Айртон вошёл в кают-компанию. Твёрдыми шагами он подошёл к столу. Вид его не был вызывающим, но и ни малейших признаков смущения нельзя было прочесть на его лице. Очутившись перед Гленарваном, он скрестил руки на груди и молча ждал начала допроса.

— Айртон, — сказал Гленарван, — вот мы и встретились снова на борту того самого «Дункана», который вы хотели передать каторжникам из шайки Бена Джойса!

При этих словах губы бывшего боцмана слегка дрогнули. Его невозмутимое лицо слегка покраснело. Это не были угрызения совести — это была краска стыда за неуспех задуманного предприятия. Айртон покраснел оттого, что в качестве пленника стоит на палубе судна, которым надеялся командовать.

Но он ничего не ответил Гленарвану. Тот терпеливо ждал. Айртон упорно хранил молчание.

— Говорите Айртон, — сказал Гленарван. — Что вы можете ответить?

Айртон колебался. Лоб его избороздили морщины. Потом он спокойно ответил:

— Мне нечего сказать вам, сэр. Я был настолько глуп, что позволил арестовать себя. Поступайте со мной, как вам заблагорассудится.

С этими словами бывший боцман повернулся к берегу, видневшемуся на западе, и сделал вид, что ему глубоко безразлично всё происходящее вокруг. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что он совершенно непричастен к важному делу, обсуждавшемуся в кают-компании.

Но Гленарван решил не давать воли гневу. Во что бы то ни стало он должен был выяснить некоторые загадочные обстоятельства из биографии Айртона, особенно относящиеся к тому периоду его жизни, когда он был связан с Гарри Грантом, и «Британией».

Поэтому, подавив раздражение, Гленарван заставил себя говорить совершенно спокойным голосом.

— Я полагаю, Айртон, — продолжал он, — что вы не откажетесь ответить на несколько вопросов, которые я вам предложу. Но прежде всего скажите, как вас следует называть — Айртоном или Беном Джойсом? И были ли вы когда-нибудь в действительности боцманом на «Британии»?

Айртон невозмутимо смотрел на берег, как будто не слышал вопросов.

— Не скажете ли вы мне хотя бы, когда вы расстались с «Британией» и почему вы очутились в Австралии?

То же молчание, тот же безразличный вид.

— Слушайте меня внимательно, Айртон, — продолжал Гленарван. — В ваших интересах отвечать мне. Единственное, что может облегчить вашу участь, — это откровенное признание. В последний раз спрашиваю, будете ли вы отвечать на мои вопросы?

Айртон повернулся лицом к Гленарвану и посмотрел ему прямо в глаза.

— Видите ли, сэр, — сказал он, — мне нечего вам отвечать. Не моё дело обвинять самого себя. Пусть этим займётся суд.

— За доказательствами вашей вины далеко ходить не придётся, — ответил Гленарван.

— Вы говорите, что доказательства будет легко собрать? — ироническим тоном спросил Айртон. — По-моему, вы ошибаетесь, сэр. Я убеждён, что самый проницательный судья станет в тупик, разбирая моё дело. Кто сможет объяснить, как я очутился в Австралии, раз капитана Гранта не будет на суде? Кто докажет, что я и разыскиваемый полицией Бен Джойс — одно лицо, раз полиция никогда не видела меня, а мои сообщники находятся на свободе? Кто, кроме вас, сможет обвинить меня не только в преступлении, но даже в самом невинном проступке? Кто сможет доказать, что я пытался завладеть этим судном и передать его беглым каторжникам? Никто! Слышите вы, никто! Вы подозреваете меня — отлично, но для того, чтобы осудить человека, одних подозрений недостаточно, — нужны доказательства! А доказательств у вас нет, и пока вы их не добудете, я останусь Айртоном, боцманом трёхмачтовика «Британии»!

Айртон, говоривший с большим жаром, снова напустил на себя равнодушный вид, окончив свою тираду.

