Говоря, что госпожу Игрейну хорошо сторожат, Утер ничуть не преувеличил. Она и ее господин размещались во дворце к западу от королевских палат, и дворец этот кишел вооруженными корнуэльцами. В прихожей тоже стояла вооруженная стража, а в самой спальне толклось с полдюжины женщин. Когда мы вошли, самая старшая из них, уже седая и выглядевшая озабоченной, заторопилась к нам с явным облегчением на лице.

— Принц Мерлин.

Она преклонила передо мной колени, почтительно взирая на меня, и провела к кровати.

В комнате было тепло, воздух напоен ароматами. В лампах горело душистое масло, на дрова для очага срубили яблоню. Кровать стояла в центре стены напротив очага. Подушки из серого шелка с позолоченными кисточками, на покрывале во множестве вышиты цветы, странные животные и крылатые существа. До того мне пришлось видеть только одну женскую комнату — моей матушки, с простой деревянной кроватью, резным дубовым сундуком, ткацким станком и потрескавшейся мозаикой на полу.

Я прошел вперед и остановился в изножье кровати, глядя вниз, на жену Горлойса.

Спроси меня тогда, как она выглядит, вряд ли я смог бы описать ее. Кадаль говорил, что она красива, и я видел голодное стремление на лице короля, поэтому я знал, что она может быть желанной; но когда я стоял в той исполненной ароматов комнате, разглядывая откинувшуюся на серые подушки и лежащую с закрытыми глазами женщину, видел я вовсе не ее. Не видел я и комнаты с находившимися в ней людьми. Я видел лишь вспышки пульсирующего света — как в хрустальном шаре.

Я заговорил, не сводя глаз с женщины в кровати:

— Одна из ее женщин останется здесь. Остальные пусть выйдут. Я попрошу выйти и тебя, милорд.

Он вышел без возражений, гоня перед собой стайку женщин, как пастух, направляющий стадо овец. Женщина, что приветствовала меня, осталась у кровати своей госпожи. Когда дверь закрылась за последним из выходивших, женщина в кровати открыла глаза. На несколько мгновений наши взоры встретились.

Затем я спросил:

— Зачем я понадобился тебе, Игрейна?

Она ответила твердо, без притворства:

— Я послала за тобой, принц, потому что нуждаюсь в твоей помощи.

Я кивнул.

— И речь пойдет о короле.

Она не стала увиливать:

— Значит, ты уже знаешь? Когда муж мой вел тебя сюда, ты уже догадывался, что я не больна?

— Догадывался.

— Значит, ты можешь и догадаться, что мне нужно от тебя?

— Не совсем. Скажи мне, разве прежде ты не могла как-то переговорить с королем наедине? Ему было бы легче. Да и твоему мужу тоже.

Зрачки ее расширились.

— Как же я могла говорить с королем? Ты шел сюда через передний двор?

— Да.

— Значит, ты видел войско моего мужа и вооруженных слуг. Как ты полагаешь, что случилось бы, поговори я с Утером? Я не могла открыто ответить ему, а встреться я с ним тайно — даже если бы мне это удалось — через час в Лондоне об этом знал бы уже каждый второй. Конечно же, я не могла переговорить с ним или послать ему записку. Единственной защитой было молчание.

Я медленно произнес:

— Если бы в записке было сказано, что ты верная и преданная жена, и что он должен обратить свой взгляд в какую-либо иную сторону, то такую записку можно было бы передать ему в любой момент и с любым гонцом.

Она улыбнулась. Затем склонила голову. Я втянул в себя воздух.

— Ага. Это мне и нужно было знать. Ты откровенна, Игрейна.

— А какой смысл лгать тебе? Я ведь о тебе наслышана. О, я, конечно, не верю всему, что говорится о тебе в песнях и россказнях, но ты умен, холоден и мудр, и говорят, что ты ни одной женщине не любовник и ни одному мужчине не друг. Поэтому ты способен выслушать и вынести суждение.

Она опустила взгляд туда, где поверх покрывала лежали ее руки, затем снова посмотрела на меня.

