Подобно пьянице, который, пока не видит перед собой вина, считает себя избавившимся от пагубного пристрастия, я полагал, что излечился от жажды тишины и уединения. Но в первое же утро, когда я поднялся на Брин Мирддин, я понял, что здесь не просто убежище, здесь мой дом. Апрель перешел в май, на холмах перекрикивались кукушки, в молодом папоротнике распустились колокольчики, вечера наполнились блеянием ягнят, а я так и не подходил к городу ближе гребня невысокой горы в двух милях к северу, где собирал листья и травы. Кадал что ни день спускался в город за провизией и новостями, и дважды вверх по долине поднимался гонец: один раз он доставил сверток с эскизами от Треморина, другой — новости из Винчестера и деньги от моего отца; гонец не привез письма, но подтвердил, что Пасцентий и в самом деле собирает войска в Германии и почти наверняка нагрянет еще до конца лета.

Что до остального, то я читал, бродил среди холмов, собирал травы и готовил отвары и мази. Я также слагал музыку и пропел множество песен, которые заставляли Кадала посматривать на меня искоса, отрываясь от своих занятий, и качать головой. Некоторые из тех песен поют до сих пор, но большинство лучше бы никто не вспоминал. Вот одна из преданных забвению песен, которую я пел однажды ночью, когда на город опустился май, покрыв все буйными облаками белых цветов, и седые чащи стали синими от лесных колокольчиков.

На следующий день я шагал по лесистой долине в миле от дома, высматривая дикую мяту и амброзию, когда, словно по моему зову, она появилась на тропинке, вьющейся среди колокольчиков и папоротника. Быть может, я действительно призвал ее. Стрела остается стрелой, какой бы бог ни выпустил ее.

Я неподвижно застыл подле сбившихся в тесную стайку юных берез и глядел на нее так, словно она вот-вот исчезнет; словно я и впрямь только что сотворил ее из мечты и желания — призрак в солнечном свете. Я не мог пошевелиться, хотя мои тело и душа готовы были бежать ей навстречу. Она заметила меня, и ее лицо озарилось улыбкой. Легко ступая, она направилась ко мне. В кружеве танцующего света и тени от качающихся ветвей березы она все еще казалась мне хрупким видением, призраком, чьи шаги не приминают траву, но затем она подошла ближе, и я убедился, что это не иллюзия, а Кэри — такая, какой я запомнил ее, облаченная в коричневое домотканое платье и пахнущая жимолостью. Однако на сей раз на ней не было капюшона: золотые волосы рассыпались по плечам, ноги ее были босыми. Солнце просвечивало сквозь беспокойную листву, заставляя ее волосы искриться, подобно солнечным зайчикам на воде. В руках у нее был огромный букет колокольчиков.

— Мой господин! — Прерывистый и тихий голосок, словно у нее перехватило дух, был полон радости.

Я стоял неподвижно, тщетно пытаясь закутаться, как в плащ, в собственную гордость, а мое тело разрывалось, словно конь, чувствующий одновременно натянутый повод и удар острых шпор. Я спрашивал себя, что мне делать, если она вновь вздумает целовать мне руки.

— Кэри! Что ты здесь делаешь?

— Как что? Собираю колокольчики. — Широко распахнутые глаза глядели так невинно, что никто не заподозрил бы в ее ответе дерзкой насмешки. Она подняла букет, улыбаясь мне поверх цветов. Кто знает, что она увидала в моем лице. Нет, она не собиралась целовать мне руку. — Разве ты не знаешь, что я ушла из обители Святого Петра?

— Да, мне сказали. Я подумал, что ты, должно быть, перебралась в другой монастырь.

— Нет, никогда. Ненавижу такую жизнь. Все равно что сидеть в клетке. Некоторым она по душе, они чувствуют себя в безопасности, но только не я. Я не создана для такой жизни.

— Когда-то и со мной пытались сделать то же, — произнес я.

— И ты тоже сбежал?

— О да. Но я сбежал еще прежде, чем меня заперли в монастырских стенах. Где ты теперь живешь, Кэри?

Она словно не слышала моего вопроса.

— Так значит, ты тоже не предназначен для этого? Я имею в виду для цепей?

— Не для таких цепей, как эти.

Я видел, что она озадачена, но я и сам не совсем понимал, что именно хотел сказать, поэтому придержал язык, бездумно глядя на нее, наслаждаясь огромным счастьем этого мгновения.

