В июне в Каэрлеон приехал Амброзий и послал за мной. Я прибыл один поздно вечером, уже после ужина, когда зажгли лампы и лагерь затих. Король еще работал: из окон его штаба лился свет, и в отблеске я различил дракона, вьющегося на развеваемом ветром штандарте. Еще не достигнув штаба, я услышал, как часовые с лязгом взяли копья на караул, а потом узнал и высокую фигуру того, кому они отдавали честь, — из покоев Амброзия вышел Утер.

Он перешел через улицу к дому, стоявшему против королевского, но, уже поставив ногу на ступеньку, заметил меня, остановился и вернулся на несколько шагов.

— Мерлин. Выходит, ты все же приехал. Ты не торопился, не так ли?

— Меня вызвали в спешке. Если мне предстоит путь за море, я должен покончить с делами.

Он застыл как вкопанный.

— Кто сказал, что ты едешь за море? — замер он.

— В округе только об этом и говорят. В Ирландию, правда? Ходят слухи, что Пасцентий завел там себе союзников, опасных для нас, и что Амброзий хочет разбить их как можно быстрее. Но зачем понадобился я?

— Потому что он хочет взять и разрушить их главный оплот. Ты когда-нибудь слышал о Килларе?

— Да кто же о нем не слышал? Говорят, что эту крепость еще никому не удавалось взять приступом.

— Правду говорят. Эта гора высится в самом сердце Ирландии, и говорят, с ее вершины видны все побережья окрест. Гору венчает цитадель, не какой-нибудь там земляной вал с палисадом, а крепость из крепкого камня. Вот, мой дорогой Мерлин, зачем понадобился ты.

— Понимаю. Вам нужны осадные машины.

— Нам нужны машины. Мы должны атаковать Килларе. Если нам удастся захватить крепость, можешь быть уверен — с десяток лет мы поживем спокойно. Поэтому я беру с собой Треморина, а Треморин настаивает, чтобы взяли тебя.

— Я так полагаю, что король остается?

— Именно так. А теперь желаю тебе доброй ночи: у меня еще дела, иначе я пригласил бы тебя скоротать со мной ожиданье. У него сейчас комендант лагеря, но я не думаю, что это надолго.

После этих слов он вполне доброжелательно со мной распрощался и взбежал по ступенькам в свое жилище, окликая слугу, еще даже не переступив порога.

Почти тотчас от дверей королевских покоев послышался звон оружия, и во двор вышел комендант лагеря. Не заметив меня, он остановился переговорить с одним из часовых, а я стоял и ждал, пока он закончит.

Меня привлекло какое-то движенье, пугливое колебанье тени там, где кто-то осторожно пробирался по узкому проходу против дома, где разместился Утер. Часовые, занятые разговором с комендантом, ничего не заметили, я отодвинулся подальше в тень. На самом краю круга света, отбрасываемого факелами, появилась хрупкая фигурка, закутанная в плащ с надвинутым на глаза капюшоном. Девушка. Она приблизилась к освещенному углу и остановилась там, оглядываясь по сторонам. Затем движением, которое свидетельствовало скорее о желании сохранить тайну, а не об испуге, она надвинула капюшон пониже, скрывая лицо. Я узнал этот жест, как узнал запах жимолости в воздухе и выбившийся из-под капюшона золотистый в свете факелов локон волос.

Я замер. Зачем она последовала за мной сюда и чего намеревалась добиться? Не думаю, что меня жег стыд, нет, но меня ударило болью, быть может, смешанной с былым желаньем. Поколебавшись еще мгновенье, я шагнул вперед и окликнул ее:

— Кэри?

Но она не расслышала или не обратила вниманья. Скользнув из тени на свет, она быстро и легко взбежала по ступенькам к двери Утера. Я услышал оклик часового, потом бормотание и негромкий мужской смех.

Когда я поравнялся с дверью Утера, она была уже заперта. Факел высветил улыбку на лице часового.

Верховный король еще сидел за столом, в тени за креслом терпеливо ждал слуга.

Амброзий отодвинул бумаги и приветствовал меня. Слуга принес нам вина и налил кубки, после чего удалился, оставив нас наедине.

Мы долго беседовали. Он рассказывал мне о том, что произошло со времени моего отъезда из Винчестера, о продвижении строительства и о своих планах на будущее. Затем мы заговорили о работе Треморина в Каэрлеоне, и так в наш разговор вплелась война. Я спросил, есть ли какие новости о Пасцентии, «потому что, — сказал я, — мы что ни неделя ждали, что очередной гонец прискачет с известьем о том, что он высадился на севере и опустошает страну».