Он, очевидно, предполагал, что, получив такой ответ, Гленарван прекратит допрос. Но Гленарван снова заговорил:

— Я не судья, Айртон, и не веду следствия. Это не моё дело. Не мешает вам уяснить себе наши точные взаимоотношения. Я не собираюсь выпытывать у вас признания, которые могут вам повредить в дальнейшем. Это, повторяю, дело суда. Но вы знаете, какие поиски я предпринял, и можете одним словом навести меня на утраченный след. Будете ли вы отвечать?

Айртон покачал головой с видом человека, твёрдо решившего молчать.

— Скажете ли вы мне, где находится капитан Грант? — продолжал Гленарван.

— Нет, сэр, — ответил Айртон.

— Скажете ли вы мне, где потерпела крушение «Британия»?

— Нет.

— Айртон, — сказал Гленарван почти умоляющим тоном, — если вы знаете, где находится Гарри Грант, скажите это не мне, но этим бедным детям, которые с мольбой смотрят на вас.

Айртон заколебался. Его лицо исказилось. Но он тихо ответил:

— Я не могу ничего сказать.

И с внезапным жаром, точно упрекая себя за минутную слабость, он вскричал:

— Нет, я ничего не окажу! Можете меня повесить, если хотите.

— Повесить? — крикнул Гленарван, поддаваясь гневу.

Но тут же, овладев собой, он ответил спокойным голосом:

— Здесь нет ни судей, ни палачей, Айртон. На первой же стоянке я передам вас в руки английских властей.

— Я больше ни о чём и не прошу, — ответил бывший боцман.

И тем же размеренным и твёрдым шагом он вернулся в свою каюту. У двери её Джон Мангльс поставил двух часовых со строгим приказом не спускать глаз с заключённого. Свидетели этой сцены разошлись из кают-компании, возмущённые до глубины души и обескураженные.

Гленарван потерпел неудачу, допрашивая Айртона. Что ему оставалось теперь делать? Очевидно, только одно: привести в исполнение план, задуманный ещё в Эдеме, то есть возвратиться в Европу. Впоследствии, возможно, он ещё раз снарядит экспедицию на поиски капитана Гранта. Но сейчас, когда следы «Британии» окончательно затерялись, когда документы не поддавались никакому новому толкованию, когда на тридцать седьмой параллели не было больше неисследованных земель, «Дункану» не оставалось ничего иного, как возвратиться в Европу.

Гленарван обсудил с Джоном Мангльсом вопрос о возможности немедленного возвращения. Молодой капитан обследовал угольные ямы. Оказалось, что запасов угля хватит не больше чем на пятнадцать дней. Следовательно, необходимо было пополнить их в ближайшем порту.

Джон Мангльс предложил Гленарвану взять курс на бухту Талькагуано, где он однажды уже пополнил запасы, перед тем как пуститься в кругосветное плавание. Это был прямой рейс как раз по тридцать седьмой параллели. Из Талькагуано яхта пойдёт на юг, обогнёт мыс Горн и вернётся в Шотландию через Атлантический океан.

Этот план был принят, и механик получил приказ поднять давление пара. Через полчаса яхта взяла курс на Талькагуано и поплыла по океану. В шесть часов вечера горы Новой Зеландии скрылись за горизонтом в туманной дымке.

Так началось обратное плавание. Грустное плавание для этих неутомимых исследователей!.. Экипаж судна, исполненный надежд и уверенности в момент отплытия из родной Шотландии, теперь был грустен и задумчив. Ни один из смелых матросов «Дункана» не радовался близкому свиданию с родиной. Как ни тяжка была разлука с ней, экипаж яхты готов был ещё долго подвергаться всем опасностям дальних плаваний, если бы только была малейшая надежда разыскать капитана Гранта.

Песни и музыка, которыми было встречено возвращение на борт Гленарвана и его спутников, сменились гнетущей тишиной. Пассажиры не собирались больше в кают-компании в дружеской беседе, которая оживляла начало плавания. Все прятались в тишине своих кают, и редко-редко кто показывался на палубе «Дункана».

Паганель, в силу свойств своего характера острее всех на борту переживавший и радость и горе, — Паганель был мрачен и молчалив. Он почти не выходил из своей каюты. Его обычная болтливость, его чисто французская живость исчезли. У Паганеля был теперь удручённый вид, и он редко и неохотно раскрывал рот.

Казалось, что он более безнадёжно смотрел на продолжение поисков, чем все остальные путешественники.

