Я не стал отвечать сразу, стараясь сообразить, сколько ему можно сказать. Любому другому офицеру я мог бы преподнести быструю и простую полуправду, но Утер, кажется, собирался взяться за меня всерьез, а для всех, кто присутствовал на той «и секретной, и незаконной» встрече, Утер был не простой офицер, он был опасен. Не то, чтобы у меня были какие-то причины защищать Белазия, но я не собирался делиться сведениями — или объясняться — ни с кем, кроме Амброзия.

В любом случае, избежать гнева Утера можно было лишь ведя себя естественно.

Поэтому мой взгляд был искренним и открытым — по крайней мере, я на это надеялся.

— Мой пони охромел, господин, поэтому я велел слуге довести его шагом и взял коня слуги, чтобы самому вернуться домой. — Когда он открыл было рот, чтобы заговорить, я поднял тот невидимый щит, что вложил мне в руки Белазий. — Твой брат обычно посылает за мной после ужина, и я не хотел заставлять его ждать.

Когда я упомянул Амброзия, брови его нахмурились, но он сказал лишь:

— Почему по этой тропе и в этот час? Почему не по дороге?

— Мы углубились в лес, когда Астер повредил себе ногу. На развилке мы свернули на восток, поехали по просеке, по которой вывозят лес, а там еще одна тропа отходила на юг, до дому по ней казалось короче, потому мы по ней и поехали. При свете луны ее было хорошо видно.

— Что это за тропа?

— Я не знаю этот лес, господин. Она шла вверх по склону, а потом спускалась к переправе, примерно в миле вниз по течению.

Хмурясь, он пытливо посмотрел на меня:

— Где ты оставил своего слугу?

— Когда мы немного проехали по тропе. Мы хотели быть совершенно уверены, что это верный путь, прежде чем он позволил мне ехать одному. Я думаю, он сейчас поднимается по склону к вершине холма, — я молился, путано, но искренне, любому богу, который мог услышать меня, чтобы в этот момент не появился со стороны города возвращавшийся искать меня Кадаль.

Утер разглядывал меня, сидя на своем пританцовывающем коне, как будто того не существовало. Тогда я впервые осознал, насколько он похож на своего брата. И также впервые ощутил в нем что-то вроде силы и, сколь ни молод я был, понял, что имел в виду Амброзий, говоря мне о его блестящем полководческом таланте. Он видел людей насквозь. Я знал, что он всматривается в меня, чувствуя ложь, не зная, где она, и каковы ее причины, но желая узнать. И твердо намереваясь выяснить…

На этот раз он заговорил весьма любезно, без раздражения, даже ласково:

— Ты лжешь, верно? Почему?

— Это чистая правда, господин. Если ты посмотришь на моего пони, когда его приведут…

— О, да, это-то явно правда. Я не сомневаюсь, что он окажется хромым. И если я пошлю по этой тропе людей, они обнаружат Кадаля, ведущего его домой. Но я хотел бы знать…

Я быстро сказал:

— Не Кадаля, господин — Ульфина. У Кадаля другие дела, и Белазий послал со мной Ульфина.

— Пара подобралась? — сказано это было с отвращением.

— Господин?

Голос его вдруг от раздражения сорвался.

— Не играй со мной в слова, ты, маленький катамит. Ты мне в чем-то солгал, и я хочу знать, в чем. Ложь я за милю отличу. — Затем он глянул мимо меня, и голос его изменился. — Что это там у тебя в седельной сумке?

Кивок одному из стоявших сбоку от меня солдат. Утер заметил уголок белого одеяния Белазия! Солдат запустил руку в сумку и вытащил выпачканную и мятую белую ткань с темневшими на ней пятнами, происхождение которых сомнений не вызывало. Даже сквозь запах кипящей смолы факелов на меня пахнуло кровью.

Почуяв ее, кони за спиной Утера зафыркали и стали вскидывать головы, а люди переглядываться. Я заметил, что факельщики начали поглядывать на меня с подозрением, а страж рядом со мной что-то пробормотал вполголоса.

Утер яростно заговорил:

— Клянусь всеми богами преисподней, вот значит как! Один из них, клянусь Митрой! Мне бы следовало догадаться, даже отсюда я чувствую, как от тебя несет священным дымом! Хорошо же, бастард, ты взял столько воли, прикрываясь именем моего брата, так вошел ему в милость, теперь посмотрим, что он об этом скажет. Можешь ли ты сам сказать сейчас что-нибудь в свое оправдание? Отрицать все теперь непросто, верно?

