Секретарь сидел в приемной, силясь хоть чем-то скрасить свое безделье. Из-за занавеса доносился голос Амброзия, звучал он спокойно. Два стража у двери словно окаменели. Затем занавес отдернулся, и вышел Утер. Увидев меня, замешкался, привстал на каблуки, будто собираясь заговорить, но тут заметил заинтересованный взгляд секретаря и широким шагом направился мимо меня, взмахнув красным плащом и обдав запахом конского пота. По Утеру всегда можно было определить, откуда он только что пришел, по-моему, он впитывал запахи как губка. Скорее всего, он направился к брату, даже не приведя себя в порядок после возвращения из похода.

Секретарь, его звали Соллий, обратился ко мне:

— Можешь войти без доклада, господин. Он будет рад видеть тебя.

Я пропустил мимо ушей обращение «господин». К этому я, кажется, уже привык. Я вошел.

Он стоял спиной к двери, склонившись над столом. Последний был завален табличками, поперек одной из них лежал стиль; видимо, его отвлекли, когда он писал. На столике секретаря у окна находился наполовину развернутый свиток книги.

Дверь за мной захлопнулась. Я остановился сразу за порогом, и кожаный занавес с шумом и хлопком упал на прежнее место.

Амброзий обернулся.

В тишине наши взгляды встретились. Мгновениям этим, казалось, не будет конца, но тут он прочистил горло и сказал:

— А, Мерлин, — и чуть шевельнул рукой. — Садись.

Я повиновался и направился через комнату к своему обычному месту — табурету у жаровни.

Он мгновение помолчал, глядя вниз, на стол. Поднял стиль, отрешенно посмотрел на воск и дописал еще слово. Я ждал. Он хмуро взглянул на написанное, стер все, затем бросил стиль на стол и сказал прямо:

— Ко мне приходил Утер.

— Да, господин.

Он бросил взгляд из-под нахмуренных бровей.

— Я понял так, что он встретил тебя верхом, одного, за городской стеной.

Я быстро вставил:

— Я выехал не один. Со мной был Кадаль.

— Кадаль?

— Да, господин.

— Утеру ты сказал иначе.

— Да, господин.

Прикованный ко мне взгляд, казалось, пронизывал меня насквозь.

— Что ж, продолжай.

— Кадаль всегда сопровождает меня, господин. Он более, чем предан. Мы отправились на север и доехали до тропы, по которой из леса вывозят бревна, и вскоре после того, как мы свернули на нее, мой пони охромел, поэтому Кадаль уступил мне свою кобылу, и мы направились домой. — Я набрал побольше воздуха. — Мы свернули на короткую тропу и наткнулись на Белазия и его слугу. Белазий проехал со мной часть пути, но ему… ему не хотелось встречаться с принцем Утером, поэтому он оставил меня.

— Ясно. — Голос его звучал бесстрастно, но у меня было ощущение, что понял он немало. Следующий его вопрос подтвердил это. — Ты побывал на острове друидов.

— Ты знаешь о нем? — удивился я. Затем, поскольку он не ответил, ожидая в холодной тишине моих слов, я продолжал: — Как я сказал, мы с Кадалем поехали через лес напрямик. Если ты знаешь об острове, то тебе известна и тропа, по которой мы ехали. Как раз там, где эта тропа спускается вниз, к морю, есть сосновая роща. Там мы нашли Ульфина, это слуга Белазия, с двумя конями.

Кадаль хотел взять коня Ульфина и быстро вернуться домой, но когда мы заговорили с Ульфином, послышался крик, вернее, вопль, откуда-то к востоку от той рощи. Я отправился посмотреть. Клянусь, я не знал, что там есть остров и что там происходит. Не знал и Кадаль, и будь он верхом, как я, он бы меня не пустил. Но к тому времени, как он взял коня Ульфина и последовал за мной, он уже потерял меня из вида и подумал, что я испугался и помчался домой, что он и приказывал мне сделать, и лишь когда приехал сюда, выяснилось, что я поехал другой дорогой. Он отправился за мной назад, но к тому времени я уже возвращался с отрядом. — Я зажал ладони между колен. — Не знаю, что заставило меня поехать вниз, к острову. Знаю одно — был тот крик, и я отправился посмотреть… Но не только из-за крика. Не могу это объяснить, пока не могу…

Я вздохнул.

