Белазий заметил меня еще когда я был в тени деревьев. Он ничем не показал это, только повернул в мою сторону, когда ступил с дамбы на берег. Неторопливо подошел и навис надо мной, взирая сверху вниз.

— А. — Так он приветствовал меня, и в голосе его не было удивления. — Мне следовало бы догадаться. Давно ты здесь?

— Не знаю точно. Время пролетело так быстро. Мне было интересно.

Он молчал. Свет луны, теперь уже яркий, косо падал на его правую щеку. Правый глаз скрывала тень от длинного темного века, в голосе и манерах было что-то спокойное, почти сонное. Такое же чувство я испытал после того крика освобождения здесь, в лесу. Гром отгремел, и лук не был больше натянут.

Он не обратил внимания на прозвучавший в моих словах вызов, просто спросил:

— Что привело тебя сюда?

— Поехал вниз, когда услыхал тот крик.

— А, — снова сказал он, и потом: — Поехал вниз откуда?

— От той сосновой рощи, где ты оставил своего коня.

— А почему ты заехал сюда? Я ведь говорил, чтобы ты держался дороги.

— Да, но мне хотелось проехаться галопом, поэтому мы свернули на главную просеку, по которой вывозят лес, и с Астером случилось несчастье: он повредил переднюю ногу и нам пришлось вести его назад в поводу. Это задержало нас, мы опаздывали и решили срезать угол.

— Понятно. А где Кадаль?

— Я думаю, он решил, будто я помчался домой и, должно быть, поскакал туда. В любом случае, сюда за мной он не последовал.

— Разумно с его стороны, — отметил Белазий. Голос его по-прежнему оставался спокойным, почти ленивым, но обманчивым, как спящий кот — так пурпурные ножны скрывают яркое острие кинжала. — Но несмотря на то… то, что ты слышал, тебе на самом деле не приходило в голову бежать домой?

— Конечно, нет.

Я увидел, как из-под удлиненных век блеснули глаза.

— «Конечно»?

— Я должен был узнать, что происходит.

— Ага. Ты знал, что я должен быть здесь?

— Не раньше, чем увидел Ульфина и коней. И не потому, что ты велел мне не съезжать с дороги. Но я — скажем так, я знал, что сегодня ночью в лесу что-то произойдет и что я должен найти это место.

Он на мгновение задержал на мне взгляд. Я был прав, предполагая, что он не удивится. Затем Белазий вздернул голову.

— Пойдем, холодно, а я без плаща.

Когда я последовал за ним по скрипевшей под ногами гальке, он добавил через плечо:

— Я понимаю так, что Ульфин все еще на месте?

— Думаю, да. Ты очень сильно его запугал.

— Ему нечего бояться — пока он не путается под ногами и ничего не видит.

— Значит, он правда ничего не знает?

— Знает он что-то или не знает, — безразлично произнес Белазий, — у него хватает сообразительности хранить молчание. Я обещал ему, что если он будет повиноваться мне в этих делах, не задавая вопросов, то я освобожу его так, чтобы он успел скрыться.

— Скрыться? От чего?

— От смерти — после того, как умру я. Обычно слуг жрецов отправляют вслед за их господами.

Мы шли бок о бок по тропе. Я взглянул на него. Он был одет в темное платье: мне никогда не доводилось еще видеть таких красивых одежд, они были красивее тех, что носил Камлах; одежду схватывал пояс из прекрасно выделанной кожи, возможно, итальянской, а на плече красовалась большая круглая брошь, в лунном свете в ней высвечивался узор из золотых кругов и сплетенных змей. Белазий выглядел — даже с тем отпечатком, что наложили на него события этой ночи — настоящим римлянином, изысканным и умным. Я сказал:

— Прости, Белазий, но разве все это не ушло вместе с египтянами? Даже мы в Уэльсе считаем такое уже стародавним.

— Возможно. Но ведь можно сказать, что и сама Богиня стара и любит, когда ей поклоняются так, как ей привычно. А наш обычай почти столь же стар, как она сама, он так стар, что люди не помнят уже, как он появился, об этом молчат и песни, и камни. Задолго до того, как в Персии стали закалывать быков, задолго до того, как обычай этот дошел до Крита, и даже много раньше, чем боги неба пришли из Африки и в их честь были подняты эти камни, Богиня уже обитала здесь в священной роще. Теперь тот лес сокрыт от нас и мы поклоняемся ей где можем, но где бы ни пребывала Богиня, будь то камень, дерево или пещера, там и та роща, называемая Немет, и там мы приносим наши жертвы. Я вижу, ты меня понимаешь.