— Но я верю, что ты можешь видеть будущее. Я хочу, чтобы ты поведал мне о нем.

— Я не предсказываю судеб, как старуха. Ради этого ты и послала за мной?

— Тебе ведомо, зачем я за тобой послала. Лишь с тобой я могу говорить наедине, не возбуждая тут же в муже гнева и подозрений — и к тебе прислушается король.

Хотя она была всего лишь женщиной, причем молодой, и лежала в кровати, а я смотрел на нее сверху вниз, выглядело это, будто она была королевой и давала аудиенцию. Она прямо смотрела на меня.

— Король уже говорил с тобой?

— Ему нет нужды говорить со мной. Все знают, отчего он хворает.

— И ты скажешь ему то, что только что узнал от меня?

— Это будет кое от чего зависеть.

— От чего? — требовательно спросила она. Я сказал, выделяя каждое слово:

— От тебя самой. Пока что ты вела себя мудро. Веди ты себя менее осмотрительно и будь в речах менее осторожна, может быть, уже возникли бы осложнения или даже началась война. Я понимаю так, что ты здесь не позволяла себе ни на мгновение остаться одной или без охраны, ты позаботилась о том, чтобы все время быть на виду.

Мгновение она молча смотрела на меня, брови ее приподнялись.

— Разумеется.

— Многие женщины — особенно желающие того, чего желаешь ты, вряд ли были бы способны на такое, госпожа Игрейна.

— Я не из числа «многих женщин».

Она почти выкрикнула это и вдруг села, отбросив за спину свои темные волосы, и откинула покрывало. Пожилая женщина схватила длинное голубое одеяние и поспешила к ней. Игрейна набросила на себя это платье прямо поверх белой ночной рубашки и, соскочив с кровати, направилась торопливым шагом через комнату к окну.

Когда она поднялась на ноги, стало видно, что для женщины у нее высокий рост, а фигура такая, что зацепило бы и человека покрепче, чем Утер. Шея ее была длинной и стройной, осанка грациозной. Темные, ничем не заколотые волосы свободно сбегали на спину. Глаза ее были голубыми, но не яркой голубизной утеровых глаз, а глубокой, темной голубизной, встречающейся у кельтов. Гордо очерченный рот. Она была прелестна, не просто забава для мужчин. Если Утер получит эту женщину, подумалось мне, ему придется сделать ее королевой.

Она остановилась, чуть не дойдя до окна. Подойди она вплотную, ее могли бы увидеть со двора. Нет, она никогда не теряет головы.

Обернулась.

— Я дочь короля и происхожу из королевского рода. Разве не ясно тебе, как я должна вести себя, даже при тех мыслях, что овладели мной сейчас? — И она повторила с горячностью: — Разве не ясно? В шестнадцать лет меня выдали замуж за герцога Корнуэльского; он хороший человек; я чту и уважаю его. Пока не приехала в Лондон, я была почти уверена, что мне предстоит зачахнуть и умереть там, в Корнуолле, но он взял меня сюда, и здесь это произошло. Теперь я знаю, что мне нужно, но получить желаемое не в моих силах, не в силах жены Горлойса Корнуэльского. Так что же, по-твоему, я должна была делать? Мне оставалось лишь ждать и молчать, ибо от молчания моего зависела не только моя честь, честь моего мужа и моего дома, но и безопасность того королевства, ради которого умер Амброзий и которое сам Утер скрепил огнем и кровью.

Она отвернулась, сделала два быстрых шажка в сторону, затем назад.

— Я не потаскушка Елена, ради которой люди сражались, умирали и губили царства. Я не стану ждать на стене, пока не достанусь в качестве приза какому-нибудь крепко сбитому победителю. Я не могу так обесчестить и Горлойса, и короля в глазах людей. И я не могу отправиться к нему тайком и обесчестить себя в моих собственных глазах. Да, я влюбленная женщина. Но я Игрейна Корнуэльская.

Я холодно бросил:

— Значит, ты намерена ждать, пока не сможешь прийти к нему с честью в качестве его королевы?