— Господин…

— Ну?

— Я должен сказать тебе. Сегодня вечером там, на острове, был убит человек. Не знаю, кто это был, но слышал, что это человек короля, исчезнувший несколько дней назад. Его тело будет найдено где-то в лесу в таком виде, будто его растерзал дикий зверь. — Я сделал паузу. Его лицо ничего не выражало. — Я подумал, что должен рассказать тебе об этом.

— Ты был на острове?

— О, нет! Вряд ли я был бы сейчас жив, ступи я туда. О том, убитом, я узнал позднее. Мне сказали, его убили за кощунство. Я не стал спрашивать об этом. — Я поднял на Амброзия взгляд. — Я лишь спустился вниз, к берегу. Ждал там, среди деревьев, и наблюдал за танцами и жертвоприношением. Я слышал пение. Я не знал тогда, что все это преступно… Конечно, у нас дома эти ритуалы запрещены, но все знают, что отправлять их никогда не прекращали, и я подумал, что здесь вообще все может быть по-другому. Но когда милорд Утер узнал, где я был, он очень разгневался. Он, кажется, ненавидит друидов.

— Друидов? — Сказано это было рассеянно. Он чертил что-то стилем по крышке стола. — Ах, да. Утер не питает к ним любви. Он фанатик Митры, а свет, я думаю, не дружит с мраком. Ну, в чем дело? — резко бросил он Соллию, вошедшему с извинениями и остановившемуся сразу за порогом.

— Прости, господин, — сказал секретарь, — но прибыл гонец от короля Будека. Я сообщил ему, что ты занят, но он сказал, что дело важное. Велишь ему подождать?

— Введи, — распорядился Амброзий. Вошел человек со свитком. Он вручил свиток Амброзию, который уселся в свое большое кресло, развернул свиток и принялся, хмурясь, его читать. Я наблюдал за ним. Мигающие язычки пламени тянулись из жаровни и освещали черты его лица, которые, пожалуй, были знакомы мне не хуже своих собственных. В самой середине жаровни вдруг зародилось сияние, свет заструился и замерцал. Я почувствовал, как он льется в мои глаза, как они затуманиваются и открываются все шире…

— Мерлин Эмрис? Мерлин?

Эхо стихло и превратилось в обычный голос. Видение окончилось. Я сидел на табурете в комнате Амброзия, глядя на свои сжатые коленями кисти рук. Амброзий поднялся и стоял рядом, между огнем и мной. Секретарь вышел, мы остались одни.

Когда еще раз прозвучало мое имя, я моргнул и пробудился. Он говорил:

— Что ты видишь там, в огне?

Не поднимая головы, я ответил:

— Заросли боярышника на склоне холма, и девушку на гнедом пони, и туман по колено, и молодого человека — у него на плече фибула с драконом.

Я услышал, как он глубоко вздохнул, затем рука легла мне на подбородок и обратила мое лицо к нему. Глаза смотрели пристально и ясно.

— Да, значит этот твой дар провиденья — правда. Я всегда был в этом уверен, а теперь — теперь сомнений нет, все так и есть. Я понял, что у тебя дар прозрения, еще в ту первую ночь у стоячего камня, но это могло быть и что-то другое — сон, выдумка мальчика, удачная догадка, чтобы привлечь мое внимание. Но это… Я не ошибся в тебе. — Он отнял руку от моего лица и выпрямился. — Ты видел лицо той девушки?

Я кивнул.

— А лицо мужчины?

Я не отвел глаз.