Я посмотрел на него. Сидя на высокой кобыле, я мог смотреть ему прямо в глаза, не поднимая головы.

— Отрицать? Я отрицаю, что нарушил закон или совершил что-то, что пришлось бы не по душе графу — и лишь две эти вещи имеют значение, милорд Утер. Я объясню ему.

— Да уж объяснишь, клянусь богом! Значит, тебя проводил туда Ульфин?

Я резко возразил:

— Ульфин вообще не имеет к этому никакого отношения. Я уже оставил его. В любом случае он раб и делает то, что я ему прикажу.

Он неожиданно пришпорил коня, направив его прямо на мою кобылу. Наклонился вперед, вцепился в складки моего плаща у самой шеи и начал сдавливать все сильнее, пока чуть ли не поднял меня из седла. Лицо его вплотную приблизилось к моему, закованное в броню колено больно зажало мою ногу, в то время как наши лошади били копытами и прижимались друг к другу. Он процедил сквозь зубы:

— А ты будешь делать то, что прикажу тебе я, запомни. Чем бы ты ни служил моему брату, ты и меня будешь слушаться. — Утер сдавил плащ еще сильнее и встряхнул меня. — Понял, Мерлин Эмрис?

Я кивнул. Он выругался, когда заколка моей фибулы оцарапала его руку, и отпустил меня. По ладони сочилась кровь. Я заметил, что взгляд Утера остановился на фибуле.

Он щелкнул пальцами факельщику и тот протиснулся поближе, высоко подняв огонь.

— Он дал тебе это? Красного Дракона?

Тут он замолк, перевел взгляд на мое лицо, всмотрелся, и зрачки его расширились. Глаза полыхнули синевой. Его серый жеребец прижался боком к кобыле, и Утер осадил коня так резко, что у того изо рта полетела пена.

— Мерлин Эмрис… — Он произнес это снова, на этот раз про себя, так тихо, что я едва расслышал. Затем вдруг рассмеялся, весело, радостно и грубо, прежде мне не приходилось слышать, чтобы он так смеялся.

— Что ж, Мерлин Эмрис, тебе все равно придется отвечать перед ним, где ты побывал сегодня ночью. — Он развернул коня, бросив через плечо своим людям: — Прихватите его с собой, да смотрите, чтобы не свалился. Похоже, он дорог моему брату.

Серый конь от удара шпорами рванулся вперед, и отряд последовал за ним. Те, что привели меня, поскакали следом, не отпуская узды моей гнедой кобылы и держась по обе стороны от меня.

Одеяние друида осталось лежать, истоптанное и грязное, в дорожной пыли, где по нему проскакал весь отряд. Увидит ли его Белазий, поймет ли, что это значит?

Потом я забыл о нем. Мне еще предстоял разговор с Амброзием.

Кадаль был у меня в комнате. Я сказал с облегчением:

— Что ж, возблагодарим богов за то, что ты не вернулся за мной. Меня подобрала утерова свора, и он с ума сходит от ярости, потому что знает, куда я ездил.

— Понимаю, — ответил Кадаль. — Я все видел.

— Ты о чем?

— Я ведь поехал за тобой в лес. Мне хотелось убедиться, что у тебя хватило рассудка броситься домой, когда ты услыхал тот… шум, поэтому я направился за тобой. Когда же не увидел тебя на тропе, то лишь подумал, что ты, должно быть, выжал из кобылы приличную скорость — даже подо мной, и то земля дымилась! Потом, когда…

— Ты сообразил, что происходит? Где был Белазий?

— Ага. — Он отвернулся, будто собираясь сплюнуть на пол, но опомнился и ограничился лишь знаком от дурного глаза. — Ну, когда я сюда вернулся и не нашел тебя, то понял, что ты, верно, направился прямиком вниз, посмотреть, что там творится. Своевольный дурень, если бы ты влез в дела той шайки, тебя могли и убить.

— Тебя тоже. Но ты ведь поехал назад.

— А что мне было делать? Жаль, ты не слышал, как я тебя называл. Самым безобидным было маленький сорванец. Я отъехал примерно на полмили от города, когда заметил их приближение. Я тут же свернул в сторону и подождал, пока они проедут. Знаешь ту старую развалившуюся почтовую станцию? Я был там. Смотрел, как они едут мимо, а в хвосте, под стражей, ты. Знают, понял я. Последовал за ними до города, стараясь держаться поближе — насколько смелости хватало, а сюда добрался, сократив путь по боковым улочкам. Я только что вошел. Значит, он узнал?