Если Гленарван заговаривал о снаряжении новой экспедиции, Паганель только грустно покачивал головой. Чувствовалось, что он уверен в гибели капитана Гранта и его спутников.

Между тем тут же, на борту «Дункана», находился человек, который знал тайну гибели «Британии», но молчал о ней. Это был Айртон. Никто не сомневался, что каторжник был осведомлён если не о местопребывании капитана Гранта, то хотя бы об обстоятельствах и месте крушения «Британии». Но Айртон понимал, что капитан Грант, если бы его удалось разыскать, свидетельствовал бы против него на суде. Поэтому он упорно хранил молчание.

Это вызвало бешеное озлобление у всех, особенно у матросов, которые не шутя подумывали о расправе с ним.

Гленарван неоднократно возобновлял попытки добиться признаний от Айртона. Но ни обещания, ни угрозы не действовали. Упрямство Айртона было так велико и так необъяснимо, что майор начинал подумывать о том, что, быть может, каторжник ничего не знает. Это мнение майора разделял и географ, у которого были какие-то тайные соображения насчёт участи Гарри Гранта. Но если Айртон ничего не знал, почему он не признавался в этом? Такое признание не могло принести ему вреда. Между тем молчание его не позволяло составить новый план поисков.

Видя безуспешность попыток своего мужа, Элен попросила разрешения, в свою очередь, попытаться сломить упорство бывшего боцмана. «Там, где мужчина потерпел поражение, — говорила она, — женщине, может быть, удастся одержать победу». Не похоже ли это на старую историю об урагане, который тщетно пытался сорвать плащ с плеч путника, и о солнечном луче, сразу добившемся этого?

Гленарван, ценя ум и такт своей жены, охотно разрешил ей свидание с Айртоном.

В течение часа Элен и Мэри Грант оставались наедине с бывшим боцманом, которого привели в каюту Элен, но никто ничего не узнал о содержании их разговора. Они никому не сказали, какие доводы они употребляли, чтобы вырвать у Айртона его тайну, ни что он ответил им. Впрочем, расставшись с преступником, обе женщины были глубоко разочарованы, и на лицах их была написана полная безнадёжность.

Поэтому при проходе боцмана в свою каюту матросы осыпали его градом проклятий и угроз. Он отвечал на это только пожатием плеч, что удваивало бешенство экипажа. Не вмешайся тут Гленарван и Джон Мангльс, команда растерзала бы преступника.

Но Элен не сдалась.

Она решила бороться до конца с этим безжалостным человеком и на следующий день сама отправилась в каюту заключённого.

В течение долгих двух часов добрая и кроткая женщина оставалась с глазу на глаз с атаманом шайки беглых каторжников. Гленарван, весь во власти нервного возбуждения, бродил вокруг каюты Айртона, то сожалея о том, что он разрешил жене вести столь неприятные переговоры, то загораясь внезапной, надеждой, что Элен добьётся успеха там, где он потерпел поражение.

На этот раз, когда Элен вышла на палубу, её лицо сияло от радости. Неужели ей удалось разбудить дремавшие в душе преступника человеческие чувства и вырвать у него тайну?

Мак-Набс, первым увидевший её, не смог сдержать недоверчивого жеста.

Однако по всей яхте пробежал слух, что Элен удалось, наконец, победить упорство бывшего боцмана. Вся команда собралась на палубе скорее, чем по свистку Тома Аустина для аврала.

Гленарван бросился навстречу жене.

— Вы добились признания? — спросил он.

— Нет, — ответила Элен, — но, уступая моим просьбам, Айртон пожелал переговорить с вами.

— Ах, дорогая Элен, неужели вам удалось уговорить его?

— Надеюсь, Эдуард.

— Не пообещали ли вы ему чего-нибудь от моего имени?

— Я обещала только одно: что вы приложите все усилия, чтобы смягчить его участь.

— Хорошо, Элен, я так и сделаю. Приведите ко мне немедленно Айртона, — приказал он матросу.

Элен удалилась в свою каюту, сопровождаемая Мэри Грант, а бывший боцман прошёл в кают-компанию, где его дожидался Гленарван.