Представ перед Утером, я тут же убедился, что Кадаль прав. Налицо была крупная неприятность. Мы прибыли в Лондон как раз накануне коронации. Было поздно и городские ворота уже закрыли, но относительно нашего отряда, похоже, имелось специальное указание, ибо нас, не задавая вопросов, спешно пропустили в город и тут же доставили прямо ко дворцу, где располагался король. Мне едва дали время сменить забрызганные грязью одежды и тут же провели к его спальне и подтолкнули в дверь. Слуги немедленно вышли и оставили нас одних.

Утер уже приготовился отойти ко сну и одет был в длинный халат темно-коричневого бархата, отороченный мехом. Его кресло с высокой спинкой было придвинуто к очагу, в котором на поленьях плясали языки пламени, а на табурете у кресла стояла пара кубков и приплюснутый с боков серебряный сосуд с крышкой, над его носиком неторопливо вилась струйка пара. Запах сдобренного пряностями вина донесся до меня, как только я вошел в комнату, и мое пересохшее горло сжалось от жажды, но король и не подумал предложить мне выпить. Он не сидел у огня. Он безостановочно метался по комнате из угла в угол, как пойманный в клетку зверь, и следом за ним, шаг в шаг, ходил его волкодав.

Когда за слугами захлопнулась дверь, он резко бросил — так же, как и раньше:

— Не очень-то ты спешил.

— Четыре дня? Тебе следовало дать коней получше.

Это заставило его остановиться. Он не ожидал, что ему станут отвечать. Но сказал довольно сдержанно:

— Это лучшие кони в моих конюшнях.

— Но тогда, милорд, если тебе нужно было, чтобы мы ехали быстрее, чем сейчас, следовало бы добыть крылатых коней. И людей покрепче. Нам пришлось оставить двоих по дороге.

Но он уже не слушал. Погрузился снова в мысли и возобновил бесконечную свою ходьбу, а я наблюдал за ним. Он похудел, двигался легко и быстро, как голодный волк. От бессонницы глаза его запали и кроме того, появились привычки, которых я раньше за ним не замечал — он не знал, куда девать руки. Он сцеплял их за спиной, хрустя суставами пальцев, или теребил полу ночной рубашки, или поглаживал бороду.

Наконец он бросил в мою сторону через плечо:

— Мне нужна твоя помощь.

— Я так и понял.

Это заставило его обернуться.

— Ты знаешь, о чем речь?

Я пожал плечами.

— Все только и говорят, что о вожделении короля к жене Горлойса. Я понимаю так, что ты и не пытался скрыть свое чувство. Но с тех пор, как ты отправил за мной Ульфина, минуло уже больше недели. Что случилось за это время? Горлойс и его жена все еще здесь?

— Конечно, они еще здесь. Они не могут уехать без моего дозволения.

— Понятно. Не было ли каких объяснений между тобой и Горлойсом?

— Нет.

— Но он должен знать.

— Он в таком же положении, что и я. Если когда-нибудь это выльется в слова, то остановить будет уже невозможно. А завтра коронация. Я не могу говорить с ним.

— Или с ней?

— Нет. Нет. О боже, Мерлин, я не могу приблизиться к ней. Ее охраняют, как Данаю.

Я нахмурился.

— Значит, он приставил к ней охрану? Это, конечно, достаточно необычно и равноценно публичному признанию, что что-то не так?

— Я лишь хочу сказать, что она окружена его слугами и людьми. И не только телохранителями — здесь немало его войск, которые участвовали в походе на север. Я могу приблизиться к ней лишь на людях, Мерлин. Тебе об этом, конечно, рассказывали.

— Да. Тебе удалось сказать ей что-нибудь наедине?

— Нет. Она настороже. Весь день она не отпускает от себя женщин, а у дверей ее слуги. И он… — Утер замолчал. На лице его выступил пот. — Он проводит с ней все ночи.