— А что мне еще остается делать?

— Это я должен передать Утеру?

Она молчала. Я продолжал:

— Или ты призвала меня сюда предсказать будущее? Например, сколько лет жить еще твоему мужу?

Она по-прежнему молчала.

— Игрейна, — сказал я, — по сути, это одно и то же. Если я передам Утеру от твоего имени, что ты любишь и желаешь его, но не сможешь прийти к нему, пока жив муж, как ты считаешь, сколько Горлойсу удастся еще пожить на этом свете?

Она по-прежнему не издала ни звука. У нее есть и дар молчать, подумалось мне. Я стоял между ней и огнем. Смотрел, как свет пульсирует вокруг нее, взбегает по белой рубашке и голубому платью. Рябь из света и тени стремилась вверх — волнами, как текущая вода или ветер по траве. Пламя вспыхнуло, и тень моя упала на нее, выросла в размерах и побежала в пульсирующем свете все выше, стремясь встретиться с ее собственной влекущейся ввысь тенью и слиться с ней, и за спиной ее на стене возносился — не дракон из золота и багрянца, не огненный змей с пылающим хвостом, а огромный, похожий на тучу образ, сотканный из воздуха и тьмы, отброшенной туда светом и по мере того, как свет этот угасал, уменьшался и образ, пока не стал лишь ее тенью, тенью женщины, стройной и прямой, подобно мечу. А там, где стоял я, не было ничего, даже тени. Она шевельнулась, и свет лампы снова озарил комнату, в которой мы находились, теплую, осязаемую и приятно пахнущую сгорающей древесиной яблони. Она смотрела на меня, и на лице ее было выражение, которого я прежде не замечал. Наконец она спокойно сказала:

— Я ведь сказала, что от тебя ничего не утаишь. Ты правильно подобрал слова. Я и сама думала обо всем этом. Но я надеялась, что послав за тобой, смогу найти прощение себе и королю.

— Если темная мысль облечена в слова, она оказывается на свету. Ты давно могла бы достичь желаемого — будь ты одной из «многих женщин», и король мог бы, будь он только мужчиной. — Я помолчал. Комната приняла, наконец, свой прежний вид. Ясные слова приходили ко мне, приходили ниоткуда, и я не раздумывал над ними. — Если пожелаешь, я скажу тебе, как ты можешь принять любовь короля на твоих и его условиях, не причиняя бесчестья ни себе, ни ему, ни своему мужу. Если я скажу тебе это, согласишься ли ты встретиться с ним?

Глаза ее расширились, когда я говорил, в глубине ее зрачков вспыхнула искра. Но даже теперь она немного подумала.

— Да.

Ее голос ничего не выражал.

— Если ты послушаешься меня, я смогу это сделать, — продолжал я.

— Скажи, что я должна делать.

— Значит, ты обещаешь мне?

— Ты слишком спешишь, — сухо заметила она. — Разве ты сам заключаешь сделку до того, как увидишь, какую цену с тебя спросят?

Я улыбнулся.

— Нет. Что ж, хорошо, слушай меня. Когда ты притворилась больной, чтобы залучить меня сюда, что ты сказала мужу и своим женщинам?

— Лишь то, что я чувствую слабость и недомогание, и не хочу более быть в обществе. Что если уж я обязана появиться на коронации рядом со своим мужем, то сегодня вечером меня должен осмотреть лекарь и дать мне лекарство. — Она улыбнулась, но улыбка вышла безрадостной. — Этим я также подготовила путь к тому, чтобы не сидеть рядом с королем во время пира.

— Пока что все хорошо. Ты скажешь Горлойсу, что беременна.

— Что я беременна?

Впервые за все время разговора голос ее сорвался. Она потрясенно смотрела на меня.

— Такое возможно? Он стар, но я думал…

— Это возможно. Но я… — Она прикусила губу. Немного погодя она спокойно произнесла: — Продолжай. Я просила твоего совета, поэтому должна выслушать тебя.

