Мы мчались в Корнуолл во весь опор.

Пасха в тот год наступила рано, раньше просто не бывает, поэтому зима только-только успела кончиться, а весна еще толком не наступила, когда темной ненастной ночью мы остановили коней на вершине утеса близ Тинтагела и стали всматриваться вниз, откуда бил в лицо пронизывающий ветер. Нас было всего четверо — Утер, я, Ульфин и Кадаль. Пока все шло гладко и в соответствии с планом.

Приближалась полночь на двадцать четвертое марта. Игрейна в точности выполнила все мои указания. Я не осмелился в ту ночь в Лондоне отправиться прямиком к Утеру, опасаясь, что об этом донесут Горлойсу; да и в любом случае Утера было бы трудно добудиться. Я пришел к нему на следующее утро, когда он принимал ванну и готовился к коронации. Он отослал слуг, кроме Ульфина, и я смог сказать ему, что именно следует сделать.

После спокойно проведенной благодаря снотворному ночи он выглядел получше, поздоровался со мной довольно приветливо и выслушал мой рассказ, не сводя с меня горевших нетерпением запавших глаз.

— И она поступит так, как ты сказал?

— Да. Она обещала. А ты?

— Ты ведь знаешь, что я все сделаю, — он посмотрел на меня в упор. — А теперь, может быть, ты мне скажешь, чем все это кончится?

— Я ведь уже говорил. Будет ребенок.

— А, ты про это. — Утер нетерпеливо пожал плечами. — Ты как мой брат, он ни о чем другом думать не мог… По-прежнему работаешь на него, да?

— Можно сказать и так.

— Что ж, полагаю, рано или поздно придется обзаводиться детьми. Но я имел в виду Горлойса. Что будет с ним? Здесь ведь есть риск, верно?

— Ничто не делается без риска. Ты должен поступить, как я — просто положиться на судьбу. Но могу уверить тебя, что имя твое и королевство переживут дело той ночи.

Короткое молчание. Он смерил меня взглядом.

— Раз так говоришь ты, этого, полагаю, достаточно. Я удовлетворен.

— И хорошо. Ты переживешь его, Утер.

Он вдруг расхохотался.

— Видит бог, парень, так-то я и сам могу напророчить! Он может прожить еще тридцать лет, да не очень-то он любит отсиживаться дома, когда идет война. Уже поэтому мне не хочется, чтобы кровь его пала на мои руки. Теперь насчет всего этого…

Тут он обернулся к Ульфину и начал отдавать приказания. Это снова был тот Утер, каким я его помнил — быстрый, немногословный и точный. Немедленно отправить гонца в Каэрлеон, размещенным там войскам следовать в Северный Корнуолл. Сам Утер отправится туда прямо из Лондона как только сможет, он выедет на место расположения войск с маленьким отрядом личной гвардии. В пути он будет почти наступать Горлойсу на пятки, хотя тот отправится сегодня, а королю предстоит принимать участие в празднествах по поводу коронации на протяжении еще четырех дней.

Еще одного человека следует немедленно отправить по предполагаемому пути нашей поездки в Корнуолл — пусть позаботится о том, чтобы на всем протяжении для нас были подготовлены подставы добрых коней через короткие перегоны.

Дела, таким образом, шли примерно так, как я и намечал. Я видел Игрейну на коронации, тихую, собранную, прямую, с опущенными долу глазами и такую бледную, что не встреться я с ней предыдущей ночью, сам поверил бы в ее рассказ. Никогда не перестану дивиться женщинам. Даже обладая магией, невозможно прочесть их мысли. Будь это герцогиня или шлюха, ей не нужно ничему учиться, чтобы провести нашего брата. По-моему, так же обстоят дела с рабами, живущими в постоянном страхе, и с теми животными, что инстинктивно изменяют свой облик ради спасения жизни. Она сидела на всем протяжении той долгой, блестящей церемонии как бы вылепленная из воска, который в любой момент может растаять и расплыться; потом, позднее, я видел мельком, как она, поддерживаемая своими женщинами, покидала толпу, в то время как нарядная процессия медленно двигалась в зал, где были накрыты столы для пира. Когда винные пары уже заметно ударили присутствующим в голову, я увидел, как Горлойс незаметно покинул пиршественный стол, выйдя из зала с одним-двумя пирующими, которым понадобилось ненадолго удалиться по естественной надобности. Но он не вернулся.