Он резко развернулся, так что зашелестел его бархатный халат и направился, бесшумно шагая через всю комнату, в угол, куда не доставал свет огня. Там он повернулся, протянул ко мне руки и заговорил просто, как мальчишка.

— Мерлин, что мне делать?

Я прошел через комнату к очагу, поднял сосуд и налил в оба кубка вина со специями. Один протянул ему.

— Для начала иди сюда и садись. Я не могу разговаривать с ураганом. Возьми.

Он подчинился, откинувшись на спинку большого кресла и зажав кубок в ладонях. Я с наслаждением выпил свой, затем уселся с другой стороны очага.

Утер не пил. По-моему, он почти не сознавал, что держит в ладонях. Он глядел на огонь сквозь тающий пар над кубком.

— Как только он привез ее и представил мне, я понял сразу. Видит бог, поначалу я думал, что это всего лишь еще одна быстро проходящая лихорадка, вроде тех, что случались со мной тысячу раз до того, только на этот раз в тысячу раз сильнее…

— И от которых ты излечивался, — продолжил я, — через ночь, или дюжину ночей, или месяц. Я не знаю самый долгий срок, на который женщине удавалось удержать тебя, Утер, но достаточная ли плата месяц, пусть даже три месяца, за гибель королевства?

Тот взгляд, что он бросил на меня, синий, как блеск меча, был взглядом Утера, которого я помнил.

— Клянусь Гадесом, для чего же по-твоему я посылал за тобой? Да будь у меня такое намерение, я мог погубить мое королевство за последние три недели в любой момент. Как ты думаешь, почему я до сих пор не зашел в этой глупости слишком далеко? О да, признаю, я понаделал глупостей, но пойми и ты, я был как в горячке, такого у меня раньше не случалось — и страсти такой мне раньше не случалось пережить. Это жжет меня изнутри так, что я не могу спать. А как я смогу править, сражаться и иметь дело с людьми, если я даже заснуть не могу?

— А с женщинами ты сейчас спишь?

Он уставился на меня, затем отпил из кубка.

— Ты что, с ума сошел?

— Извини, это был глупый вопрос. Даже это не способно заставить тебя заснуть?

— Нет. — Он поставил кубок рядом с собой и сплел пальцы рук. — Это не имеет смысла. Все не имеет смысла. Ты должен привести ее ко мне, Мерлин. У тебя есть твое искусство. Потому я и послал за тобой. Ты должен привести ее ко мне так, чтобы никто не знал об этом. Заставь ее полюбить меня. Приведи ее ко мне сюда, пока он будет спать. Ты это можешь.

— Заставить ее полюбить тебя? С помощью магии? Нет, Утер, здесь магия бессильна. Ты должен знать.

— Да каждая старуха клянется, что может сделать это. А ты — ты обладаешь силой, равной которой нет ни у кого из ныне живущих. Ты поднял Нависшие Камни. Ты поднял король-камень, когда у Треморина опустились руки.

— Просто я лучше умею делать расчеты, вот и все. Ради бога, Утер, что бы там ни говорили об этом люди, тебе-то известно, как все это делалось. Магией там и не пахло.

— Ты говорил с моим братом, когда он лежал при смерти. Ты станешь отрицать это сейчас?

— Нет.

— И не откажешься от своей клятвы служить мне, когда возникнет в тебе нужда?

— Нет.

— Ты нужен мне сейчас. Нужна твоя сила, откуда бы она ни исходила. Уж не посмеешь ли ты заявить мне, что ты вовсе не маг?

— Я не из тех магов, что умеют проходить сквозь стены, — ответил я, — и проносить бесчувственных людей сквозь запертые двери. — Он вдруг дернулся и я увидел, что глаза его лихорадочно заблестели, но на этот раз не от гнева, а, скорее, от боли. Я добавил: — Но я не отказываюсь помочь тебе.

В зрачках его зажглась искра.

— Ты поможешь мне?

