Раным-рано встал отец-игумен

И пошол он в тихому Дунаю

Зачерпнуть в реке воды студеной,

Чтоб умыться и творить молитву.

Вдруг увидел он сундук свинцовый:

В берегу волной его прибило.

Думал старец: клад ему достался,

И понес сундук с собою в келью.

Отпирает он сундук свинцовый:

Никакого не было там клада,

В сундуке лежал ребенок малый,

Семидневный, мужеское чадо.

Вынимает мальчика игумен,

Окрестил и дал ему он имя,

Нарек имя: Симеон-Найденыш;

Груди женской не дал он малютке,

А кормить его стал сам он в келье,

Сахаром кормить его да мёдом.

Ровно год исполнился ребенку,

А на взгляд как-будто и три года;

А как минуло ему три года,

Был он точно отрок семилетний,

А как семь ему годов сравнялось,

Был он с виду, как другой в двенадцать,

А когда двенадцать наступило,

Все считали, что ему уж двадцать.

Скоро понял Симеон ученье,

Загонял всех парней монастырских

И отца-игумена святого.

Раз поутру, в светлый день воскресный,

Вздумали ребяты монастырски

Всякою потешиться игрою,

Стали прыгать и метать каменья –

Всех ребят Найденыш перепрыгал,

Стали в камни – обкидал и в камни.

На него ребята обозлились

И давай смеяться Симеону:

«Симеон ты, Симеон-Найденыш!

Без отца ты на́ свет уродился,

Нет тебе ни племени, ни роду,

А нашол тебя отец-игумен

В сундуке под берегом Дуная.»

Горько-горько стало Симеону,

Он пошол к отцу-игумну в келью,

Сел, читать Евангелие начал,

Сам читает, горестно рыдает.

Так нашол его отец-игумен;

Говорит игумен Симеону:

«Что с тобою, сын ты мой любезный,

Что ты плачешь, горестно рыдаешь?

Иль тебе чего на свете мало?»

Отвечает Симеон-Найденыше:

«Господин ты мой, отец-игумен!

Мне смеются здешние ребяты,

Что не знаю племени я роду,

А что ты нашол меня в Дунае.

Ты послушай, мой отец-игумен!

Заклинаю Господом и Богом:

Дай, отец, ты мне коня лихого,

Сем я сяду, по́ свету поезжу,

Поищу я своего род-племя:

То ли я от низкого отродья,

То ли кость господского колена?»

Стало жаль его отцу-игумну:

Воскормил он Сима будто сына.

Снарядил его отец-игумен,

Дал ему он тысячу дукатов

И коня дал из своей конюшни;

Сел, поехал Симеон-Найденыш.

Девять лет по белу свету ездит,

Своего род-племени он ищет,

Да найти-то как ему род-племя,

Боль спросить о том кого не знает.

Вот десятое подходит лето,

В монастырь назад он хочет ехать

И коня поворотил лихого.

Проезжает край Будима-града;

А и вырос он об эту нору,

Вырос Сима, что твоя невеста,

И коня он выхолил на диво,

Гарцовал Будимским чистым полем,

Звонким горлом распевая песни.

Увидала Сима королева

Из окошка, из Будима-града,

Увидала и зовет служанку:

«Ты ступай, проворная служанка,

Ухвати под ним коня лихого,

Позови его во мне ты в терем:

Звать, скажи, велела королева

На честную трапезу-беседу!»

Побежала за́ город служанка

И коня под мо́лодцом схватила,

Говорит: «пожалуй, витязь, в терем!

Звать тебя велела королева

На честную трапезу-беседу.»

Симеон вернул коня лихого,

Подъезжает под высокий терем,

Отдает коня держать служанке,

Сам идет он в терем в королеве;

Как вошол он в терем, скинул шапку

Королеве низко поклонился

И сказал: «Бог помочь, королева!»

Королева Симеону рада,

За готовый стол его сажает

И вином его, и водкой просит,

Сахарных сластей ему подносит.

Расходилась кровь у Симеона,

Наливает он за чаркой чарку,

Лишь не пьёт, не кушает хозяйка,

Все-то глаз не сводит с Симеона.

А как ночь-полуночь наступила,

Симеону королева молвит:

«Милый гость, неведомый мне витязь!

Ты скидай с себя свою одёгу

И ложись опочивать со мною,

Полюби меня ты, королеву!»

Хмель играл в ту пору в Симеоне:

Снял он платье, лег. он с королевой,

В белое лицо ее цалует.

Как на завтра утро засияло,

Соскочил хмелина с Симеона,

Видит он, какой беды наделал;

Горько-горько стало Симеону,

На проворные вскочил он ноги

И пошел искать коня лихого.

Оставляет Симу королева,

Оставляет на вино и кофий,

Но не хочет Симеон остаться:

Он садится на коня и едет,

Едет он Будимским чистым полем;

Только тут на ум ему припало,

Что с собой он из Будима-града

Своего Евангелия не́ взял,

А забыл его у королевы,

На окошке, в тереме высоком.

Повернул назад коня лихого,

На дворе коня он оставляет,

Сам идет он в терем королевин;

Под окном увидел королеву:

Под окном сидит она и плачет,

А сама Евангелие держит.

Говорит ей Симеон-Найденыш:

«Дай мою ты книгу, королева!»

Королева Симеону молвит:

«Симеон ты, горький горемыка!

В час недобрый ты нашол род-племя,

В час недобрый в град Будим приехал,

Ночевал с будимской королевой,

Цаловал ее в лицо ты бело:

Цаловал ты мать свою родную!»[16]

Как услышал Симеон про это,

По лицу он пролил горьки слёзы,

Взял свою у королевы книгу,

Белую у ней цалует руку,

На коня на своего садится

И домой к отцу-игумну едет.

Увидал его отец-игумен,

Своего коня узнал дале́ко,

Вышел он на встречу к Симеону;

Симеон с коня слезает на́ земь,

До земли отцу он поклонился;

Говорит игумен Симеону:

«Где ты, сын мой, столько загостился?

Где так долго прогулял, проездил?»

Отвечает Симеон-Найденыш:

«Ты не спрашивай про это, отче!

В час недобрый я нашол род-племя,

В час недобрый был в Будиме-граде.

Тут он горе старцу исповедал.

Как узнал о том отец-игумен,

Взял за белы руки Симеона,

Отворил смердящую темницу,

Где вода стояла по колено

И в воде кишмя кишели гады,

В ту темницу Симеона запер,

А ключи в Дунай-реку забросил,

Сам с собою тихо рассуждая:

«Боли выйдут те ключи оттуда –

И грехи простятся Симеону!»

Девять лет прошло и миновало

И десятый год уж наступает;

Рыбаки в реке поймали рыбу

И ключи нашли у ней во чреве,

Их к отцу-игумену приносят:

Заключенник пал ему на мысли;

Взял ключи у рыбаков игумен,

Отворил смердящую темницу:

В ней воды как-будто не бывало

И невесть куда пропали гады.

Видит старец: там сияет солнце,

Золотой в средине стол поставлен,

За столом сидит его Найденыш

И в руках Евангелие держит.