Килларе, как мне говорили, — это гора в самом сердце Ирландии. Есть горы и в других краях острова, которые хоть и не столь высоки, как в нашей Британии, но все-таки заслуживают это название. Но Килларе — совсем не гора. Это полого сходящийся к вершине холм, высотой, думаю, не более трехсот футов. Он даже не порос лесом, а склоны его покрыты жесткой травой, лишь изредка встают среди нее приземистые заросли терновника или немногие одинокие дубы.

И все же Килларе высится перед пешим ли, конным ли исполинской горой, потому что стоит посреди бескрайней равнины. Во все стороны, едва заметно волнуясь, распростерлась зеленая гладь: взгляни на север, на юг, на запад или на восток — повсюду одно и то же. Неправду говорят, что с этой вершины видны все побережья Эрины окрест, но ничто не заслоняет открывающейся оттуда панорамы зеленого луга, смыкающегося в дальнем далеке с мягкими облаками небес.

Даже воздух здесь мягок. Погода благоприятствовала нам, и ясным летним утром мы высадились на длинный серый пляж; ветер принес с берега запах болотной мирты, утесника и солончаков. В узких заводях дикие лебеди учили плавать свое потомство, а над лугами кричали чибисы, взмывая над укрытыми в камышах гнездами, где их ждали подрастающие птенцы.

Такое время и такая страна не годятся для войны. И действительно, война была скоротечная. Здешний король был молод — по словам лазутчиков Амброзия, Гилломану едва исполнилось восемнадцать зим — и не стал слушать своих советников, предлагавших ему выждать удобного момента и встретить врага на укрепленном поле. Юный сорвиголова был так полон боевого задора, что при первом же известии о высадке иноземных войск на священную землю Ирландии собрал своих воинов и бросил их на закаленные в боях отряды Утера. Они встретили нас на плоской равнине: за нами был холм, а за ними — река. Войска Утера выдержали их первый отчаянно смелый натиск, не отступив ни на пядь; затем пришел их черед наступать: они неумолимо загоняли ирландцев в воду. К счастью для них, это был широкий и мелкий поток, и хотя в тот вечер он стал красным, многим сотням ирландцев удалось спастись. Среди последних оказался и король Гилломан; узнав, что Гилломан с дружиной верных воинов бежит на запад, Утер, полагая, что король направляется в Килларе, послал за ним в погоню тысячу конников, наказав им захватить короля прежде, чем тот достигнет ворот крепости. И они поспели: погоня настигла короля в какой-то полумиле от цитадели — у самого подножия горы и в виду крепостных стен. Вторая битва была короткая и более кровавая, чем первая. Но в суматохе схватки и под покровом сумерек Гилломану с горсткой приближенных снова удалось бежать, но на сей раз никто не знал куда. Однако дело было сделано; к тому времени, когда основные силы Утера подошли к подножию горы Килларе, британская конница уже заняла крепость, и ворота ее стояли распахнутые настежь.

О том, что произошло после взятия ирландской твердыни, рассказывают множество небылиц. Я сам слышал несколько песен и даже читал одно повествование, занесенное в летопись. Цитадель Килларе была построена далеко не из одного крепкого камня; ее укрепления представляли собой обычные земляные валы с палисадом, окруженные глубоким рвом, за валами и палисадами располагался еще один ров, глубокий и усаженный кольями. Замок внутри крепостных стен и впрямь был каменный, возведенный из больших каменных блоков, но и в этом не было ничего невиданного: снабди обычных механиков и каменотесов нужными орудиями и механизмами, они без труда справятся с постройкой подобного зданья. За крепостной стеной приютились дома, в большинстве своем деревянные, но с укрепленными подвалами, как заведено это и у нас в Британии. Еще выше стояло внутреннее кольцо стен, венчающее Килларе словно корона — чело короля. И внутри этого кольца, на самой вершине горы — священное капище. Здесь стоял Хоровод, кольцо из камней, заключавшее, если верить легендам, сердце Ирландии. Я не стал бы даже сравнивать это место с Великим Хороводом в Эймсбери: этот Хоровод состоял лишь из одного круга не соединенных меж собой камней; и все равно он наполнил мое сердце трепетом. В самом сердце круга высился трилитон, подобный исполинам Эймсбери, а возле него в высокой траве лежали в кажущемся беспорядке остальные глыбы.