— Да, я помогу тебе. Когда мы встречались в последний раз, я сказал, что придет время, когда мы вынуждены будем сотрудничать. Время это пришло. Я не знаю пока, что должен сделать, но это будет явлено мне, а то, что последует из этого, находится в руках бога. Но одно я способен сделать для тебя уже сегодня ночью. Я могу дать тебе заснуть. Нет, успокойся и выслушай… Если тебе предстоит завтра быть коронованным и взять под свою руку Британию, то сегодня ночью ты должен делать то, что скажу я. Я приготовлю напиток, которой позволит тебе уснуть, и ты призовешь к себе в постель женщину, как обычно. Может быть, окажется полезно, если кроме тебя и твоего слуги окажется кто-то, способный свидетельствовать, что ты спал в своих покоях.

— К чему? Что ты собрался делать? — Голос его звенел.

— Я попробую поговорить с Игрейной.

Он наклонился вперед, крепко вцепившись руками в ручки кресла.

— Да. Поговори с ней. Может быть, тебе удастся поговорить с ней, у меня это не получилось. Скажи ей…

— Минутку. Чуть раньше ты сказал, чтобы я «заставил ее полюбить тебя». Ты хочешь, чтобы я использовал любые силы, которые помогли бы доставить ее к тебе. Если ты никогда не говорил ей о своей любви и не встречался с ней иначе как на людях, почему ты думаешь, что она пойдет к тебе, даже если к тому не будет препятствий? Известны ли тебе ее мысли, милорд король?

— Нет. Она ничего не говорит. Улыбается, не поднимая глаз, и ничего не говорит. Но я знаю. Я знаю. Как будто раньше я играл лишь отдельные ноты любви. Если их сложить вместе, они сольются в песню. Она и есть та песня.

Последовало молчание. За его спиной, на помосте в углу комнаты стояла кровать, одеяло было уже откинуто. Над ней, как бы взбираясь по стене, виднелся огромный дракон, выложенный из червонного золота. При пляшущем свете огня он шевельнулся, выпуская когти.

Утер вдруг сказал:

— Когда мы говорили в последний раз, там, среди Нависших Камней, ты сказал, что ничего не хочешь от меня. Но клянусь всеми богами, Мерлин, если ты мне поможешь сейчас, если я встречусь с ней, и в безопасном месте, то ты можешь просить меня о чем угодно. Клянусь.

Я покачал головой, и он замолчал. Наверное, он увидел, что мысли мои уже далеко от него; другие силы овладели мной, заполнив залитую светом огня комнату. Дракон вспыхивал и мерцал на темном фоне стены. В его тени двигался другой, и они соединились, пламя сливалось с пламенем. Что-то ударило меня по глазам, больно, словно когтем. Я сжал веки, и наступила тишина. Когда я наконец открыл глаза, вспышки прекратились и стена снова потемнела. Взглянув на короля, недвижно сидевшего в кресле и смотревшего на меня, я медленно произнес:

— Я попрошу тебя об одном, и сейчас.

— Да?

— Когда я дам тебе свидеться с ней в безопасности, ты породишь ребенка.

Чего бы он ни ждал, но только не этого. Уставился на меня, затем вдруг рассмеялся.

— Но уж на это нужна воля богов, верно?

— Да, на это нужна воля бога.

Он откинулся в кресле, как будто с плеч его свалился тяжелый груз.

— Если я буду с ней, Мерлин, то обещаю, сделаю все, что окажется в моих силах. И все, о чем ты еще попросишь меня. Я даже лягу сегодня спать.

Я встал.

— Тогда я пойду, приготовлю и пришлю тебе лекарство.

— И встретишься с ней?

— Встречусь. Спокойной ночи.

* * *

Придремавший Ульфин стоял у дверей. Когда я вышел, он заморгал, глядя на меня.

— Теперь я могу войти?

— Немного погодя. Сначала пойдем ко мне в спальню, я дам для него лекарство. Посмотри, чтобы он принял эту настойку. Она вернет ему сон. Завтра ему предстоит длинный день.