— Мне очень жаль, что твоя матушка умерла, — сказала она.

— Спасибо, Кэри.

— Она скончалась вскоре после твоего отъезда. Наверное, тебе об этом сказали?

— Да. Я побывал в монастыре, как только возвратился в Маридунум.

Она недолго помолчала, потупив взгляд, затем ткнула босой ножкой в траву — застенчивое движение танцовщицы, от которого зазвенели золотые яблочки на ее поясе.

— Я знала, что ты вернулся. Все только и говорят об этом.

— Неужели?

Она кивнула.

— В городе мне сказали, что ты принц и великий волшебник… — Она подняла взор, смерила меня взглядом, и в ее голос закралось сомнение. В тот день я был одет в свои самые старые одежды, на тунике остались пятна от травы, которые даже Кадалу не удалось вывести, а плащ был весь в репьях и истрепался от колючек терновника и куманики. На мне были полотняные сандалии, как у раба; нет смысла надевать кожаную обувь, если собираешься шагать по высокой мокрой траве. Даже в сравнении с тем скромно одетым юношей, каким она меня видела раньше, я, должно быть, выглядел нищим. И она спросила с невинной прямотой: — Ты по-прежнему принц, теперь, когда твоя матушка скончалась?

— Да. Мой отец — верховный король.

— Твой отец, — ее губы разомкнулись, — король? Я не знала. Никто об этом не говорил.

— Это немногим известно. Но теперь, когда моя мать мертва, это не имеет значения. Да, я его сын.

— Сын верховного короля… — с трепетом выдохнула она. — Да к тому же еще и чародей. Я знаю, что это правда.

— Да, это правда.

— Но когда-то ты сказал мне, что это не так.

— Я сказал тебе, что не умею лечить зубную боль, — улыбнулся я.

— Но ты же ее исцелил.

— Это ты так сказала. Я тебе не поверил.

— Твое прикосновение может излечить что угодно, — сказала она и подошла совсем близко.

Ворот ее свободного платья открывал белую, как соцветья жимолости, шею. Я вдохнул ее аромат и словно окунулся в горьковато-сладкий сок цветов, раздавленных меж нашими телами. Я поднял руку, потянул за ворот ее платья, и стягивавший его шнурок внезапно лопнул. У нее были круглые, полные груди, такие мягкие, что невозможно даже себе представить. Они легли мне в ладони, словно две голубки моей матери. Наверно, я ожидал, что она испуганно вскрикнет и отстранится, но вместо этого Кэри крепко прижалась ко мне, засмеялась, запустила пальцы в мои волосы и укусила за губу. Затем она вдруг всем весом повисла на мне, и я, пытаясь удержать ее и неуклюже целуя, наклонился вперед, споткнулся и повалился наземь, подмяв ее под себя. Падая, мы рассыпали вокруг нас цветы.

Немало времени потребовалось мне, чтобы понять то, что произошло в тот солнечный день. Сперва были только смех и учащенное дыханье и все то, что распаляет воображенье в ночи, но я сдерживал свой пыл, потому что она казалась такой маленькой и к тому же тихонько охала, когда я делал ей больно. Она была тонкой как тростинка и вместе с тем гибкой; я мог бы воображать, что это делает меня повелителем мира, но внезапно она издала глубокий горловой звук, будто задыхалась от жара, изогнулась в моих объятьях, как изгибается умирающий в конвульсиях боли, и ее рот метнулся к моему и впился в него.

Вдруг оказалось, что это я задыхаюсь; ее руки сжимали меня, ее рот высасывал из меня саму жизнь, а ее тело увлекло меня в тесный мир бесконечной тьмы, мир, где нет ни света, ни воздуха, ни дыхания, ни шепота бодрствующего духа. Могила в могиле. Страх пронзил мой мозг, словно к моим глазам приложили клинок, раскаленный добела. Я открыл глаза, но увидел лишь блики света и тень от дерева, лежащую на мне и растерзанную, будто плоть шипами. Ужас впился в меня заостренными когтями. Тень от тернового дерева, сотрясаясь, ширилась, разверзлось устье пещеры, и ее стены вздохнули, зашевелились, сдавливая меня. Я оттолкнулся, вырвался от нее и откатился в сторону, обливаясь потом страха и стыда.

— В чем дело? — Даже голос ее казался слепым. Ее руки все еще обнимали воздух, где только что был я.