— Да, господин.

Он быстро отвернулся и остался стоять спиной ко мне, склонив голову. Снова подобрал со стола стиль, начал вертеть его в пальцах. Немного погодя спросил:

— Когда ты узнал?

— Сегодня вечером, после того, как вернулся. Что-то сказал Кадаль, что-то припомнил я, и брат твой по-особому взглянул на меня, когда увидел, что я ношу это. — Я прикоснулся к фибуле с драконом, прикрепленной на тунике у шеи.

Он бросил взгляд и кивнул.

— Ты сейчас впервые увидел — то, что увидел?

— Да. Мне и в голову не приходило. Теперь-то мне кажется странным, что я даже не подозревал, но клянусь, так оно и было.

Он стоял молча, опершись одной рукой о стол. Не знаю, чего я ожидал, но и представить себе не мог, что увижу великого Аврелия Амброзия, которому не хватает слов. Он пересек комнату и подошел к окну, потом вернулся и заговорил:

— Это странная встреча, Мерлин. Так много нужно сказать — и в то же время так мало. Теперь ты понимаешь, почему я задавал тебе столько вопросов? Почему я так упорно пытался выяснить, что привело тебя сюда?

— Пути богов, мой повелитель, они привели меня, — сказал я. — Почему ты покинул ее?

Я не хотел, чтобы вопрос мой прозвучал так обвиняюще, но, полагаю, он мучил меня столь долго, что теперь не мог не вырваться со всей его прямотой. Заикаясь, я начал говорить что-то, но он жестом заставил меня замолчать и спокойно ответил:

— Мне было восемнадцать, Мерлин, и за мою голову была назначена награда, случись мне ступить на землю моего же королевства. Ты знаешь эту историю — как приютил меня мой кузен Будек, когда брат мой король был убит, и как он никогда не отказывался от планов мести Вортигерну, хотя долгие-долгие годы это казалось немыслимым. Но он все время посылал разведчиков, получал донесения, продолжал строить планы, и когда мне исполнилось восемнадцать лет, он тайно направил меня к Горлойсу Корнуэльскому, который был другом моего отца и который так и не сдружился с Вортигерном. Горлойс послал меня в сопровождении двух доверенных людей на север, чтобы мы могли наблюдать, прислушиваться и изучать местность. Когда-нибудь я расскажу тебе об этой поездке и о том, что случилось, но не сейчас.

Тебе важно знать лишь вот что… Где-то в конце октября мы уже держали путь на юг, к Корнуоллу, чтобы сесть на судно и отплыть домой, когда на нас напали и пришлось сражаться. Это были люди Вортигерна. Я до сих пор не знаю, заподозрили они нас или просто хотели убить, как это свойственно саксам и лисам, по собственному произволу и из любви к виду свежей крови. Я полагаю, последнее, иначе они непременно убедились бы поточнее в моей смерти. Они убили обоих моих спутников, но мне повезло; я отделался ранением, не задевшим кость, и ударом по голове, лишившим меня чувств. Они бросили меня, сочтя мертвым. Произошло это в сумерках. Когда я зашевелился и огляделся по сторонам, было уже утро, и надо мной стоял гнедой пони. На нем сидела и смотрела сверху вниз девушка, она переводила взгляд с меня на убитых и молчала. — Впервые промелькнула улыбка, адресованная, правда, не мне, а воспоминаниям. — Я помню, как пытался заговорить, но я потерял очень много крови, а после ночи под открытым небом у меня начался жар. Я боялся, что она испугается и умчится назад, в город, и тогда мне конец. Но нет. Она поймала моего коня, открыла седельную сумку, дала мне выпить вина, затем очистила рану и перевязала ее, а потом — бог знает, как ей это удалось — сумела перебросить меня поперек коня и увезти из той долины. Она сказала, что ей известно одно место, ближе к городу, но уединенное и тайное, туда никто никогда не ездил. Это была пещера с источником — что с тобой?