В углу комнаты, завернувшись в голубое одеяло на груде подушек, спала девушка. Когда мы проходили мимо, я заметил изгиб обнаженного плеча и путаницу прямых каштановых волос. На вид она была очень молода.

Подняв брови, я посмотрел на Ульфина, и он кивнул, потом, вопросительно глядя на меня, мотнул головой в сторону захлопнувшейся за мной двери.

— Да, — сказал я, — но позднее. Когда принесешь лекарство. А пока пусть спит. Тебе и самому не мешало бы выспаться, Ульфин.

— Если сегодня ночью он заснет, тогда и мне можно будет. — Он слегка усмехнулся. — Сделай лекарство посильнее, ладно, милорд? И лучше, чтобы оно было приятным на вкус.

— О, он выпьет, не беспокойся.

— Я беспокоился не о нем, — возразил Ульфин, — скорее о себе.

— О себе? А, ясно, хочешь сказать, что сначала его предстоит попробовать тебе?

Он кивнул.

— Тебе все приходится пробовать? И еду? И даже любовные снадобья?

— Любовные снадобья? Это для него-то? — У него даже челюсть отвисла, затем он рассмеялся. — А, ты шутишь.

Я улыбнулся.

— Хотел посмотреть, способен ли ты еще смеяться. Вот и пришли. Теперь подожди, я буду через минуту.

Кадаль ждал меня в спальне у горящего очага. Спальней служила удобная, расположенная в углу башни комната. Кадаль достал для меня шерстяную ночную рубашку и положил ее на кровать, а теперь поддерживал огонь. На железной подставке исходил паром большой котел кипятка.

У окна на сундучке лежала груда одежды, мерцала золотая парча, алая ткань и мех.

— Что это? — спросил я, и сел, позволяя ему снять с меня обувь.

— Король прислал тебе одеяния для завтрашней церемонии, милорд.

Кадаль, косясь на наливавшего мне в ванну воду мальчика, обращался ко мне официально. Я заметил, что руки у мальчика немного дрожат и вода плещет на пол. Как только он закончил, то тут же, подчиняясь кивку Кадаля, торопливо покинул комнату.

— Что с этим мальчиком?

— Не каждую ночь доводится ему готовить ванну волшебнику.

— О боже мой! Что ты наговорил ему?

— Всего лишь пообещал, что если ты останешься им недоволен, то превратишь в летучую мышь.

— Неумно. Нет, минуту, Кадаль. Принеси мой ящичек. Снаружи ждет Ульфин. Я пообещал ему сделать лекарство.

Кадаль подчинился.

— А в чем дело? Его все еще беспокоит рука?

— Не для него. Для короля.

— А. — Других комментариев не последовало, но когда лекарство было готово и Ульфин ушел, а я раздевался, чтобы залезть в ванну, он спросил: — Дела настолько плохи, как об этом говорят?

— Еще хуже.

Я вкратце пересказал ему разговор с королем. Кадаль слушал меня, хмурясь все больше.

— И что же теперь делать?

— Найти какой-нибудь способ поговорить с герцогиней. Нет, не ночную рубашку; увы, пока не ее. Достань мне чистую одежду — что-нибудь потемнее.

— Ты, конечно, не собираешься навестить ее сегодняшней ночью? Ведь уже далеко за полночь.

— Я никуда не пойду. Кто бы ни должен был прийти, этот кто-то придет ко мне сам.

— Но с ней будет Горлойс…

— Не надо об этом больше, Кадаль. Я хочу подумать. Оставь меня. Спокойной ночи.

Когда дверь закрылась за ним, я пересек комнату и сел в кресло у огня. Я солгал, говоря, что мне нужно время подумать. Мне были нужны лишь тишина и огонь. Частица за частицей, я постепенно опорожнял свое сознание, чувствуя, как мысли покидают меня, оставляя после себя ощущение внутренней опустошенности и легкости, будто высыпается из песочных часов песок. Я ждал, расслабленные руки безвольно лежали поверх моего серого одеяния. Было очень тихо.