Утер, знавший правду, не мог играть столь же правдоподобно, как Игрейна, но под воздействием усталости, вина и чудовищного возбуждения от того, чему предстояло случиться, был все же достаточно убедителен. Люди переговаривались вполголоса, обсуждая его ярость, когда он обнаружил отсутствие Горлойса, и его гневные клятвы отомстить, как только разъедутся по домам венценосные гости. Если яростные речи звучали чуть громче, чем подобало, а угрозы герцогу, чья вина заключалась лишь в том, что он защищал собственную жену, были чуть несдержаннее, чем следовало, то король и ранее бывал весьма несдержан, так что это расценили, как часть уже знакомой всем картины. И столь ярко сияла тогда звезда Утера, столь ослепительна была слава коронованного Пендрагона, что Лондон простил бы ему и публичное изнасилование. И вряд ли столь же легко простили бы Игрейну за то, что она отвергла Утера.

Так мы добрались до Корнуолла. Гонец хорошо справился со своей задачей, и поездка наша, проходившая короткими быстрыми перегонами, каждый не длиннее двадцати миль, заняла два дня и ночь. Мы обнаружили наши войска стоящими лагерем и ожидающими на выбранном нами месте — несколько миль не доходя до Геркулесова мыса, у самой корнуэльской границы. Там нас ждала новость — как бы Игрейне ни удалось добиться этого, но она оказалась заперта в Тинтагеле с небольшим отрядом отборных воинов, в то время как ее муж с остальным своим войском занял Димилиок и разослал призыв людям Корнуолла собраться для защиты своего герцога. Он должен был знать о войсках короля у самых границ его владений, но можно было не сомневаться, что, по его мнению, войска станут дожидаться прибытия короля, и вряд ли ему уже ведомо о прибытии короля в армию.

Мы въехали в лагерь в сумерках, постаравшись остаться незамеченными, и направились не к королевской ставке, а к палатке одного из командиров, которому Утер мог доверять. Кадаль был уже там, он отправился раньше, чтобы приготовить одежды, в которые мы должны были, согласно моему плану, переодеться и ждать знака от Ральфа из Тинтагела, когда придет время.

План мой был достаточно прост, и именно простота таких планов нередко способствует их осуществлению; этому же способствовал и обычай Горлойса со времени его свадьбы каждую ночь приезжать, если оказывалось возможно — из Димилиока или какой иной крепости — навестить свою жену. Я полагаю, по поводу этой нежной привязанности звучало слишком уж много шуточек, и потому у него сложилась привычка (о которой мне рассказал Ральф) приезжать тайно, используя потайной ход и скрытую в скалах дверцу, отыскать которую было непросто, если только не знать дороги. В мой план входило просто переодеть Утера, Ульфина и себя так, чтобы, если нас заметят, сойти за Горлойса, его спутника и слугу и явиться в Тинтагел ночью. Ральф сделает так, чтобы получить назначение на дежурство у потайной дверцы, он встретит нас и проведет тайной тропой. Игрейна каким-то образом сумела уговорить Горлойса — это была главная опасность — не навещать ее в ту ночь и должна отослать всех женщин, кроме Марсии. Ральф и Кадаль обговорили между собой, как мы должны одеться: в ночь коронационного пиршества корнуэльцы покидали Лондон в такой спешке, что оставили часть своих пожиток, и не составило труда найти попоны со значками Корнуолла и даже один из всем известных боевых плащей Горлойса с двойной серебряной каймой.

Последнее сообщение Ральфа внушало надежду — время приспело, ночи стояли достаточно темные, чтобы скрыть нас от чужих глаз, и достаточно пасмурные, чтобы люди без нужды не высовывали нос за дверь. Мы отправились, когда совсем стемнело, и наша четверка незамеченной покинула расположение войск. Когда лагерь скрылся из вида, мы быстрым аллюром направились к Тинтагелу, и лишь острый взгляд человека, ждущего недоброе, мог бы различить, что это не герцог Корнуэльский с тремя спутниками мчится домой к жене. Бороду Утера покрыли серой краской; с одной стороны лицо его пряталось под повязкой, чтобы скрыть уголок рта и объяснить — если уж ему придется заговорить — странное звучание его речи. Капюшон его плаща, надвинутый очень низко — что вполне естественно в такую бурную ночь — скрыл черты лица. Он был осанистее и крепче сложен, чем Горлойс, но это достаточно просто спрятать, и он надел перчатки с крагами, пряча в них руки человека далеко не старого. Ульфин вполне мог сойти за Иордана, слугу Горлойса, на которого заметно походил комплекцией и цветом волос. Сам я был одет, как Бритаэль, друг Горлойса и один из его командиров: он был старше меня, но голос его имел некоторое сходство с моим, я же чисто говорил по-корнийски. Мне всегда удавалось неплохо подражать голосам. В мои обязанности входило говорить, случись в том нужда. Кадаль ехал с нами без маскировки; он должен был ждать с лошадьми снаружи и, если потребуется, стать нашим гонцом.