— Пока нет. По сути, если моим планам суждено осуществиться, то до весны мы больше о Пасцентии не услышим, а к тому времени мы будем более чем готовы. Если позволить ему напасть сейчас, то он может оказаться самым опасным из врагов, с какими мне доселе приходилось сражаться.

— Я что-то слышал об этом. Ты имеешь в виду вести из Ирландии?

— Да. Вести из Ирландии дурные. Ты знаешь, что у них там теперь молодой король Гилломан? Сорвиголова, как мне сообщили, и рвется в бой. Ну, это тебе, возможно, известно, а новость в том, что Пасцентий обручился с сестрой Гилломана. Понимаешь, что это может означать? Подобный союз представляет угрозу и северным, и западным землям Британии.

— Пасцентий в Ирландии? Мы слышали, что он собирает силы в Германии.

— Это так, — отозвался Амброзий. — Мои люди не смогли добыть точные сведенья о численности его войска, но я бы сказал, что у него около двадцати тысяч воинов. И мне до сих пор не удалось узнать, что они с Гилломаном замышляют. — Он поднял бровь, довольно посмотрев на меня. — Успокойся, дружок, я призвал тебя не ради предсказанья. В Каэрконане ты высказался достаточно ясно. Как и ты, я довольствуюсь ожиданием твоего бога.

— Знаю, — рассмеялся я. — Ты позвал меня для того, что называешь «настоящей работой».

— Действительно. Ты прав. Я не собираюсь спокойно сидеть здесь, в Британии, пока Ирландия и Германия накопят силы, а затем обрушатся на оба наши берега одновременно, подобно летней буре, и встретятся, заполонив весь север Британии. Сейчас Британия лежит между ними, и она способна разделить их прежде, чем они объединятся для нападения.

— Значит, сначала ты покоришь Ирландию?

— Гилломана, — кивнул Амброзий. — Он молод и неопытен, но он и ближе. Утер отплывет в Ирландию еще до конца месяца. — На столе перед ним лежала карта. Он чуть развернул ее, чтобы мне было видно. — Вот. Здесь твердыня Гилломана; ты, без сомнения, о ней слышал. Это крепость в горах под названьем Килларе. Я не нашел никого, кто бы видел ее своими глазами, но мне говорили, что она сильно укреплена и способна выдержать любой штурм. По правде, мне говорили, что ее ни разу не брали штурмом. Сейчас мы не можем позволить Утеру месяцами сидеть под ее стенами в то время, когда Пасцентий наступает с тыла. Килларе следует взять быстро, но огнем ее, как мне сказали, тоже не взять.

— Да? — Я уже заметил на столе свои рисунки среди его планов и карт.

— Треморин очень тебя хвалит, — уклончиво ответил он.

— Он слишком добр ко мне. — Затем настала моя очередь сменить тему. — Я встретил во дворе Утера. Он сказал мне, чего ты от меня хочешь.

— Так ты поедешь с ним?

— Разумеется, ты можешь распоряжаться мной. Но, милорд… — указал я на рисунки. — Я не составлял ни одного нового чертежа. Все, что чертил и рассчитывал, уже построено здесь. И если наша экспедиция такая спешная…

— Нет, не в том дело. Я не прошу ничего нового. У нас хорошие машины, и они еще послужат. То, что мы построили, готово к погрузке на корабли. Я позвал тебя не для того. — Он помолчал. — Килларе, Мерлин, — это больше, чем крепость, это священное место королей Ирландии. Мне сказали, на гребне горы стоит Хоровод Камней, такое же кольцо, какие ты видел в Малой Британии. Поверить молве, так Килларе — это сердце Ирландии и святая святых королевства Гилломана. Я хочу, Мерлин, чтобы ты разрушил это святое место и вырвал у Ирландии сердце.

Я молчал.

— Я говорил об этом с Треморином, — продолжал Амброзий, — и он сказал мне, что нужно послать за тобой. Ты поедешь?

— Я уже сказал, что поеду. Конечно.

Он улыбнулся и поблагодарил меня так, словно не был верховным королем, а я — подданным, повинующимся его воле, а как если бы я был ему равным и делал одолженье. Он пересказал мне все, что было ему известно о Килларе, упомянул о приготовленьях, какие, по его мнению, нам следовало предпринять, и наконец, откинувшись на спинку кресла, улыбнулся и произнес:

— Об одном я сожалею. Я еду в Маридунум и хотел бы, чтобы ты был рядом, но сейчас на это нет времени. Если пожелаешь, то я передам любое твое послание.

— Благодарю, но мне нечего передавать. Но даже если бы и было, то я не осмелился бы предложить тебе гостеприимство в пещере.