В тот же вечер я в одиночестве поднялся на гору. Ниже на склонах перекликались голоса и суетились люди — столь знакомая мне по Каэрконану празднично-горькая суматоха после битвы. Но, пройдя через арку в стене, ограждавшей священное место, и поднявшись на вершину, я словно услышал тишину, как, кажется, слышишь ее, поднявшись из пиршественного зала в уединенную башенную комнату. Звуки угасли за стенами, и когда я шагал по высокой летней траве, вокруг не было ни души.

Низко в небе висела полная луна, бледная и запятнанная тенью, истончившаяся с одного края, словно стертая монета. Появились россыпи тусклых звездочек, здесь и там сгоняемые в стада звездами-пастухами, а напротив луны ярким белым светом горела одинокая большая звезда. Длинные тени мягко ложились на травы, готовые отдать ветру семена.

Высокий камень стоял отдельно, но кренился к востоку. Чуть дальше была яма, а за ней в лунном свете чернел круглый валун. Я остановился. Я не находил этому названия, но древний черный камень походил на созданье ночи и тьмы, сгорбившееся над ямой. По спине у меня пробежал холодок: это древнее таинство мне не хотелось бы нарушать.

Луна взбиралась вместе со мной, и когда я вошел в каменный круг, ее белый диск поднялся над покрытыми камнями, ярко освещая его середину. Мои сандалии сухо хрустели по золе и гравию, на котором недавно горели костры. Вдруг предо мной встал плоский камень, похожий на алтарь, и лунный луч высветил на нем белые очертанья костей и грубую резьбу на грани камня: сплетаясь, по камню ползли ленты и змеи. Я наклонился и провел пальцами по резьбе. Где-то в траве шуршала и попискивала мышь. Больше — ни звука. Алтарь был чист и мертв, лишенный бога. Оставив его, я медленно двинулся по кружеву лунного света и тени. Вот еще один камень, с закругленным верхом, словно купол улья или омфал. Рядом, почти скрытый высокой травой, лежал рухнувший стоячий камень. Когда я проходил мимо павшего исполина, ветерок тронул траву, сминая тени и, словно туманом, заволакивая свет. Я обо что-то споткнулся, зашатался и упал на колени у края длинного плоского камня, почти невидимого в траве. Я пробежал по нему руками. Камень был массивен, продолговат и не украшен резьбой — естественная каменная плита в переливах лунного света. Мне не было нужды ни во внезапном холоде, ударившем мне в ладони, ни в шорохе трав, колеблемых налетевшим ветром, ни в запахе маргариток, чтобы понять, что вот он — искомый камень. Вокруг меня, словно расступившиеся танцоры, чернели молчаливые великаны. Слева от меня висела серебристая луна, справа — сияла белым король-звезда. Я медленно поднялся на ноги и стал в изножье продолговатого камня так, как, наверное, стоят у изножья кровати в ожиданье кончины лежащего на ней человека.

Меня разбудили тепло и близкие голоса. Я поднял голову. Колени мои упирались в землю, а руки и верхняя часть туловища покоились на камне. Утреннее солнце стояло уже высоко, ясный летний свет лился в середину Хоровода. От влажной травы легкой дымкой поднимался пар, и белые полосы тумана скрывали подножье горы и часть склона. Несколько человек, пройдя меж стоячими камнями, остановились внутри Хоровода и теперь тихо переговаривались между собой, не сводя с меня глаз. Когда я мигнул и повел плечами, разминая занемевшие члены, воины расступились, давая дорогу Утеру, который явился в сопровождении дюжины своих командиров, среди которых был и Треморин. Двое солдат, подталкивая, вели между собой какого-то человека — очевидно, плененного ирландца. Руки у него были связаны, вокруг раны на рассеченной щеке запеклась кровь, но держался он хорошо, и мне показалось, что охранявшие его воины выглядели более испуганными, нежели он.

