватил большую:

Целый день велел палить из пушек.

Окрестил свою Фатиму Ваня,

Зажил с нею, как с женой своею:

Только встанут, цаловаться станут.