— Ничего, — ответил я. — Мне следовало самому догадаться. Продолжай. Там тогда жил кто-нибудь?

— Никого. К тому времени, как мы туда прибыли, я впал в горячку и ничего не помню. Она спрятала меня в пещере и скрыла от посторонних глаз моего коня. В моей седельной сумке нашлись еда и вино, у меня имелись плащ и одеяло. Был уже поздний вечер, и когда она вернулась домой, то услышала, что нашли двух убитых и их коней, которые убежали недалеко, а тот конный отряд отбыл на север — кажется, в городе никому не было известно, что мертвых тел должно быть три. Таким образом я оказался в безопасности. На следующий день она снова приехала к пещере с продуктами и лекарствами… И через день тоже. — Он помолчал. — Ну, а конец истории ты знаешь.

— А когда ты назвал ей свое имя?

— Когда она сказала, почему не может покинуть Маридунум и отправиться о мной. До того я думал, что она, должно быть, одна из придворных дам королевы — по ее манерам и разговору было ясно, что воспитывали ее при королевском дворе. Возможно, она думала так же обо мне. Но не в том дело. Важно было лишь, что я был мужчиной, а она женщиной. И оба с первого взгляда знали о том, что неизбежно должно было случиться. Ты поймешь, как это было, когда сам станешь постарше. — Снова улыбка, на этот раз она коснулась не только губ, но и глаз. — Это то знание, для которого, я думаю, тебе следует еще подрасти, Мерлин. Дар прозрения не очень-то поможет тебе в делах любви.

— Ты просил ее поехать с тобой сюда?

Он кивнул.

— Еще до того, как узнал, кто она. Узнав, я испугался за нее и стал настаивать еще упорнее, но ехать она отказалась. По ее речам я знал, что она ненавидела и боялась саксов, ее страшило то, что делал с королевствами Вортигерн, и все же она отказалась ехать. Одно дело, говорила она, сделать то, что было сделано, и совсем другое — ехать за море с человеком, который, вернувшись, станет врагом ее отца. Нам нужно кончать с этим, сказала она, как кончается в декабре год, а потом забыть обо всем.

Он замолчал на минуту, глядя на свои руки.

Я спросил:

— И ты так и не узнал, что у нее родился ребенок?

— Нет. Я, конечно, думал об этом. Когда на следующий год наступила весна, я послал ей письмо, но ответа не получил. Тогда я отступился. Я знал, что если ей понадоблюсь, она знает — весь мир знает, где меня найти. Затем я услыхал — года два спустя, — что она обручена. Теперь я знаю, что то была неправда, но тогда это помогло мне на время забыть о ней. — Амброзий посмотрел на меня. — Ты можешь это понять?

Я кивнул.

— Это могло быть и правдой, только не в том смысле, в каком понял ты, господин. Она дала обет уйти в монастырь, когда я перестану нуждаться в ней. Христиане называют такой обет обручением.

— Вот как? — Он обдумал это. — Как бы там ни было, писем я ей больше не посылал. И когда позднее до меня дошла весть о ребенке, бастарде, мне и в голову не пришло, что это может быть мой сын. Однажды сюда прибыл один малый, глазной врач, он путешествовал и проезжал через Уэльс, тогда я послал за ним и допросил. Он подтвердил, что — да, во дворце растет мальчик-бастард стольки-то лет от роду, рыжеволосый, и он бастард самого короля.

— Диниас, — подтвердил я. — А врач тот меня, может быть, даже и не видел. Меня старались держать подальше от чужих глаз… И дед в разговорах с чужими иногда выдавал меня за своего собственного. У него и на самом деле таких было несколько.

— Я так и подумал. Поэтому на следующий слух о мальчике-бастарде то ли самого короля, то ли его дочери почти не обратил внимания. Все давно прошло, а на руках было немало срочных дел, и в мыслях постоянно сидело — да роди она мне ребенка, разве не сообщила бы об этом? Если бы нуждалась во мне, разве не дала бы знать?