Я кивнул, возясь с застежкой плаща.

— Ну, тогда достанется тебе на орехи, уж это точно, — сказал Кадаль. — А как он узнал?

— Белазий положил свою накидку в мою седельную сумку, и они нашли ее. Подумали, что моя. — Я усмехнулся. — Прикинь они, какого она размера, наверняка подумали бы иначе. Но им это и в голову не пришло. Просто бросили ее в грязь и проскакали по ней.

— Уж конечно. — Перед этим он опустился на колено, чтобы развязать ремешки на моих сандалиях, и теперь застыл с одной сандалией в руке. — Уж не хочешь ли ты сказать, что Белазий видел тебя? Говорил с тобой?

— Да. Я дождался его, и мы вместе пешком вернулись к лошадям. Кстати, Ульфин ведет сюда Астера.

Он пропустил это мимо ушей. Лишь глядел на меня во все глаза и кровь отливала у него от лица.

— Утер не видел Белазия, — сказал я. — Белазий вовремя исчез. Он знал, что они услышали одну лошадь, поэтому направил меня вперед, им навстречу, иначе, я полагаю, они погнались бы за нами обоими. Он, верно, забыл, что у меня его накидка, или понадеялся, что они ее не найдут. Любой, кроме Утера, и искать бы не стал.

— Тебе никак нельзя было подходить к Белазию. Все хуже, чем я думал. Подожди, дай-ка мне. У тебя руки закоченели. — Он отстегнул фибулу с драконом и снял с меня плащ. Тебе следует поостеречься, поверь. Он ужасный человек — как и все они, коли на то пошло, — но он хуже всех.

— Ты знал о нем?

— Нельзя сказать, чтобы знал. Догадывался. Просто на него это похоже. Я лишь хотел сказать, что с этой компанией лучше не ссориться.

— Что ж, он верховный друид или, по меньшей мере, глава этой секты, так что каким-то весом он обладает. Не смотри с такой тревогой, Кадаль, вряд ли он станет вредить мне, да и другим не даст меня тронуть.

— Он угрожал тебе?

Я рассмеялся.

— Да. Проклятьем.

— Говорят, их проклятье может пристать к человеку. Еще болтают, друиды могут послать за тобой нож, который день и ночь будет преследовать тебя, и ты лишь услышишь свистящий шум в воздухе за спиной за миг до удара.

— Разное болтают. Кадаль, у меня есть еще какая-нибудь приличная туника? Самая хорошая уже вернулась от сукновала? Я хочу принять ванну, прежде чем пойду к графу.

Он искоса посмотрел на меня, потянувшись к платяному сундуку за другой туникой.

— Утер, должно быть, не промедлил пойти к нему. Ты это знаешь?

Я засмеялся.

— Конечно. Предупреждаю, я расскажу Амброзию правду.

— Всю?

— Всю.

— Да, я думаю, так будет лучше, — сказал он. — Если кто и сможет защитить тебя от них…

— Не потому. Просто он должен знать. Он имеет на это право. Кроме того, что мне от него скрывать?

Он неуверенно протянул:

— Я все думаю о проклятии… Может быть, даже Амброзий окажется не в силах защитить тебя от него.

— Э, да вот как его, это проклятие. — Я сделал жест, который нечасто можно увидеть в домах людей благородных. — Забудь о нем. Ни ты, ни я ничего плохого не сделали, а я отказываюсь лгать Амброзию.

— Когда-нибудь я все же увижу тебя напуганным, Мерлин.

— Может быть.

— Разве ты даже Белазия не испугался?

— А что, нужно было? — поинтересовался я. — Он не причинит мне вреда. — Я расстегнул пояс на моей тунике и, бросив его на кровать, пристально посмотрел на Кадаля. — Ты испугался бы, Кадаль, если бы знал, какой смертью умрешь?

— Да, клянусь Псом! А ты знаешь?

— Вижу иногда, обрывками. И это наполняет мою душу страхом.

Он выпрямился, испуганно глядя на меня.

— И что же это будет?