— Прекрасно понимаю. Мне рассказывали о таком в Уэльсе. Но ведь с тех пор, как перестали приносить эти жертвы, минуло уже несколько столетий?

Голос его был ровным, как слой масла на поверхности воды:

— Его убили за кощунство. Тебе разве о таком не рассказывали?..

Тут Белазий замер и рука его скользнула к бедру. Тон изменился:

— Это лошадь Кадаля.

Он закрутил головой как охотничий пес.

— На ней приехал я, — заверил я его. — Я ведь сказал тебе, что мой пони охромел. Кадаль, должно быть, отправился домой. Я полагаю, ему пришлось взять одного из твоих коней.

Я отвязал кобылу и вывел ее на залитую лунным светом тропу. Белазий убрал кинжал назад в ножны. Мы двинулись дальше, кобыла шла сзади, уткнувшись носом мне в плечо. Нога уже почти перестала болеть. Я сказал:

— Значит, смерть и Кадалю тоже? Значит, здесь дело не только в кощунстве? Ваши церемонии настолько секретны? Это как-то связано с мистерией, Белазий, или просто то, чем вы там занимаетесь, незаконно?

— Это и секретно, и незаконно. Мы собираемся там, где можем. Сегодня же ночью нам пришлось использовать остров. Это вполне безопасно — обычно ни одна душа не осмеливается приблизиться к нему в ночь солнцеворота. Но если слух дойдет до Будека, неприятностей не избежать. Убитый нами сегодня служил королю; мы прятали его здесь восемь дней и разведчики Будека сбились с ног, разыскивая его. Но он должен был умереть.

— Теперь его найдут?

— О да, далеко отсюда, в лесу. Они сочтут, что его растерзал дикий вепрь. — Снова тот же взгляд искоса. — В конце концов, можно сказать, что он умер легко. В старые времена у него вырезали бы пупок и заставили бегать под ударами кнута круг за кругом у священного дерева, пока его кишки не намотаются на ствол, как шерсть на веретено.

— А Амброзий знает?

— Амброзий тоже человек короля.

Несколько шагов мы прошли молча.

— Ну, а что будет со мной, Белазий?

— Ничего.

— А выведывать ваши секреты — разве не кощунство?

— Тебе опасность не грозит, — сухо бросил он. — У Амброзия длинные руки. Почему ты так смотришь?

Я покачал головой. Я не мог выразить это словами, даже самому себе. Как будто во время битвы, где ты сражался без доспехов, в руку тебе вложили щит. Белазий спросил:

— Ты не боялся?

— Нет.

— Клянусь Богиней, это похоже на правду. Амброзий не ошибся, мужество у тебя есть.

— Если и есть, то не такое, каким стоило бы восхищаться. Когда-то мне казалось, что я лучше других мальчиков, потому что не разделял и не понимал многих их страхов. У меня, конечно, были свои собственные, другие, но я научился держать их при себе. Наверное, в этом было что-то от гордыни. Но теперь я начинаю понимать, почему: ведь даже когда опасность и смерть, не скрываясь, поджидают меня на пути, я могу миновать их без опаски.

Он остановился. Мы почти подошли к роще.

— Так почему же? Скажи мне.

— Потому что они предназначены не мне. Я боялся за других, но в этом смысле никогда не боялся за себя. До сих пор не боялся. По-моему, людей страшит неизвестность. Они боятся боли и смерти, поскольку те могут поджидать их на каждом шагу. Но случаются такие моменты, когда мне открывается скрытое и ждущее, или когда — как я сказал тебе — я вижу это лежащим прямо на дороге. И я знаю, где подстерегают меня боль и опасность, и знаю, что смерти не пришло еще время явиться; потому я и не боюсь. Это не мужество.

Он медленно произнес:

— Да. Я знал, что у тебя есть дар провидения.

— Он обнаруживается только иногда, и по воле бога, а не моей.

Я и так сказал ему слишком много; он был не тем человеком, с которым стоило делиться своим богом. Я быстро добавил, чтобы сменить тему:

— Белазий, ты должен выслушать меня. Ульфин ни в чем не виноват. Он отказался сказать нам что-нибудь и остановил бы меня, если б мог.

— Хочешь сказать, что если уж кого и ожидает расплата, то пусть это будешь ты?