Тут он замолчал, погрузившись в свои мысли. Не помню, все ли из рассказанного им я тогда понял. Но позднее, когда разрозненные кусочки собрались и сложились в мозаику, все стало ясно. Та же гордость, что помешала ей уехать с возлюбленным, запретила ей и призвать его, когда она обнаружила себя в тягости. И она же помогла ей выдержать то, что последовало затем. Более того, если бы бегством или как-то по-иному она выдала своего возлюбленного, ничто не удержало бы ее братьев от поездки ко двору Будека, чтобы убить его. Зная моего деда, можно было предположить, что немало было сказано торжественных клятв об уготованной для отца этого бастарда судьбе. Но время шло, приезд его все более отдалялся, а потом и вообще стал казаться невозможным; как будто в самом деле был только мифом и воспоминанием в ночи. А затем пришла, чтобы заменить любовь к нему, другая любовь, и священники победили, и забыта была зимняя встреча. Остался лишь ребенок, так похожий на своего отца, но когда долг по отношению к ребенку был выполнен, ей оставалось стремиться только к одиночеству и покою, ведь именно это стремление — так много лет назад — и повлекло ее в одинокую поездку вверх по горной долине, как позднее и мне предстояло отправиться в одиночку по той же тропе в поисках, быть может, того же самого.

Я вздрогнул, когда он заговорил снова.

— Трудно, наверное, тебе приходилось, ребенку без отца?

— Нелегко.

— Ты веришь, что я не знал?

— Я верю всему, что ты говоришь, господин.

— Ты меня ненавидишь за это, Мерлин?

Я медленно сказал, глядя вниз, на руки:

— Есть одна особенность, если ты бастард и не знаешь своего отца. Ты волен сам придумать его. Можешь рисовать в уме самые ужасные и самые привлекательные картины, можешь самому себе создать родителя — самого подходящего к данному моменту. С тех пор, как я стал достаточно большим, чтобы сознавать свое положение, я видел своего отца в каждом солдате, каждом принце и каждом священнике. И в каждом симпатичном рабе королевства Южный Уэльс.

Он заговорил очень мягко, голос его звучал надо мной:

— А теперь перед тобой твой настоящий отец, Мерлин Эмрис. И я спрашиваю тебя, ненавидишь ли ты меня за ту жизнь, что я тебе дал?

Я не посмотрел вверх. Я ответил, не отрывая глаз от язычков пламени:

— С детских лет передо мной был целый мир, в котором я мог выбирать отца. И изо всех я выбрал бы тебя, Аврелий Амброзий.

Молчание. Язычки огня бились как сердце.

Я добавил, стараясь разрядить обстановку:

— В конце концов, кто из мальчишек не выбрал бы своим отцом короля всей Британии?

Рука его снова твердо взялась за мой подбородок, отвернула голову в сторону от жаровни, а взгляд — от огня. Голос прозвучал резко:

— Что ты сказал?

— Что я сказал? — Я мигнул, глядя на него. — Я сказал, что выбрал бы тебя.

Пальцы его впились в мою плоть.

— Ты назвал меня королем всей Британии.

— Правда?

— Но это… — Он осекся. Взгляд его прожигал меня насквозь. Затем он уронил руку и выпрямился. — Пусть так. Если это важно, бог заговорит снова. — Он улыбнулся мне сверху вниз. — А что сейчас важно, так это то, что сказал ты сам. Не каждому мужчине дано услышать такое от своего выросшего сына. Кто знает, может так оно и к лучшему, встретиться как мужчинам, когда каждый из нас может предложить что-то другому. Мужчине, дети которого выросли у него на глазах, такого не дано — увидеть вдруг себя запечатленным на лице мальчика, как я запечатлен на твоем.

— Я настолько похож?

— Люди болтают. И я замечаю в тебе довольно от Утера, чтобы понимать, почему люди говорят, что ты мой.