— Пещера. Кристальный грот. Иногда мне кажется, это смерть, а бывает и так, что это представляется мне рождением, или вратами видений, или темным преддверием сна… Не могу сказать точно. Но когда-нибудь узнаю. До тех пор же, я полагаю, мне не многого следует бояться. В конце концов я попаду в этот грот, как ты… — Я замолчал.

— Как я что? — быстро спросил он. — К чему приду я?

Я улыбнулся.

— Я хотел лишь сказать «как ты доживешь до преклонных лет».

— Врешь, — бросил он грубо. — Я видел твои глаза. Когда тебя посещают видения, глаза у тебя становятся странными, я еще раньше это заметил. Зрачки расширяются и как-то затуманиваются, вроде как во сне, но не смягчаются; нет, ты становишься какой-то холодный, как холодное железо, ничего не видишь и не обращаешь внимания на то, что творится в это время вокруг тебя. И говоришь так, будто остался один голос, а человека и нет… Или как будто ты ушел куда-то и оставил свое тело, чтобы через него вещал кто-то другой. Как дуют в рог, чтобы он трубил. О, знаю, я видел это всего раза два, но это жутко и пугает меня.

— Меня это тоже пугает, Кадаль. — Я позволил зеленой тунике соскользнуть с меня на пол. Кадаль держал на вытянутых руках серое шерстяное одеяние, которое я надевал на ночь. Я рассеянно взял одежду и сел на край ложа, разложив платье на коленях. Говорил я скорее сам с собой, чем с Кадалем. — Меня это тоже пугает. Ты прав, я так все это и ощущаю, будто становлюсь пустой раковиной и через меня проходит что-то постороннее. Я что-то говорю, что-то вижу, что-то думаю — что-то, о чем я до того момента и не подозревал. Но ты ошибаешься, полагая, будто я ничего не чувствую. Мне больно. По-моему, так происходит оттого, что я не могу распоряжаться тем, что вещает через меня… Я имел в виду, пока не могу распоряжаться. Но обязательно смогу. И это я тоже знаю. Придет день, и я смогу распоряжаться той частью меня, что знает и видит, тем богом, и тогда это действительно станет магической силой. Я буду сознавать, когда изреченное мной лишь человеческий порыв, а когда — тень бога.

— А когда ты сказал о моей кончине, что это было?

Я поднял глаза. Странно, но лгать Кадалю было еще сложнее, чем Утеру.

— Но я не видел твою смерть, Кадаль, и ничью, кроме своей. Я просто забылся. Собирался сказать: «как и ты ляжешь в могилу где-то в чужих краях…» — Я улыбнулся ему. — Я ведь знаю, что для бретонца это хуже, чем попасть в преисподнюю. Но думаю, что тебе от этого не уйти… То есть, если ты останешься у меня в услужении.

Он облегченно заулыбался. Да, это сила, подумал я, если мое слово может пугать мужей, подобных этому. Он сказал:

— Ну, на такое-то я согласен. Даже не попроси он меня об этом, я все равно остался бы. С тобой просто, и присматривать за тобой одно удовольствие.

— Разве? А я-то думал, ты считаешь меня своевольным сорванцом, да еще и источником своих бед вдобавок?

— Понимаешь, таков ты и есть, но дело в том, что я никогда не осмелился бы сказать такое кому-нибудь, стоящему столь же высоко, но ты только смеешься — а ведь рожден от королей.

— От королей? Вряд ли сюда можно причислять моего деда, как и моего… — Я осекся. Замолчать меня заставило выражение его лица.

Он сказал, не подумав, а затем начал ловить ртом воздух, как будто пытаясь проглотить вылетевшие слова и не произносить их.

Он ничего не сказал, просто стоял, перебросив через руку грязную тунику. Я медленно встал, и серое одеяние соскользнуло с колен на пол. Ему не было нужды говорить. Я понял. Представить трудно, почему я не понял этого раньше, в то мгновение, когда оказался перед Амброзием, стоя в замерзшем поле, а он сверху вниз рассматривал меня в свете факела. Он-то знал. И догадались, наверное, сотни прочих. Я припомнил теперь и как на меня иногда косились, и приветливое бормотание офицеров, и почтение слуг, которое я относил на счет уважения к распоряжениям Амброзия, но которое, как я понял теперь, было почтением к его сыну.