Раньше мне не приходилось встречать женщины, с которой не приходилось бы выбирать слова, с которой можно было говорить, как с мужчиной. Я продолжил:

— У твоего мужа не может быть оснований подозревать, что ты беременна от кого-то другого, а не от него самого. Поэтому ты скажешь ему так и добавишь, что опасаешься за здоровье ребенка, которому может повредить, если ты и дальше будешь оставаться в Лондоне в постоянной тревоге из-за сплетен и знаков внимания короля. Скажи ему, что хочешь покинуть Лондон, как только закончится коронация. Что не хочешь идти на пир, чтобы оказаться там осыпанной милостями короля и стать центром всеобщего внимания и сплетен. Ты уедешь с Горлойсом и корнуэльскими войсками завтра, прежде чем ворота будут закрыты на закате солнца. Эту новость король не узнает до пира.

— Но, — она снова напряглась, — это же безумие. Мы могли уйти в любой момент на протяжении трех последних недель, если бы не страшились навлечь на себя гнев короля. Мы обязаны находиться здесь, пока он не разрешит нам покинуть его двор. Уйди мы так, то, какова бы ни была причина…

Я прервал ее речь:

— Утер ничего не сможет сделать в день коронации. Ему придется остаться здесь еще на день, чтобы присутствовать на пиру. Не думаешь ли ты, что он предпочтет оскорбить Будека, Мерровия и других собравшихся здесь королей? Вы будете уже в Корнуолле еще до того, как он сможет что-либо предпринять.

— А потом предпримет. — Она нетерпеливо взмахнула рукой. — И начнется война, а ему сейчас нужно строить и исправлять, а не ломать и жечь. И он не сможет победить: если он победит на поле брани, то утратит верность западных королевств. Победит он или потерпит поражение, Британия будет разделена и снова погрузится во тьму.

Да, это была бы настоящая королева. Она так же страстно хотела Утера, как и он ее, но не утратила способности думать. Она была умнее Утера, четче мыслила и, по-моему, духом была сильнее его.

— О, да, предпримет. — Я поднял руку. — Но выслушай меня. Я переговорю с королем еще до коронации. Он будет знать, что рассказанная тобой Горлойсу история — ложь. Он будет знать, что это я посоветовал тебе отправиться в Корнуолл. Он прикинется разъяренным и публично поклянется отомстить Горлойсу за нанесенную им при коронации обиду… И будет готов отправиться за тобой в Корнуолл, как только закончится пир…

— А тем временем войска наши спокойно покинут Лондон. Да, ясно. Я не поняла тебя сразу. Продолжай. — Она спрятала кисти рук в рукава голубого платья и взяла себя за локти, грудь ее при этом оказалась как бы в колыбели. Не такой уж она была холодной и ледяной, как казалась, эта госпожа Игрейна. — А потом?

— И ты будешь дома в безопасности, — сказал я, — и честь твоя, а также честь Корнуолла не пострадает.

— В безопасности, это верно. Я буду в Тинтагеле, и даже Утер не сможет прийти ко мне туда. Видел ли ты эту крепость, Мерлин? Скалы у того берега высоки и обрывисты, и от них ведет узкая скалистая перемычка, это единственный путь на остров, где стоит замок. Мост этот так узок, что пройти по нему может лишь один человек за раз, даже для коня там не хватает места. Тот конец моста, что обращен к суше, охраняется крепостью на главной скале, а съестных припасов и воды в замке хватит на год. Это самая мощная крепость Корнуолла. С суши ее не взять, а с моря не подойти. Если ты хочешь навеки спрятать меня от Утера, то лучшего места не подобрать.

— Так мне и говорили. Значит, туда-то Горлойс и отправит тебя. Если Утер последует за вами, госпожа, станет ли Горлойс сидеть за крепостными стенами вместе с тобой целый год, подобно пойманному в клетку зверю? И можно ли туда провести его войска?

Она покачала головой.

— Их туда не проведешь, и как военную базу этот замок использовать нельзя. Там можно лишь пересидеть осаду.