Увидев меня, Утер остановился и подошел только тогда, когда я нетвердо поднялся на ноги. Ночь в капище, должно быть, оставила след у меня на лице, потому что в их глазах застыло то выражение недоверчивого изумления, к которому я давно уже привык, и даже Утер заговорил чересчур громко:

— Выходит, твои чары не уступают ирландским.

Свет бил мне в глаза. В этом свете Утер казался слишком ярким и нереальным, словно образ, увиденный в проточной воде. Я хотел что-то сказать, прокашлялся и начал снова:

— Я все еще жив, если ты это имел в виду.

— В армии не найдется другого человека, который согласился бы провести здесь ночь, — хрипло произнес Треморин.

— Из страха перед черным камнем?

Я заметил, как рука Утера непроизвольно дернулась, чтобы сложить охранительный знак. Тут он заметил, что я увидел его жест, и рассердился:

— Кто рассказал тебе о черном камне?

Не успел я ответить, как вдруг ирландец произнес:

— Ты видел его? Кто ты?

— Меня зовут Мерлин.

Он медленно кивнул. На его лице по-прежнему не было ни следа страха или трепета. Он словно прочитал мои мысли и улыбнулся, как бы говоря: «Ты и я, мы сами можем позаботиться о себе».

— Почему тебя привели сюда связанным? — спросил я.

— Чтобы я указал им король-камень.

— Он уже все сказал нам. Это резной алтарь, вон там, — вмешался Утер.

— Отпустите его, — сказал я. — Он вам не нужен. И оставьте в покое алтарь. Вот этот камень.

Повисло молчание. Затем ирландец расхохотался.

— Не сойти мне с этого места! Если вы привезли сюда самого королевского волшебника, то на что надеяться несчастному барду? Звезды предрекли, что вы заберете его, и, по сути, это не что иное, как справедливость. Этот камень уже не сердце Ирландии, а ее проклятье. И может, когда вы его увезете, Ирландия вздохнет свободней.

— Объяснись, — попросил я его, а затем обратился к Утеру: — Прикажи, чтобы его развязали.

Утер кивнул, и стражники освободили руки узника. Он потер запястья и улыбнулся мне. Можно было подумать, что, кроме нас, в Хороводе никого нет.

— Говорят, в незапамятные времена этот камень привезли из Британии, с западных гор, с которых видно Ирландское море, и что великий король всей Ирландии, Фион Мак Кахайлл его звали, однажды ночью перенес его в руке через море в Ирландию и поставил здесь.

— А теперь, — молвил я, — мы с несколько большими трудами доставим его обратно в Британию.

— А я-то думал, что такой великий чародей, как ты, поднимет его одной рукой, — рассмеялся он.

— Я не Фион. А теперь, бард, если у тебя осталась хоть капля мудрости, ты возвратишься домой к своей арфе и не станешь больше воевать, а сложишь песню об этом камне и о том, как чародей Мерлин взял камень из Хоровода в Килларе и легко перенес его в Хоровод Нависших Камней, что у Эймсбери.

Не переставая смеяться, он махнул мне на прощанье рукой и ушел. Ему и впрямь удалось благополучно миновать лагерь и скрыться, потому что спустя годы я слышал сложенную им песню.

Но в то мгновение его исчезновение осталось незамеченным. Никто не произнес ни слова, пока Утер, нахмурив брови, рассматривал камень, будто мысленно взвешивал его.

— Ты сказал королю, что сможешь это сделать. Правда?

— Я сказал королю: что люди принесли сюда, люди же смогут и унести.

Он поглядел на меня неуверенно, все еще хмурясь и немного злясь.

— Он передал мне твои слова. Согласен. Здесь нужны не волшебство и заклинанья, а знающие механики и соответствующие машины. Треморин!

— Мой господин?

— Если мы забираем вот этот король-камень, то нечего церемониться с остальными. Где удастся, опрокиньте их и оставьте лежать.

— Да, милорд. Если бы Мерлин помог…

— Люди Мерлина будут работать над укреплениями. Мерлин, прошу тебя начать немедленно. Даю тебе двадцать четыре часа.