— Прости меня, Кэри. Прости меня.

— Что ты имеешь в виду? Что случилось? — Она повернула голову, обрушив водопад золотистых кудрей. Ее глаза сузились и затуманились. Она потянулась ко мне. — Ох, если только это, тогда иди сюда. Все в порядке. Я научу тебя, просто иди ко мне.

— Нет. — Я попытался отодвинуть ее как можно мягче, но меня била дрожь. — Нет, Кэри. Оставь меня. Нет.

— Что случилось? — Внезапно ее глаза широко раскрылись. Она приподнялась на локте. — Ну надо же, похоже, ты никогда прежде этого не делал. Ведь так? Ведь так?

Я молчал.

Она выдавила из себя смех, который должен был прозвучать весело, но вышел визгливо. Кэри перекатилась в траве и снова протянула ко мне руки.

— Ну, не придавай этому значения, ты же можешь всему научиться, правда? В конце концов, ты же мужчина. По крайней мере мне так показалось… — И вдруг воскликнула, задыхаясь от нетерпения: — О, ради бога! Да поторопись же ты. Уверяю тебя, все будет хорошо.

Я схватил ее за запястья, отводя от себя жадные руки.

— Кэри, прости меня. Я не могу тебе объяснить, но это… Я не должен — вот все, что я знаю. Нет, послушай, дай мне минуту.

— Отпусти меня.

Я разжал руки, она отодвинулась и села. В ее глазах застыла злость. В кудрях у нее запутались цветы.

— Причина не в тебе, Кэри, не думай так. Ты тут вообще ни при чем…

— Недостаточно хороша для тебя, так, что ли? Потому что моя мать была шлюхой?

— Вот как? Я даже не знал об этом. — Внезапно на меня навалилась нечеловеческая усталость. Я заговорил, тщательно подбирая слова: — Я ведь сказал, к тебе это не имеет никакого отношения. Ты очень красива, Кэри, и с первого мгновения, когда я увидел тебя, я почувствовал — ты сама, наверное, знаешь, что я почувствовал. Но дело не в чувствах. Все дело во мне и… причина в моем… — Я запнулся. Все бесполезно. Она смотрела на меня ясными и пустыми глазами, затем резко отвернулась и стала приводить в порядок свое платье. Едва не сказав «могуществе», я закончил: — Причина в моем волшебстве.

— Волшебство. — Словно обиженный ребенок, она выпятила нижнюю губу, потом туго затянула пояс и начала собирать рассыпавшиеся цветы, повторив язвительно: — Волшебство. Неужели ты думаешь, что я верю в твою глупую магию? Неужели ты думаешь, что у меня в тот день действительно болел зуб?

— Не знаю, — устало произнес я и поднялся на ноги.

— Что ж, возможно, чтобы быть волшебником, не нужно быть мужчиной. Похоже, тебе все же следовало уйти в монастырь.

— Возможно. — В ее волосах запутался цветок, и она поднесла руку, чтобы выдернуть его. Нежный пушок блестел на солнце, как паутинка. Я заметил голубой след синяка у нее на запястье. — Я сделал тебе больно?

Она не ответила и не подняла глаз. Тогда я отвернулся:

— Что ж, прощай, Кэри.

Я отошел шагов на шесть, когда ее голос остановил меня.

— Принц…

Я обернулся.

— Выходит, ты отзываешься на свой титул? — уколола она. — Я удивлена. Сын верховного короля, как ты говоришь, а не оставил мне даже серебряной монетки в уплату за испорченное платье?

Должно быть, я застыл, уставившись на нее как во сне. Она мотнула головой, отбрасывая за спину гриву золотистых волос, и рассмеялась мне в лицо. Неловко, словно слепой, я запустил руку в кошель у пояса и достал монету. Она оказалась золотой. Я вернулся на шаг, чтобы отдать ей монету, а Кэри наклонилась, все еще смеясь, и словно нищенка протянула сложенные ковшиком руки. Разорванное платье свободно свисало с прелестной шеи. Я бросил монету ей под ноги и убежал прочь — вверх по склону и не разбирая дороги через лес.

Ее смех преследовал меня до тех пор, пока я не перевалил через гребень, не спустился в соседнюю долину и не упал ничком у ручья, где утопил память о ее прикосновенье и ее аромат в потоке горной воды, что пахла снегом.