Ночь покровительствовала бегству. Нужно было воспользоваться темнотой, чтобы подальше отойти от опасных берегов озера Таупо. Паганель стал во главе маленького отряда, и его поразительное чутьё географа с особенной яркостью проявилось во время этих ночных блужданий по незнакомой дикой местности. Он с непостижимой уверенностью ориентировался в непроницаемой мгле и вёл своих спутников по выбранному направлению, не уклоняясь ни на шаг в сторону. Правда, в этом учёному помотала никталопия; его кошачьи глаза видели во тьме почти так же хорошо, как и днём.

Отряд молча продвигался вперёд по отлогому восточному склону Ваихити-Рэндж, ни на секунду не останавливаясь. Паганель вёл его на юго-восток, по направлению к узкому перевалу между Кайманава и Ваихити, через который проходит дорога из Окленда к бухте Гаукса. Он предполагал, миновав этот перевал, оставить в стороне проезжую дорогу и под прикрытием горной цепи направиться прямо к берегу океана по необитаемой местности.

В девять часов утра, после двенадцати часов беспрерывной ходьбы, беглецы прошли двенадцать миль. Смелые женщины не жаловались на усталость, но видно было, что они выбились из сил и больше не могут сделать ни шага. Путешественники находились в долине, разделяющей два горных хребта. Оклендская дорога осталась направо и шла дальше на юг. Место это вполне подходило для устройства привала.

Паганель, с картой в руках, привёл свой отряд к небольшой площадке у края крутого уступа.

Продовольствие было извлечено из мешков, и все воздали ему честь. Даже Мэри Грант и майор, до сих пор скептически относившиеся к съедобным папоротникам, нашли их питательными и вкусными.

Путешественники отдыхали здесь до двух часов пополудни, затем снова выступили в поход. Следующую остановку они сделали поздно вечером в восьми милях от гор. Все так устали за день, что сейчас же уснули крепким сном.

На следующий день дорога оказалась более трудной. Она проходила мимо вулканических гор, гейзеров и серных источников, расположенных к востоку от Ваихити-Рэндж. Дорога эта была приятна для глаз, но не для ног. Каждые четверть мили приходилось делать крюки, обходы, так что к концу дня путешественники совершенно обессилели.

Но зато какие необычайные зрелища, какое разнообразное проявление сил природы пришлось им наблюдать на этом пути!

Со всех сторон из земли подымались водяные струи, окутанные парами, точно фонтаны в парке. Одни из них лились непрерывной струёй, другие били с перерывами, как бы по капризу самого Плутона. Вздымаясь один над другим по уступам, они образовали огромный амфитеатр.

Их воды, смешанные с парами, падали с уступа на уступ гигантской прозрачной лестницей, вливаясь каскадами в озеро. Вся окрестность была покрыта, точно нарывами, большими буграми — это были полупотухшие кратеры. Из их многочисленных трещин подымались газы. Кристаллическая сера покрывала землю жёлтым ковром.

Атмосфера была пропитана острым и неприятным сернистым запахом.

Здесь почти не было дичи, во всяком случае такой, какую мистер Ольбинет мог бы без смущения предложить в пищу, путникам. Поэтому на завтрак, на обед и на ужин пришлось довольствоваться папоротниками и сладким картофелем, а это было недостаточно для людей, тративших столько усилий на ходьбу по неровной местности.

Но как ни спешили беглецы поскорее покинуть эти неприветливые места, только через четыре дня, 23 февраля, они выбрались на открытое место, поросшее невысоким кустарником. Вдали виднелась опушка большого леса.

Вид этой равнины, отстоящей на пятьдесят миль от Маунганаму, радовал глаз и предвещал более приятную дорогу, при условии, конечно, что растительность не привлекла в эту местность обитателей. До сих пор беглецы не встретили никаких следов дикарей.

Около полудня Роберту и Мак-Набсу посчастливилось убить трёх киви, которые составили главное украшение обеда.

Не стоит описывать во всех подробностях это монотонное и не отмеченное никакими происшествиями путешествие. Каждый день от восхода до захода солнца беглецы шли по лесам и равнинам. Джон определял направление по звёздам и солнцу. Погода была благосклонна к путникам и не томила ни чрезмерной жарой, ни сильными ливнями. Тем не менее усталость людей, перенёсших столь жестокие испытания, с каждым днём возрастала.

Общие разговоры, оживлявшие в былые времена привалы и скрашивавшие однообразие и бедность путевых впечатлений, почти прекратились.

Гленарван большую часть пути шёл один. По мере приближения к берегу океана его всё чаще и чаще осаждали тяжёлые мысли о «Дункане», о погибшем экипаже. Забывая об опасностях, ещё подстерегающих отряд на пути к Окленду, Гленарван всецело отдавался этим грустным мыслям.

О Гарри Гранте в отряде почти не говорили. Да и что было говорить? Ведь ему ничем нельзя было помочь…

Только Мэри и Джон Мантльс изредка беседовали о капитане Гранте.