Дело оказалось солдатам привычным: они рушили стены и засыпали рвы землей и камнями. Палисад и деревянные постройки предали огню. Армия трудилась на совесть и с веселым задором. Утер всегда бы щедр со своими войсками, а в Килларе было что взять: медные, бронзовые и золотые браслеты и броши, оружие, откованное на славу и украшенное медью и эмалью по ирландскому обычаю. С наступлением сумерек все было закончено, и войска отошли с горы в свой временный лагерь, разбитый на равнине у самого подножья Килларе.

После ужина ко мне зашел Треморин. На вершине горы все еще полыхали костры и факелы, и уцелевшие в Хороводе исполины казались черными пятнами на заревом фоне. Лицо у механика было усталое и хмурое.

— Целый день ушел у нас на то, чтобы поднять плиту на пару футов, — с горечью сказал он, — а полчаса назад треснули распорки, и она снова легла на место. Почему, во имя пса, ты выбрал этот камень? Алтарь ирландца был бы намного легче.

— Алтарь ирландца не подошел бы.

— Ну, клянусь богами, все идет к тому, что этот ты тоже не получишь! Послушай, Мерлин, плевать мне, что он там говорит, я руковожу этими работами, и я прошу тебя прийти и посмотреть, что к чему. Придешь?

То, что произошло потом, послужило пищей для легенд. Скучно и утомительно было бы в подробностях рассказывать о том, как мы это проделали, скажу лишь, что было это несложно. У меня был целый день на раздумья, ведь еще с утра я обследовал камень и склон горы, а какие мне понадобятся машины и блоки, я придумал еще в Малой Британии. Где было возможно, мы сплавляли плиту по воде — сперва от Килларе к морю, а оттуда — в Уэльс, а дальше, насколько смогли, — по рекам, так что по суше нам пришлось преодолеть не более дюжины миль — расстояние между двумя широкими Эвонами. Пусть я и не Фион Крепкая Рука, но я Мерлин, и огромная каменная плита проделала свой путь домой так же гладко, как барка по спокойным водам, да и я не отходил от нее ни на шаг. Наверно, во время пути я спал урывками, но сам я этого не помню. Я бодрствовал, как бодрствуют у смертного одра, и это было единственное мое морское путешествие, когда я не ощущал волнения, а, напротив, сидел (так мне сказали) невозмутимый и молчаливый, словно в своем кресле у домашнего очага. Однажды пришел Утер поговорить со мной — верно, он гневался оттого, что я с такой легкостью совершил чудо механики, какое оказалось не по плечу его людям, — но некоторое время спустя, так и не сказав ни слова, удалился и больше ко мне не подходил. Сам я об этом ничего не помню. Думаю, меня там не было. Я, неподвижный наблюдатель, завис меж ночью и днем в парадной опочивальне в Винчестере.

Новости встретили нас в Каэрлеоне. Пасцентий нанес удар с севера силами своих германских и сакских союзников, а верховный король выступил с войском и разгромил его возле Карлайсла. Но затем, уже благополучно возвратившись в Винчестер, он внезапно занемог. Слухов об этой болезни ходило в изобилии. Одни утверждали, что подосланный Пасцентием лазутчик под видом лекаря пробрался к ложу слегшего с простудой Амброзия и поднес ему яд. Другие твердили, что это был человек Эозы. Кто бы это ни был, это ничего не меняло: опасно заболевший король слег в Винчестере.

В ту ночь снова взошла король-звезда, и походила она, как говорили люди, на огненного дракона, и влекла она за собою сонм меньших звезд, словно дымный шлейф. Но не было нужды в знаменье, чтобы сказать мне о том, что узнал я в ту самую ночь на вершине Килларе, когда поклялся привезти исполинский камень из Ирландии и положить его на могилу моего короля.

Вот так и вышло, что мы вернули плиту назад в Эймсбери, а я восстановил упавшие камни Хоровода Великанов в память о нем. А на следующую Пасху в городе Лондоне Утера Пендрагона короновали верховным королем.