— Он-то этого явно не замечал, — сказал я. — Он разгневался или испытал облегчение, узнав, что я не наложник твой, а сын?

— Так ты знал о его подозрениях? — Он, кажется, забавлялся. — Если бы он иногда думал головой, а не телом, у это пошло бы на пользу. А так у нас прекрасные отношения. Он занят одним делом, а я — другим и, откровенно говоря, видимо, он станет после меня королем — если у меня не будет… — Он прикусил язык. В наступившей странной тишине я сидел, уставившись в пол. — Прости меня. — Он говорил спокойно, обращаясь как равный к равному. — Я сказал, не подумав. Я так долго жил с мыслью, что сына у меня нет, что уже привык к ней.

Я поднял взгляд.

— В том смысле, в котором ты говоришь, это по-прежнему так. И в том, что это именно так, Утер еще сможет убедиться.

— Если ты и сам так считаешь, то задача моя становится легче.

Я засмеялся.

— Я не вижу себя королем. Может быть, половинкой короля, или скорее уж четвертинкой — чем-то маленьким, что может видеть и мыслить, но не способно действовать. Может быть, мы с Утером и смогли бы вместе составить короля, если тебя не станет?

Но он не улыбнулся. Глаза его сузились и он пристально глядел на меня.

— Я и сам думал об этом или о чем-то в этом роде. Ты догадался?

— Нет, господин, как я мог? — Я выпрямился на табурете, вдруг поняв. — Ты так и думал использовать меня в будущем? Теперь-то, конечно, ясно, почему ты поселил меня здесь, где живешь сам, и относишься ко мне, как к члену королевского дома, но мне всегда хотелось верить, что насчет меня у тебя есть какие-то планы — что я смогу быть тебе полезен. Белазий сказал, что ты используешь каждого соответственно его способностям и что если я даже бесполезен как солдат, ты все равно найдешь мне применение. Это верно?

— Совершенно верно. Я понял это сразу, еще до того, как подумал, что ты можешь оказаться моим сыном, когда увидел, как тогда, ночью, в поле, вы с Утером смотрели друг на друга, а в твоих глазах все еще стояли видения, и ты весь был окутан той силой, как сияющей кожей. Нет, Мерлин, король из тебя никогда не выйдет, даже принц не выйдет — в том смысле, в котором это обычно понимают, но когда ты вырастешь, то, по-моему, станешь таким, что случись королю иметь тебя рядом, он сможет править хоть всем миром. Теперь понимаешь, почему я поручил Белазию учить тебя?

— Он очень ученый человек, — осторожно произнес я.

— Он человек испорченный и опасный, — прямо сказал Амброзий, — но в то же время утонченный и умный, немало путешествовал и имеет навыки, овладеть которыми в Уэльсе у тебя не было никакой возможности. Учись у него. Я не говорю — слушайся его, ибо есть и такие дела, в которых тебе слушаться его нельзя, но старайся узнать все, что можешь.

Я поднял взгляд, затем кивнул.

— Ты знаешь о нем.

Это было утверждение, а не вопрос.

— Я знаю, он жрец старой религии. Да.

— И ты не имеешь ничего против?

— Я не могу позволить себе выбрасывать ценные орудия лишь потому, что мне не нравится их вид, — сказал он. — Он полезен, поэтому я использую его. Если ты мудр, то будешь поступать так же.

— Белазий хочет взять меня на следующую встречу.

Он поднял брови, но ничего не сказал.

— Ты запретишь? — спросил я.

— Нет. Ты пойдешь?

— Да.

Я заговорил медленно, и очень серьезно, подыскивая слова:

— Господин, когда ищешь… когда я ищу, приходится заглядывать в самые странные места. Человек не может смотреть на солнце, он может лишь смотреть вниз, на его отражения в предметах земного мира. Если оно отражается в грязной луже, оно по-прежнему остается отражением солнца. И нет такого места, куда бы я не заглянул, чтобы разыскать это отражение.