Я подъехал вплотную к королю и склонился к его уху.

— Отсюда до замка не больше мили. Теперь мы должны спуститься к берегу. Там будет ждать Ральф, чтобы впустить нас. Я поеду вперед?

Он кивнул.

Даже в той клочковатой летящей тьме мне показалось, будто я вижу блеск в его глазах. Я добавил:

— И не смотри так, а то никто не поверит, что ты Горлойс, у которого за спиной столько лет семейной жизни.

До меня донесся его смешок, затем я повернул своего коня и стал осторожно искать на изрытом кроличьими норками, покрытом осыпями и кустарником склоне спуск туда, где начиналась узкая долина, ведущая вниз, к берегу.

Долина эта представляла собой всего лишь овраг, по дну которого к морю стекал небольшой ручей. В самом широком месте ручей имел ширину не более трех шагов и был так мелок, что кони могли перейти его в любом месте. В нижней части долины вода падала с небольшого утеса прямо на усыпанный сланцевой галькой берег. Мы ехали друг за другом по тропе; стремивший вниз свои воды ручей был от нас слева, а справа высился заросший кустами склон. Поскольку ветер дул с юго-запада, а лощина была глубокой и шла почти точно на север, мы были укрыты от непогоды, но на верхней кромке обрыва кусты стонали на ветру, и прутья, а то и небольшие ветви, с шумом проносились иногда по воздуху над нашей тропой. Даже без этого и не принимая в расчет крутизну каменистой тропы и темноту, поездка была бы не из легких; а тут еще наши кони, страшившиеся бури и чувствующие напряжение, исходившее от троих из нас — Кадаль оставался незыблем, как скала, но ведь ему и не предстоял визит в замок, — нервно шарахались и сверкали белками глаз. Когда в четверти мили от моря мы свернули к потоку и заставили коней перейти через него на другой берег, мой, шедший первым, поджал уши и стал упираться, а когда я, хлестнув его, заставил перебраться на другой берег и послал с места в галоп вверх по узкой тропе, чья-то фигура отделилась от тени склона прямо перед нами и конь остановился на месте, поднявшись на дыбы и замахав копытами в воздухе, как бы пытаясь взлететь. На мгновение мне показалось, что он сейчас обрушится на спину и подомнет меня.

Тень метнулась вперед и схватила коня под уздцы, заставляя его опуститься. Животное встало, трясясь и исходя потом.

— Бритаэль, — назвался я. — Все в порядке?

Вышедший нам навстречу вскрикнул, шагнул вперед, оказавшись рядом с плечом коня, и стал всматриваться снизу вверх, пытаясь разглядеть что-то во тьме. За моей спиной послышался глухой топот копыт — выбрался на тропу и остановился серый конь Утера. Человек, стоявший рядом с моим конем неуверенно произнес:

— Милорд Горлойс?.. Мы и не надеялись, что вы приедете в такую ночь. Должно быть, есть какие-то новости?

Это был голос Ральфа. Я ответил уже своим собственным голосом:

— Так нам удастся сойти за них, по крайней мере в такой тьме?

К нему вернулось дыхание.

— Да, милорд. На какое-то время мне показалось, что это на самом деле Бритаэль. И потом этот серый конь… Это король?

— На сегодняшнюю ночь, — ответил я, — это герцог Корнуэльский. Все в порядке?

— Да, господин.

— Тогда показывай дорогу. Времени у нас немного.

Он взял коня за уздечку чуть выше удил и повел его, за что я был ему признателен, ибо тропа оказалась опасной, узкая и неровная, она извивалась вдоль отвесного склона между шелестевшими на ветру кустами; на чужом, да еще напуганном коне я не хотел бы пробираться по такой тропе даже днем. Остальные двинулись за нами; тяжело ступали флегматичные кони Кадаля и Ульфина; следом за мной шел серый жеребец, фыркавший на каждый куст и пытавшийся пересилить держащую узду руку всадника. Но Утер мог бы ехать на самом Пегасе и подчинить его своей воле, даже не утомив рук.

Вдруг мой конь чего-то испугался, я не приметил, чего, споткнулся и сбросил бы меня вниз с обрывистого берега, не держи его Ральф под уздцы. Я ругнулся, потом спросил Ральфа:

— Сколько еще осталось?

— Еще около двух сотен шагов до уреза воды, господин, там мы оставим коней. К потайному ходу придется подниматься пешком.