В комнате было тихо, как в пещере. В жаровне метнулся язычок пламени и рассыпался бликами в бронзовом зеркале у стены. Я посмотрел в том направлении. В озаренной пламенем бронзе мое обнаженное тело казалось хрупким и прозрачным, чем-то нереальным, сотканным из света и тьмы, колышущимся от мигания язычков огня. Но лицо было освещено, и в его вылепленных из света и тени чертах я видел его лицо, такое, каким увидел я его в комнате, когда он сидел над жаровней и ждал, пока меня приведут к нему. Ждал, пока я приду, чтобы он мог спросить о Ниниане. И в этом деле дар провиденья не помог мне. Обладающие им люди нередко бывают по-человечески слепы. Я обратился к Кадалю:

— Все знают?

Он кивнул. Он не спросил, что я имею в виду.

— Ходят слухи. Ты иногда бываешь очень похож на него.

— Я думаю, и Утер мог догадаться. Он раньше не знал?

— Нет. Он уехал раньше, чем начали ходить слухи. Он не потому был так против тебя настроен.

— Рад слышать это, — сказал я. — Но из-за чего же тогда? Только из-за того случая, когда я попался ему на пути, тогда, у стоящего камня?

— Да, это, и другое.

— Например?

Кадаль сказал прямо:

— Он думал, что ты наложник графа. Амброзий не очень-то охоч до женщин. Да и до мальчиков не охоч, если на то пошло, но Утеру никогда не понять, как это можно мужчине не делить ложе ни с кем все семь дней в неделю. И когда его брат стал уделять тебе столько внимания, поселил в свой дом, приставил меня приглядывать за тобой и все такое, Утер счел, что это, должно быть, от любви графа к своему наложнику. И это ему совсем не понравилось.

— Понятно. Он действительно сказал нечто подобное сегодня вечером, но я подумал, что это из-за вспышки гнева.

— Если бы он снизошел взглянуть на тебя или прислушаться к тому, что болтают люди, он быстро бы все понял.

— Теперь он знает. — Я заговорил с неожиданной уверенностью. — Он заметил это там, на дороге, когда увидел фибулу с драконом, которую дал мне граф. Я никогда не задумывался над этим, но он-то, конечно, понял, что граф не дал бы наложнику носить свой королевский знак. Утер подозвал факельщика и внимательно рассмотрел меня. Я полагаю, тогда он и увидел. — Меня поразила новая мысль. — И, по-моему, Белазий тоже знает.

— О, да, — сказал Кадаль, — он знает. Почему ты так подумал?

— По тому, как он разговаривал… Будто знал, что не посмеет и пальцем меня тронуть. Потому-то он, наверное, и попытался запугать меня угрозой проклятья. Он очень хладнокровен, правда? Он, должно быть, напряженно думал всю дорогу наверх к роще. Он не посмел бесшумно избавиться от меня за святотатство, но ему нельзя было и допустить, чтобы я начал болтать. Отсюда и разговоры о проклятии. А также… — я замолчал.

— Что такое?

— Да не пугайся ты так. Просто еще одна гарантия, что я не стану распускать язык.

— Ради всех богов, что это было?

Я пожал плечами и, тут только осознав, что все еще раздет, потянулся за ночной рубашкой.

— Он сказал, что возьмет меня с собой в святилище. По-моему, он хотел бы сделать из меня друида.

— Так и сказал? — Я стал уже привыкать к этому знаку Кадаля от злых чар. — И как ты поступишь?

— Пойду с ним… схожу хотя бы разок. Не смотри так, Кадаль. Совершенно исключено, что мне захочется прогуляться туда еще раз. — Я спокойно глядел на него. — Но нет в этом мире ничего, что бы я не был готов видеть и изучать, и нет такого бога, к которому не обратился бы я в соответствии с его собственным обычаем. Я ведь говорил тебе, что истина — тень бога. Если я собираюсь использовать ее, следует узнать, что это за бог. Ты понимаешь меня?

— Да как же мне понять? О каком боге ты говорил?

— Я думаю, существует лишь один бог. О, боги присутствуют везде, в полых холмах, в ветре и море, в каждой травинке, на которую мы ступаем, в каждом нашем вздохе и в кровавых тенях, где ждут подобные Белазию. Но я думаю, что есть один бог, который бог сам по себе, как великое море, а мы, все остальные — и малые боги, и люди, и прочие — как впадающие в море реки, мы все в конце концов приходим к нему… Ванна готова?

Через двадцать минут, в темно-синей тунике, заколотой у плеча фибулой с драконом, я отправился к моему отцу.