— Ну, это было бы только справедливо и, в конце концов, я могу себе это позволить. — Я подсмеивался над ним из-за своего невидимого щита. — Вот только что бы это могло быть? Такая старая религия, как твоя, должна иметь в запасе несколько менее строгих наказаний, верно? Умру ли я от судорог во сне сегодня ночью, или буду растерзан вепрем, когда выберусь в этот лес на следующий раз без моего «черного пса»?

Он впервые улыбнулся.

— Не надейся, что тебе удастся совсем избегнуть наказания. У меня есть где применить тебя и этот твой дар ясновидца, будь уверен. Не только Амброзий знает, как лучше всего использовать людей в соответствии с их качествами, и я намерен использовать тебя. Ты сказал мне, что сегодня ночью тебя что-то влекло; тебя вела сама Богиня, и к Богине ты должен отойти. — Он обнял рукой мои плечи. — Ты заплатишь за содеянное тобой этой ночью, Мерлин Эмрис, и такой монетой, которую она примет. Богиня затравит тебя, как она поступает со всеми, кто подсмотрел ее мистерию — но она не станет уничтожать тебя. О нет, не Актеон, мой способный маленький ученик, но Эндимион. Она заключит тебя в свои объятия. Иначе говоря, ты будешь учиться, пока я не смогу взять тебя с собой в святилище и там представить.

Я с радостью ответил бы ему:

— Нет, даже если ты обмотаешь моими кишками каждое дерево в этом лесу, — но прикусил язык.

Мужчина берет силу там, где ему ее предлагают, сказал Амброзий, и, припомнив мое бдение рядом с ясенем, я вспомнил, что там была сила, какая-то необычная, но сила. Посмотрим. Я ускользнул — хотя и без грубости — из-под его руки, обвившейся вокруг моих плеч и стал подниматься вверх по склону, к роще.

Если Ульфин раньше был напуган, то увидев меня со своим господином и осознав, где я его встретил, он почти потерял дар речи от ужаса.

— Милорд… Я думал, он уехал домой… Правда, милорд! Кадаль сказал…

— Подай мой плащ, — сказал Белазий, — и положи это в седельную сумку.

Он бросил на землю белое одеяние. Оно упало, свободно развернувшись, возле дерева, к которому был привязан Астер. Когда одеяние оказалось рядом с ним, пони испуганно фыркнул и отпрянул. Сначала я решил, что причиной послужило призрачное падение белой ткани у его ног, но потом заметил темные пятна на белом и брызги, они казались еще более темными в окутывавшем рощу мраке, и до меня донеслись запахи дыма и свежей крови.

Ульфин механически подал плащ.

— Милорд… — он почти не дышал от страха и от усилий удержать в то же время норовистого коня. — Кадаль взял вьючную лошадь. Мы подумали, что милорд Мерлин ускакал назад в город. Правда, господин, я и сам был уверен, что он поскакал той дорогой. Я ничего не сказал ему. Клянусь…

— На кобыле Кадаля есть седельная сумка. Положи туда. — Белазий накинул плащ и закрепил застежку, потом протянул руку за поводьями. — Подержи мне коня.

Мальчик повиновался, пытаясь, как я заметил, не только оправдать себя в глазах господина, но и оценить силу гнева Белазия.

— Милорд, поверь мне, прошу тебя, я ничего не сказал. Я клянусь в том всеми богами, какие только есть.

Белазий не обращал на него внимания. Я знал, что он способен на жестокость; и правда, за все время, пока я его знал, он ни разу не задумался о чьей-нибудь тревоге или боли, вернее, ему никогда и в голову не приходило, что такие чувства могут существовать, пусть даже у свободного человека. Ульфин в тот момент казался ему, должно быть, менее реальным, чем его конь, которого тот же Ульфин для него придерживал. Белазий легко взлетел в седло, коротко бросив:

— Отойди. — Затем сказал, обращаясь ко мне: — Ты справишься с этой кобылой, если мы пойдем галопом? Я хочу вернуться быстрее, чем Кадаль обнаружит, что домой ты не приехал, и поднимет на ноги весь дворец.

— Попытаюсь. А как же Ульфин?

— Ульфин? Он, разумеется, поведет твоего пони в поводу домой.