— Клянусь всеми богами бури, я был бы рад оказаться под крышей. У тебя не возникло никаких затруднений?

— Никаких, господин. — Ему приходилось почти кричать, чтобы мне было слышно, но в такую бурю нас вряд ли могли услышать дальше, чем за три шага. — Моя госпожа сама сказала Феликсу — это ее привратник, — что попросила герцога вернуться, как только он разместит войска в Димилиоке. Все, конечно, прослышали уже про ее беременность, поэтому очень походит на правду, что она хочет возвращения герцога, пусть даже армии короля стоят так близко. Она сказала Феликсу, что герцог вернется потайной дверцей — на случай, если король заслал уже шпионов. Велела ему не сообщать ничего гарнизону, а то люди могут забеспокоиться, что он покинул Димилиок и стоящие там войска, но король никак не может появиться в Корнуолле раньше, чем еще через день… Феликс ничего не заподозрил. И с чего бы ему подозревать?

— Этот привратник стоит у ворот один?

— Да, но есть еще двое часовых в караульной.

Он уже рассказывал, что находится за потайной дверцей. Это была маленькая калитка, прилепившаяся внизу у внешней стены замка. Пройдя за нее, оказываешься на длинном лестничном пролете, уводящем вправо, вдоль стены. На полпути вверх находится широкая площадка, с одной стороны от которой караульная будка. Затем лестница снова стремилась вверх, а на самом верху находилась другая потайная дверца, ведущая прямо в покои.

— Часовые знают? — спросил я. Он помотал головой.

— Милорд, мы не осмелились. Всех воинов, оставшихся с госпожой Игрейной, отбирал сам герцог.

— Лестница хорошо освещена?

— Один факел. Я постарался подобрать такой, чтобы дыма было больше, чем света.

Я оглянулся через плечо, где призраком двигался за мной сквозь тьму серый конь. Ральфу пришлось возвысить голос, чтобы я мог слышать его сквозь завывания ветра, шумевшего в кустах на гребне лощины, и мне подумалось, что королю, должно быть, хочется знать, о чем мы тут говорили. Но он молчал, не произнес ни слова с самого начала поездки. Кажется, он и вправду решил положиться на судьбу. Или на меня.

Я снова повернулся к Ральфу, склонившись к самому плечу коня:

— А пароль есть?

— Да, милорд. Сегодня пароль «паломник». И еще, королева послала перстень, чтобы король надел его. Этот перстень иногда носит герцог. А вот и конец тропы, видишь? До берега тут совсем немного… — Он остановился, удерживая моего коня, затем бедное животное двинулось вниз, со скрипом ступая по гальке. — Коней мы оставим здесь, милорд.

Я с облегчением вылез из седла. Насколько можно было видеть, мы находились в маленьком убежище среди скал, укрытом от ветра находившимся поблизости огромным мысом слева от нас, но морские волны, которым удавалось пройти мимо оконечности этого мыса и обогнуть ее, чтобы разлететься брызгами на прибрежных скалах, были огромными и накатывали, обрушиваясь на гальку белыми потоками с шумом, как будто сошлись в яростной битве два войска. Справа от нас я заметил еще один высокий скалистый мыс, а между двумя этими мысами виднелся участок белой от пены воды бушующего штормового моря, на фоне которого чернели зубья прибрежных скал. Воды ручья за нашими спинами двумя длинными водопадами сбегали в море с невысокой скалы, ветер трепал струи водопадов, и они походили на развевающиеся волосы. За этими полощущимися на ветру водопадами, под защитой нависшей стены главного утеса находилось укрытие для лошадей.

Ральф указал на огромную, мысом выдававшуюся в море скалу слева от нас.

— Тропа вон там, наверху. Скажи королю идти следом за мной и не отставать. В такую ночь достаточно чуть оступиться, и на помощь позвать не успеешь, как отливом унесет аж к самым западным звездам.

С топотом рядом со мной спустился по склону серый жеребец, и король выпрыгнул из седла. До меня донесся его смех, все тот же резкий, ликующий звук. Даже не жди его в конце этой ночной поездки никакая награда, он все равно смеялся бы так же. Опасность была для Утера то же, что вино или сон.

К нам подъехали и спешились оба наших спутника, и Кадаль принял поводья. Утер встал у моего плеча, глядя на яростно набегавшие потоки воды.

— Теперь нам придется плыть?

— Видит бог, может, и до этого дело дойдет. Мне кажется, волны достают до самой стены замка.

Он стоял совершенно неподвижно, не обращая внимания на удары ветра и дождя, подняв голову и глядя вверх, на скалистый мыс. Там, высоко на фоне штормового неба, горел огонь.