— Значит, ты должна убедить его, что если он не хочет отсиживаться, пока войска короля опустошают Корнуолл, то должен находиться за пределами этой крепости, там, где сможет бороться.

Она сжала ладони.

— Это он сделает. Он не сможет ждать, скрываться и оставить Корнуолл на произвол судьбы. Однако план твой непонятен мне, Мерлин. Если ты пытаешься спасти от меня твоего короля и свое королевство, то так и скажи. Я могу прикидываться больной, пока Утер не будет вынужден отпустить меня. Мы сможем уехать домой без оскорблений и кровопролития.

Я резко сказал:

— Ты сказала, что выслушаешь меня. У нас мало времени.

Она снова замолчала.

— Слушаю.

— Горлойс запрет тебя в Тинтагеле. Куда отправится он сам, чтобы сражаться с Утером?

— В Димилиок. Он в нескольких милях от Тинтагела, дальше по побережью. Это добрая крепость и там удобно воевать. И что потом? Думаешь, Горлойс не станет драться? — Она подошла через комнату к очагу, села, и я заметил, что она, впившись пальцами в колено, пытается унять дрожь в руках. — Или что король сможет прийти ко мне в Тинтагел, все равно, там Горлойс или нет?

— Если ты сделаешь, как я прошу тебя, то вы с королем сможете поговорить и насладиться обществом друг друга. И сделать это без опаски. Но, — добавил я, когда она резко вздернула голову, — это уже моя забота. Здесь я применю магию. Доверься мне в остальном. Просто доберись до Тинтагела и жди. Я приведу к тебе туда Утера. И обещаю от имени короля, что он не станет давать Горлойсу сражение и что после вашей с королем встречи королевские войска с миром покинут Корнуолл. А что будет потом, то в руках бога. Могу лишь открыть тебе то, что ведомо мне. Какая бы сила ни была во мне теперь, она у меня от бога, а все мы в его руках, чтобы строить и разрушать. Но я могу также сказать тебе, Игрейна, что явилось мне в видении пылающее пламя, а в нем корона и стоящий на алтаре, подобно кресту, меч.

Она вскочила на ноги и впервые в глазах ее появилось что-то похожее на страх. Приоткрыла рот, будто собираясь заговорить, затем опять сжала губы и повернула назад, к окну. И снова, как в прошлый раз, остановилась, немного не дойдя до него, но сейчас я заметил, что она чуть приподняла голову, как бы стремясь взмыть в воздух. Ей бы родиться с крыльями. Если она провела юность в стенах Тинтагела, неудивительно, что ей хочется летать.

Она подняла руки и откинула волосы со лба. Заговорила, как бы обращаясь к окну и не глядя на меня.

— Я все сделаю. Если я скажу ему, что у меня будет ребенок, он отвезет меня в Тинтагел. Там родились все герцоги Корнуэльские. А потом мне останется лишь полагаться на тебя.

Тут она повернулась и посмотрела на меня, руки ее безвольно упали.

— Если бы мне хоть раз поговорить с ним… хотя бы поговорить… Но если через меня Корнуолл постигнет кровопролитие или последует гибель моего мужа, я проведу остаток моих дней в молитвах всем богам, какие только ни есть, чтобы и ты, Мерлин, умер, преданный женщиной.

— Я готов встретиться лицом к лицу с твоими молитвами. А теперь мне пора идти. Можешь ли ты кого-нибудь послать со мной? Я приготовлю тебе лекарство и пришлю его. Это безвредная смесь, можешь выпить ее без страха.

— С тобой пойдет Ральф, мой паж. Ты найдешь его в переднем покое. Он внук Марсии, и ему можно верить так же, как я верю ей.

Она кивнула в сторону пожилой женщины, направившейся открыть мне дверь.

— Тогда, если мне понадобится что-нибудь сообщить тебе, — сказал я, — это перешлет через него мой слуга Кадаль. А теперь спокойной ночи.

Когда я покинул ее, она все еще неподвижно стояла посреди комнаты, и вокруг нее плясали языки пламени.