— Я хотел бы увидеть ее.

— Любой укажет тебе дорогу. Но едва ли она подходящее пристанище для верховного короля.

Я замолк. Его лицо осветилось смехом, и он словно помолодел на двадцать лет. Я отставил свой кубок.

— Я — глупец. Совершенно забыл.

— Что ты был зачат в ней? Я так и думал. Не беспокойся, я еще в силах отыскать туда дорогу.

Затем заговорил о планах. Амброзий намеревался остаться в Каэрлеоне.

— Потому что, если Пасцентий нанесет удар, — сказал он, — думаю, он пройдет вот здесь, — его палец провел линию на карте, — и я смогу перехватить его к югу от Карлайла. Кстати, я хотел бы поговорить с тобой еще об одном. Когда ты в последний раз проезжал через Каэрлеон по пути в Маридунум, в апреле, полагаю, ты говорил с Треморином?

Я выжидательно молчал.

— Об этом. — Он взял со стола пачку рисунков — не моих — и протянул ее мне. Это не были ни чертежи лагеря, ни вообще какого-либо известного мне здания. На рисунках были изображены церковь, большой зал, башня. Несколько минут я молча изучал их. Почему-то я чувствовал усталость, словно сердце для меня вдруг стало слишком тяжелым. Лампа чадила, потом вдруг словно потускнела, и от света ее на бумаге затанцевали размытые тени. Я собрался с мыслями и поднял глаза на своего отца.

— Понимаю. Наверное, речь идет о строительстве монумента?

— Я в достаточной мере римлянин, чтобы желать себе зримого памятника, — улыбнулся он.

Я постучал пальцем по рисунку.

— И в достаточной мере британец, чтобы сделать его британским? Да, я слышал и об этом.

— Что рассказал тебе Треморин?

— Что поговаривали о том, чтобы воздвигнуть какой-то монумент в ознаменование твоих побед, а также чтобы увековечить созданное тобой Объединенное королевство. Я согласился с Треморином, что строить здесь, в Британии, триумфальную арку было бы нелепо. Он сказал, что некоторые церковники хотят возвести большую церковь — епископ Каэрлеона, например, предлагал заложить ее здесь. Но, милорд, это ведь не выйдет, не так ли? Если ты построишь храм в Каэрлеоне, то Лондон и Уинчестер, не говоря уже о Йорке, будут считать себя обойденными. Наиболее подходящим из всех этих городов я бы счел Винчестер. Там твоя столица.

— Нет. Я и сам немало об этом думал. По пути из Винчестера я проезжал Эймсбери… — Внезапно он подался вперед. — Что с тобой, Мерлин? Ты болен?

— Нет. Просто ночь сегодня душная. Думаю, приближается гроза. Продолжай. Ты проезжал через Эймсбери.

— Тебе известно, что я там родился? Так вот, мне подумалось, что если я возведу монумент в таком месте, то не дам повода для обид. И есть еще одна причина считать это место удачным выбором. — Он свел брови. — Ты побелел как полотно, мальчик мой. Ты уверен, что здоров?

— Совершенно уверен. Может, только устал немного.

— Ты ужинал? Прости мне мою невнимательность.

— Благодарю тебя, я поел в дороге. У меня есть все, что мне нужно. Хотя, возможно… немного вина…

Я приподнялся, но он опередил меня и оказался на ногах раньше, обошел стол и, налив из кувшина, сам подал мне кубок. Пока я пил, он оставался подле меня, застыл, присев на край стола. Мне отчетливо вспомнилось, как он вот так же сидел, когда открылся мне в Бретани. Помню, как согрело меня это воспоминанье и как спустя некоторое время я смог улыбнуться ему.

— Со мной все в порядке, милорд, в самом деле. Прошу тебя, продолжай. Ты хотел сообщить мне второй довод в пользу сооружения памятника в Эймсбери.

— Ты, наверное, знаешь, что неподалеку оттуда похоронены британцы, предательски зарубленные Хенгистом. Думаю, уместно — и, верно, не найдется ни одного человека, который оспаривал бы это, — чтобы монумент в честь моей победы, в честь объединения королевства под властью одного короля стал бы памятником и этим воинам. — Он помолчал. — Можно сказать, что есть и третий довод, к тому же более сильный, чем первые два.

Очень тихо, не поднимая глаза от своего кубка с вином, я сказал:

— То, что в Эймсбери и так находится величайший монумент Британии? Возможно, величайший на всем Западе?

— А, — воскликнул он, глубоко удовлетворенный. — Выходит, и твоя мысль бежит той же дорогой? Ты видел Хоровод Великанов?

— Я съездил к нему из Эймсбери, когда возвращался домой из Винчестера.