Я тронул его за руку.

— Послушай. Пока все идет так, как мы ждали. Там есть привратник, Феликс, и двое вооруженных часовых в караульной. Света будет очень мало. Как войти, ты знаешь. Когда мы войдем, будет вполне достаточно, если ты невнятно поблагодаришь Феликса и быстро поднимешься по лестнице. Марсия, та старуха, встретит тебя у дверей покоев Игрейны и проведет внутрь. В остальном можешь положиться на нас. Если возникнут какие-то сложности, то против них троих будет трое нас, а в такую ночь никто ничего не услышит. Я приду за час до рассвета и пошлю за тобой Марсию. Пока нам больше не удастся поговорить. Следуй за Ральфом, не отставая — тропа очень опасна. У него для тебя перстень, и он знает пароль. А теперь иди.

Он повернулся, не сказав ни единого слова, и зашагал по омываемой волнами гальке туда, где его ждал мальчик. Кадаль оказался рядом со мной, он держал, зажав в кулаке, поводья четырех коней. По лицу его, как и по моему собственному, стекали струйки дождя, плащ вздымался, окутывая его, словно грозовое облако. Я сказал:

— Ты слышал. За час до рассвета.

Он тоже смотрел на вершину скалы, где высоко над нами вздымался замок. Когда на мгновение в тучах появился разрыв, я успел заметить в неверном свете стены замка, как бы выраставшие из скалы. Под ними круто, почти отвесно уходили вниз скалистые обрывы, опускавшиеся к самим грохочущим волнам. Между мысом и материком, соединяя замок со скалой на большой земле, пролегал естественный скальный мостик, его отвесную стену море отполировало, как лезвие меча. От того участка берега, где стояли мы, не было другого пути, кроме как по лощине; отсюда нельзя было подняться ни к крепости на материке, ни на скальную перемычку, ни на скалу с замком. Неудивительно, что здесь не ставили часовых. А тропу к тайному входу всего лишь один человек мог защищать против целой армии.

Кадаль заговорил:

— Я поставлю коней вон туда, под нависшую скалу, там хоть какое-то укрытие. И ради меня, если не ради этого томящегося от любви господина, постарайся не опоздать. Если они там наверху только заподозрят, что здесь что-то неладно, мы окажемся заперты, как крысы в крысоловке. Ты ведь понимаешь, что они могут закупорить эту проклятую маленькую лощинку так же шустро, как и перегородить перемычку? И выбраться отсюда можно будет только вплавь, а мне об этом и думать даже не хочется.

— Мне тоже. Успокойся, Кадаль, я знаю, что делаю.

— Я верю тебе. Сегодня ночью ты какой-то такой… То, как ты обращался только что к королю, не выбирая слов и короче, чем говорил бы со слугой. И он ничего не сказал, ни слова, просто делал, как ему было велено. Да, я вижу, ты и правда знаешь, что делаешь. И это к добру, господин мой Мерлин, ибо будь это не так, получилось бы, что ты подвергаешь опасности жизнь короля Британии ради одной ночи страсти?

Я сделал то, чего никогда не делал до того и редко после. Я протянул руку и положил ее поверх руки Кадаля, на кулак, в котором были зажаты поводья. Кони уже успокоились и стояли мокрые и несчастные, они опустили головы и жались друг к другу на ветру. Я сказал:

— Если Утер сегодня ночью войдет туда и возляжет с ней, то в глазах бога, Кадаль, все остальное будет иметь значения не больше, чем капля морской пены вон там на берегу, пусть даже его убьют потом прямо в постели. Я уверяю тебя, в результате того, что свершится этой ночью, появится король, чье имя станет щитом и опорой людям до тех пор, пока эта прекрасная земля, от моря до моря, не погрузится в морскую глубь, на которую опирается, и люди не покинут землю, чтобы жить среди звезд. Ты думаешь, Утер — король, Кадаль? Он всего лишь регент короля, явившийся до и ради того, который явится после, короля на все времена. А сегодня он и того меньше — он орудие, а она сосуд, а я… я дух, слово, я сущность, сотканная из воздуха и тьмы, и делать или не делать что-либо не более в моей воле, чем сотворить нечто по своей воле тростинке, клонимой на посланном богом ветру. И ты, и я, Кадаль, мы оба беспомощны, как мертвые листья на поверхности вод этого залива. — Я убрал свою ладонь с его руки. — За час до рассвета.

— До встречи, милорд.

Я оставил его и вместе с шедшим следом Ульфином двинулся за Ральфом и королем по гальке к подножию черного утеса.