Он улыбался.

— Ты так все понимаешь? Что ж, тебе не нужна охрана — кроме, разве что, Кадаля. — Амброзий облокотился на край стола, теперь уже расслабившись и непринужденно. — Она назвала тебя Эмрис. Дитя света и бессмертных. Порождение волшебства. Ты знал, что означает твое имя?

— Да.

— А разве ты не знал, что оно значит то же, что и мое?

— Мое имя? — глупо сказал я. Он кивнул.

— Эмрис… Амброзий; это одно и то же. Мерлин Амброзий — она назвала тебя моим именем.

Я уставился на него.

— Я… Да, конечно. Мне и в голову не приходило.

Я рассмеялся.

— Ты чего смеешься?

— Из-за наших имен. Амброзий, Князь Света… Она говорила всем, что мой отец — Князь Тьмы. Я даже слышал об этом песню. Мы в Уэльсе обо всем слагаем песни.

— Когда-нибудь ты обязательно споешь ее мне. — Затем он вдруг стал серьезным. Голос зазвучал глубоко. — Мерлин Амброзий, дитя света, посмотри теперь в огонь и скажи мне, что видишь. — Затем, когда я поднял на него озадаченный взгляд, он настойчиво произнес: — Сейчас, этой ночью, прежде чем огонь погаснет, когда ты устал и на лице твоем лежит печать сна. Смотри в угли жаровни и говори со мной. Что станет с Британией? Что будет со мной и с Утером? Теперь смотри, сделай это для меня, сын мой, поведай мне.

Все было напрасно; я бодрствовал, а огни в жаровне затухали; сила покинула меня, осталась только комната, в которой были лишь быстро гаснущие тени и мужчина, беседовавший с мальчиком. Но из любви к нему я обратил свой взор на угли. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь шорохом оседавшего пепла и потрескиванием окалины на остывавшем металле.

Наконец я сказал:

— Я не вижу ничего, кроме угасающего в жаровне огня и горящих угольев.

— Смотри еще.

Я чувствовал, как по телу моему заструился пот, капли его стекали по крыльям носа, из подмышек, в пах, пока мои бедра не стали липкими. Ладони были плотно зажаты между коленей, так что заболели кости. Голова разламывалась. Дернув ею, чтобы стряхнуть пот, я поднял глаза:

— Господин, все напрасно. Прости, но это бесполезно. Не я распоряжаюсь богом, он мной распоряжается. Когда-нибудь я, может быть, и смогу видеть что-то по своему желанию или по твоему приказу, но теперь это приходит само — или не приходит совсем. — Я протянул руки, пытаясь объяснить. — Это как будто ждешь под затянутым облаками небом, вдруг налетает ветер, гонит их и образуется просвет, из него падает луч и озаряет меня — иногда всего, иногда же меня касается лишь краешек летящего столба солнечного света. Когда-нибудь я смогу видеть весь небосвод. Но не сейчас. Я ничего не вижу. — Изнеможение, овладевшее мной, звучало в моем голосе. — Извини, господин. Я не могу помочь тебе. У тебя пока нет своего прорицателя.

— Нет, — сказал Амброзий. Он положил мне на плечо руку, и когда я поднялся, притянул меня и поцеловал. — У меня есть лишь сын, который еще не ужинал и совершенно вымотан. Иди спать, Мерлин, и проспи остаток этой ночи без снов. Для видений у нас будет еще уйма времени. Спокойной ночи.

В ту ночь видения меня больше не посещали, зато был сон. Я никогда не рассказывал о нем Амброзию. Я снова увидел ту пещеру на склоне холма, и девушку по имени Ниниана, едущую через такой же туман, и мужчину, ждущего ее у пещеры. Но лицо той Нинианы не было лицом моей матери, и мужчина у пещеры не был молодым Амброзием. Это был старик, и лицо его… То было мое лицо.