Джон не напоминал Мэри о том, что ею было сказано в храме накануне бегства на Маунганаму. Скромность не позволяла ему злоупотреблять признанием, вырвавшимся в минуту отчаяния.

В беседах с молодой девушкой он развивал планы будущих поисков капитана Гранта. Он убеждал Мэри, что Гленарван возобновит эти поиски, невзирая на неуспех первой экспедиции. Он говорил, что подлинность документов неоспорима и, следовательно, Гарри Грант находится где-то, живой и невредимый. А раз так — нужно перерыть весь земной шар, но найти его!

Мэри упивалась словами молодого капитана, и между ней и Джоном росла и крепла дружба. Часто в их разговор вмешивалась Элен. Но хотя она более трезво оценивала действительность и не была столь легковерна, всё же старалась не лишать Мэри надежды и не противоречила Джону Мангльсу.

Дорогой Мак-Набс, Роберт, Мюльреди и Вильсон охотились, стараясь не удаляться от маленького отряда, и каждый из них приносил в общий котёл свою долю добычи.

Паганель, неизменно закутанный в свой маорийский плацщ держался особняком и был молчалив и задумчив.

Нужно оговориться, что, вопреки правилу, гласящему, что испытания, беды и лишения портят самые лучшие характеры, все участники экспедиции Гленарвана по-прежнему любили и уважали друг друга, и каждый из них, не задумываясь, пожертвовал бы своею жизнью ради спасения остальных.

25 февраля дорога на восток оказалась преграждённой рекой. Судя по карте Паганеля, это должна была быть река, Вайкари. Беглецы перешли её вброд.

В продолжение следующих двух дней дорога всё время шла по поросшей низкорослым кустарником степи. Половина расстояния между озером Таупо и берегом океана была уже пройдена.

Вскоре они вступили в лес, огромный и нескончаемый, напоминающий австралийские леса. Только место эвкалиптов здесь занимали каури. Хотя путешественники за последние четыре месяца порядком поизрасходовали свою способность восхищаться, они не могли не прийти в восторг при виде этих гигантских деревьев, достойных соперников ливанских кедров и калифорнийских мамонтовых деревьев. Ствол каури достигает ста футов в высоту от подножья до первых ветвей. Каури росли небольшими группами, и лес состоял не из отдельных деревьев, а из множества небольших зелёных групп, поднимающих на двести футов над землёй свою пышную крону.

Некоторые из этих сосен, ещё молодые, не старше ста лет, походили на красные ели европейских лесов. Их тёмные кроны имели форму остроконечного конуса. Напротив, старые деревья, возрастом в пятьсот-шестьсот лет, образовывали гигантские зелёные зонты; эти патриархи новозеландских лесов имели до пятидесяти футов в окружности, и весь отряд, взявшись за руки, едва мог обхватить их ствол.

В течение трёх следующих дней маленький отряд блуждал под аркадами этого леса, впервые видевшего людей. Об этом ясно говорили нетронутые кучи древесной смолы — продукта высоко ценимого туземцами.

Охотники находили тут множество киви, столь редко встречающихся в местностях, где бывают маорийцы. Эти редкие птицы укрылись в девственные леса от преследования туземцев и их собак. Благодаря обилию дичи путешественники имели теперь сытную и вкусную пищу.

1 марта, вечером, маленький отряд выбрался, наконец, из лесу и расположился на ночлег у подножья горы Икаренги, вершина которой поднимается на пять тысяч пятьсот футов над уровнем моря.

Путешественники прошли сто миль от Маунганаму, и не больше тридцати миль отделяли их теперь от берега океана.

Это составляло ещё два длинных перехода, причём от путешественников снова требовался максимум настороженности и бдительности, так как им предстояло идти по местности, которую часто посещают туземцы.

Превозмогая усталость, на заре следующего дня маленький отряд снова тронулся в путь. Особенно утомительным оказался последний участок — между горой Икаренги и горой Гарди. На протяжении десяти миль тут тянулись заросли гибких лиан, справедливо прозванных «лианами-душителями». На каждом шагу эти лианы обвивались вокруг ног путешественников, и, чтобы высвободиться, их приходилось обрубать. Так, не выпуская топора из рук, они продвигались двое суток среди этих тысячеголовых гидр, которые Паганель лишь с величайшей неохотой соглашался признать растениями, а не живыми и к тому же враждебными существами.

В этой местности охота была невозможной, и маленький отряд страдал теперь не только от крайней усталости, но и от голода. В довершение всего не хватало и воды, и жажда беспрерывно томила изнемогающих людей. Кое-как тащась вперёд, повинуясь только инстинкту самосохранения, путешественники с неслыханным трудом добрались, наконец, до мыса Лоттин на берегу Тихого океана.

Здесь они увидели несколько разрушенных и покинутых хижин, заброшенные поля, следы пожара. Видимо, недавно эта деревня была ареной военных действий.