Откуда-то из темного угла комнаты донеслось сухое потрескивание деревянного пола. Пламя заколебалось. Я смотрел на него, но взгляд мой был отсутствующим, так люди ради душевного покоя смотрят на огонь в холодную ночь. Мне не было нужды в видениях. Я ощущал в себе легкость — как мертвый листок, несомый в ночи стремящимся к морю потоком.

За дверью вдруг послышался шум, зазвучали голоса. Быстрый стук, затем, захлопнув за собой дверь, вошел Кадаль. Он был настороже и чем-то слегка встревожен.

— Горлойс? — спросил я.

Он сглотнул слюну, потом кивнул.

— Хорошо, впусти его.

— Он спрашивал, виделся ли ты с королем. Я сказал, что еще и двух часов не прошло, как ты приехал, и у тебя времени не было с кем-то видеться. Я правильно сделал?

Я улыбнулся.

— Это было подсказано тебе свыше. А теперь впусти его.

Горлойс вошел быстрым шагом, и я встал, приветствуя его.

Мне показалось, что он изменился столь же сильно, как и Утер; огромная фигура его как-то сникла, и впервые с первого взгляда было видно, насколько он стар.

Он прервал мое официальное приветствие.

— Ты еще не ложился? Мне доложили, что ты прибыл.

— Чуть не опоздал на коронацию, но все-таки я ее увижу. Не присядешь ли, милорд?

— Благодарю, нет. Я пришел просить тебя о помощи, Мерлин, ради моей жены. — Взгляд живых глаз впился в меня из-под седых бровей. — Что ж, никому не под силу сказать, о чем ты думаешь, но ты ведь слышал об этом, не так ли?

— Разговоры до меня доходили, — осторожно сказал я, — но об Утере всегда что-нибудь да говорят. И я не слышал, чтобы кто-то рискнул сказать дурное слово о твоей жене.

— О боже, уж лучше бы им не рисковать! Сегодня ночью, однако, я пришел сюда не за тем. Тебе сделать что-то в этом деле вряд ли по силам — хотя, может быть, лишь ты мог бы вдохнуть немного здравого смысла в короля. Ты не сможешь приблизиться к нему, пока не закончится коронация, но если бы тебе удалось склонить его разрешить нам отбыть назад в Корнуолл, не дожидаясь конца празднеств… Ты сделаешь это для меня?

— Если удастся.

— Я знал, что могу положиться на тебя. При том, как сложились сейчас здесь дела, трудно сказать, кто тебе друг. Утеру не так-то просто перечить. Но ты бы смог — и, что более того, посмел бы. Ты сын своего отца, и ради моего старого друга…

— Я же сказал, что попытаюсь.

— Что случилось? Ты болен?

— Ничего. Просто устал. Поездка выдалась не из легких. Я встречусь с королем завтра утром, еще до того, как он отправится на коронацию.

Горлойс поблагодарил меня коротким кивком.

— Но я пришел просить тебя не только об этом. Не мог бы ты сейчас пройти со мной к моей жене?

Наступило полное молчание, пауза длилась так долго, что мне показалось, он заметит это. Наконец я сказал:

— Если ты так желаешь, то да. Но зачем?

— Болеет она, вот зачем, и я хочу, чтобы ты пошел со мной и осмотрел ее, если не возражаешь. Когда ее женщины сказали ей, что ты прибыл сюда, в Лондон, она упросила меня послать за тобой. Могу признаться, что приезд твой очень меня обрадовал. Не многим, видит бог, я могу сейчас верить. Но тебе верю.

Рядом со мной обломилась и обрушилась в самую середину огня подгоревшая колода. Вспыхнувшее пламя окрасило лицо его красным — будто кровью залило.

— Ты идешь? — спросил старик.

— Конечно, — я старался не глядеть на него. — Прибуду незамедлительно.