При этих словах он встал и обошел вокруг стола, возвращаясь к своему креслу. Сев, он наклонился вперед, положив руки на стол.

— Тогда тебе известен ход моих мыслей. Пока ты жил в Малой Британии, ты видел достаточно, чтобы понять, чем когда-то был Хоровод. И ты видел, чем он стал ныне — беспорядочные глыбы камней в уединенном месте, продуваемые ветрами и палимые солнцем. — И король медленно добавил, наблюдая за мной: — Я говорил об этом с Треморином. Он сказал, что не во власти человека поднять эти камни.

— И тогда ты послал за мной, чтобы я поднял их? — улыбнулся я.

— Ты, должно быть, слышал разговоры о том, что их воздвигли не силой человеческих рук, а силой волшебства.

— Тогда, — ответил я, — люди, несомненно, снова будут повторять это.

— Ты хочешь сказать, что можешь это сделать. — Он прищурил глаза.

— Почему бы и нет?

Амброзий не улыбался, он просто молчал, в ожиданье, и в том, что он не улыбнулся, заключалась вся его безграничная вера в меня.

— О, я слышал все эти легенды, а также и те, что рассказывают о Стоячих Камнях в Малой Британии. Но камни были водружены людьми, мой господин. А то, что было сделано человеком однажды, может быть повторено вновь.

— Выходит, если у меня нет чародея, то по крайней мере есть опытный механик?

— Именно так.

— Как ты это сделаешь?

— Пока что я знаю чуть больше половины. Но то, что было возведено однажды, можно возвести снова.

— И ты сделаешь это для меня, Мерлин?

— Конечно. Разве я не сказал, что готов служить тебе, чем только смогу? Я восстановлю для тебя Хоровод Великанов, Амброзий.

— Впечатляющий символ Британии, — задумчиво произнес он, глядя на свои руки. — Когда придет мой час, Мерлин, меня похоронят там. То, что Вортигерн хотел совершить для своей твердыни под покровом тьмы, я сделаю для своей при свете дня; под этими камнями будет похоронен король — воин под порогом всей Британии.

Должно быть, кто-то отдернул занавес двери. Часовых не было видно, лагерь затих. В каменном обрамлении дверного проема сверкала звездами синяя ночь. Вокруг нас поднялись исполинские тени, гигантские камни соединялись, подобно сплетшим ветви деревьям там, где давно истлевшие руки высекли знаки богов воздуха, воды и земли. Тихо говорил чей-то голос: голос короля, голос Амброзия. Он звучал уже несколько минут, и я слышал его смутно, словно древнее эхо из тьмы.

— …и пока король будет лежать под тем камнем, не падет королевство. Потому пока стоит и будет стоять на века, восстанет Хоровод, и свет прольется на него с живых небес. И я привезу Король-камень, чтобы лег он на могильный холм, и станет он сердцем Британии, и с той поры все короли станут одним Королем, и все боги единым Богом. И ты восстанешь в Британии и пребудешь навечно, поскольку с тобой мы создадим Короля, чье имя будут помнить, пока стоит Хоровод, и тот Король будет больше чем символ; он будет щит и неутомимый светозарный меч.

И это был уже не голос короля; это мой голос звучал в темноте. Король все так же сидел по противоположную сторону заваленного картами стола, его распластанные ладони вдавились в бумаги, а глаза темнели под ровными бровями. Между нами тускло горела лампа, и свет ее колебался в сквозняке от приоткрытой двери.

Я не сводил с него глаз, пока зрение мое не прояснялось.

— Что я сказал?

Он с улыбкой мотнул головой и потянулся за кувшином с вином.

— Это обрушивается на меня как обморок на беременную девицу, — раздраженно произнес я. — Скажи, о чем я говорил?

— Ты подарил мне королевство. А еще подарил бессмертие. Чего мне больше желать? А теперь выпей, прорицатель Амброзия.

— Нет, не вина. У тебя есть вода?

— Вот. — Он встал из-за стола. — А теперь тебе самое время отправиться спать, да и мне тоже. Рано утром я уезжаю в Маридунум. Ты уверен, что у тебя нет никаких поручений?

— Скажи Кадалу, чтобы он отдал тебе серебряный крест с аметистами.

В наступившей короткой тишине мы, не мигая, глядели друг на друга. Я был почти одного роста с ним.

— Итак, прощай, — мягко сказал он.

— Как сказать «прощай» королю, которому даровано бессмертие?

Он бросил на меня странный взгляд.

— Так значит, мы увидимся снова?

— Мы увидимся снова, Амброзий.

И тогда я понял, что в пророчестве моем была его смерть.