Здесь несчастных путешественников ожидало новое испытание. Они шли вдоль берега океана, когда внезапно в одной миле от них появился отряд туземцев; дикари заметили европейцев и бросились к ним, размахивая оружием.

Путешественникам некуда было бежать. Оставалось собрать последние силы и попробовать защищаться. Гленарван хотел уже отдать соответствующее распоряжение, как вдруг Джон Мангльс крикнул:

— Лодка! Лодка!

И в самом деле, в двадцати шагах на песке стояла пирога с восемью вёслами. Спустить лёгкое судёнышко на воду, сесть в него и отплыть от опасного берега было делом одной минуты. Джон Мангльс, Мак-Набс, Вильсон и Мюльреди сели на вёсла. Гленарван стал за руль. Паганель, Ольбинет, Роберт и обе женщины разместились на корме. В десять минут пирога отъехала на четверть мили. Море было спокойно. Беглецы хранили глубокое молчание.

Но Джон Мангльс не собирался далеко удаляться от берега. Он хотел было предложить Гленарвану править вдоль побережья, как вдруг увидел нечто такое, что заставило его опустить вёсла.

От мыса Лоттин отделились три пирога с преследователями.

— Держите в море! — воскликнул капитан. — В море! Лучше утонуть, чем попасть в руки к людоедам!

Под сильными взмахами вёсел четырёх гребцов пирога быстро понеслась в открытое море. В течение получаса ей удавалось сохранять прежнее расстояние между собой и преследователями, но затем обессиленные гребцы сдали, и пироги туземцев стали быстро приближаться. Они находились теперь меньше чем в двух милях.

Что оставалось делать Гленарвану? Стоя на корме у руля, он обводил горизонт взглядом, словно надеясь найти там спасение. Откуда он ждал помощи? Неужели он предчувствовал то, что должно было произойти?

Вдруг его взгляд загорелся радостью. Он вытянул руку и, указывая на какую-то точку на горизонте, воскликнул:

— Корабль! Там корабль, друзья мои! Гребите! Гребите изо всех сил!

Ни один из четырёх гребцов не обернулся, чтобы взглянуть на этот корабль, так как нельзя было терять ни секунды. Но Паганель выпрямился во весь свой рост и навёл подзорную трубу на корабль.

— Это пароход, — сказал он. — Он идёт к нам под всеми парами! Смелей, друзья!

Гребцы с новой силой налегли на вёсла, и снова в течение получаса пирога удерживала преследователей на прежнем расстоянии. Пароход всё приближался. Уже можно было невооружённым глазом различить две мачты и клубы чёрного дыма, вырывающиеся из трубы. Гленарван передал руль Роберту и схватил трубу географа, чтобы не потерять из виду ни одного манёвра парохода.

Но что должны были подумать Джон Мангльс и остальные гребцы, увидев, как вдруг исказилось лицо Гленарвана? Подзорная труба выпала у него из рук. Одно слово объяснило беглецам этот внезапный приступ отчаяния.

— «Дункан»! — вскричал Гленарван. — «Дункан», а на нём каторжники…

— «Дункан»? — повторил Джон Мангльс, бросив весло и вставая со своего места.

— Да. Смерть с двух сторон! — прошептал Гленарван, ошеломлённый этим новым несчастьем.

И в самом деле, теперь нельзя было сомневаться в том, что это была яхта со своим экипажем из каторжников. Даже невозмутимый майор не мот удержаться, чтобы не послать по адресу бога несколько крепких проклятий.

Тем временем пирога остановилась на месте, предоставленная самой себе. Куда плыть? В какую сторону бежать? Кого предпочесть — дикарей или каторжников?

Раздался выстрел с ближайшей пироги, и пуля разбила весло Вильсона.

Яхта находилась теперь едва в полумиле от несчастных беглецов. Окружённые с двух сторон врагами, они не знали, как поступить. Женщины обливались слезами.

Дикари стреляли беглым огнём, и пули так и свистели вокруг лодки с путешественниками. В эту минуту раздался громкий выстрел, и над головой беглецов пронеслось ядро. Попав между двух огней, они бросили вёсла. Джон Мангльс схватил топор и хотел уже прорубить дно пироги, чтобы утопить её вместе с пассажирами, как вдруг Роберт вскричал:

— Там Том Аустин! Том Аустин! Я его вижу! Он узнал нас! Он машет шляпой!

Топор повис в воздухе. Джон Мангльс окаменел.

В это время второе ядро со свистом пронеслось над его головой и перерезало пополам ближайшую из трёх пирог. Громкое «ура» донеслось с борта «Дункана».

Перепуганные туземцы повернули пироги и что было мочи понеслись к берегу.

— На помощь, Том, на помощь! — крикнул Джон во весь голос.

Несколько минут спустя ничего не понимающие, растерянные и ошеломлённые беглецы были уже в безопасности на борту «Дункана».