Белазий развернул коня и выехал между ветками сосен наружу. Ульфин уже бежал, чтобы свернуть обагренное кровью облачение и засунуть его в седельную сумку гнедой кобылы. Он поспешил подставить мне плечо, и кое-как я сумел забраться в седло и устроиться там. Мальчик отступил назад; он молчал, но я чувствовал, что его бьет дрожь. Наверное, для раба такой испуг был делом обычным. До меня дошло, что он к тому же боится вести в одиночку через лес моего пони.

Я вцепился в поводья и наклонился вперед:

— Ульфин, он не сердится на тебя; с тобой ничего плохого не случится. Клянусь тебе в этом. Поэтому не бойся.

— А ты… ты что-нибудь видел, милорд?

— Абсолютно ничего. — В том смысле, в котором это имело для него значение, так оно и было. Я спокойно посмотрел на него сверху вниз. — Только непроглядную тьму да невинную луну. Но что бы я ни увидел, Ульфин, это неважно. Я приму посвящение. Понял теперь, почему он не сердится? Вот и все. На, возьми..

Я вынул из ножен кинжал и бросил его вниз, в сосновые иглы.

— Если тебе от этого станет спокойней, — сказал я, — но он тебе не понадобится. Тебе ничто не грозит. Верь мне. Я знаю. Веди моего пони осторожно, ладно?

Я пнул кобылу пятками по ребрам и направил ее следом за Белазием.

Он ждал меня — то есть ехал легким галопом, и послал коня вперед, стоило мне поравняться с ним. Гнедая кобыла с топотом неслась за его конем. Я ухватился за уздечку и вцепился в нее, как репей.

Тропа была достаточно широкой, и мы ясно различали наш путь в лунном свете. Она вела через лес в гору, к водоразделу, с которого можно было увидеть на короткий миг мерцание городских огней. Затем снова спускалась под гору и через какое-то время мы выехали из леса на просоленную морскими ветрами равнину.

Белазий не сбавлял скорости и не разговаривал. Я припал к кобыле, вглядываясь в тропу поверх ее плеча и спрашивая себя, встретим ли мы возвращающегося за мной Кадаля с эскортом, или он будет один.

Мы с плеском промчались через ручей, глубины его едва хватило бы намочить коням копыта, и затем тропа, протоптанная в ровном дерне, повернула направо, в сторону главной дороги. Теперь я знал, где мы находимся; когда мы ехали в лес, я приметил эту тропинку, она уходила вбок почти сразу же за мостом, у опушки леса.

Через несколько минут мы должны были подъехать к мосту и главной дороге.

Белазий придержал жеребца и глянул через плечо. Кобыла с топотом догнала его коня и потрусила рядом, но тут Белазий поднял руку и натянул поводья. Лошади перешли на шаг.

— Слушай.

Кони. Множество коней, идущих быстрой рысью по мощеной дороге. Они направлялись к городу.

Коротко прозвучал чей-то мужской голос. Над мостом заметались и запрыгали огни факелов, и мы увидели их, к нам приближался отряд конников. В свете факелов на их знамени был виден алый дракон.

Рука Белазия с силой натянула мои поводья и наши лошади остановились.

— Люди Амброзия, — сказал он или, по крайней мере, начал говорить, когда громко и звонко заржала моя кобыла и ей ответила одна из лошадей отряда.

Кто-то пролаял приказ. Отряд остановился. Еще приказ, и несколько коней быстрым аллюром понеслись в нашу сторону. Я слышал, как Белазий вполголоса выругался, отпуская мои поводья.

— Здесь мы расстанемся. Теперь держись покрепче и не распускай язык. Даже рука Амброзия не сможет уберечь тебя от проклятия.

Он хлестнул мою кобылу по крупу, и та рванулась вперед, чуть не выбросив меня из седла. Я был слишком занят, чтобы следить за его отъездом, но позади раздался плеск и треск ломаемых веток, когда его черный конь перемахнул через ручей и растворился в лесу за несколько секунд до того, как солдаты подъехали ко мне и, развернувшись, подстроились по обе стороны, чтобы сопроводить к своему офицеру.

Серый жеребец пританцовывал в ослепительном свете факелов под знаменем. Один из сопровождающих подхватил кобылу под уздцы и провел ее вперед.

Отсалютовав офицеру, он доложил:

— Только один, господин. Не вооружен.

Офицер приподнял забрало. Голубые глаза широко раскрылись, и слишком хорошо памятный мне голос Утера произнес:

— Разумеется, это должен был оказаться ты. Ну, бастард Мерлин, что делаешь ты здесь в одиночестве и где ты был?