На следующее утро, 17 февраля, первые лучи восходящего солнца разбудили беглецов. Маорийцы уже давно проснулись и бродили по своему лагерю у подножья Маунганаму, не спуская глаз с вершины горы. Крики ярости встретили европейцев, когда они показались из-за частокола удупы.

Бросив беглый взгляд на окружающие горные вершины, на ещё окутанные туманом долины и на зеркальную поверхность озера Таупо, все сгрудились вокруг Паганеля, горя желанием поскорее узнать, в чем заключается его проект.

Паганель не заставил долго просить себя.

— У моего плана то достоинство, — сказал он, — что если он, паче чаяния, и не удастся, наше положение не изменится… Но он должен удаться и удастся!

— Но в чём же заключается ваш план? — спросил Мак-Набс.

— Вот он, — ответил Паганель. — Суеверие дикарей превратило эту вершину в надёжное убежище для нас. Надо заставить то же суеверие помочь нам бежать отсюда. Если бы, нам удалось убедить Каи-Куму, что мы стали жертвами собственного кощунства, что громы небесные поразили нас, одним словом, что мы погибли ужасной смертью, — как вы думаете, снимет ли он осаду с горы?

— Разумеется, — ответил за всех Гленарван.

— А какой ужасной смертью вы хотите умертвить нас? — спросила Элен.

— Смертью, достойной святотатцев! — ответил Паганель. — Очищающее пламя у нас под ногами. Откроем же ему дорогу.

— Что? Вы хотите открыть дорогу вулкану?! — вскрикнул Джон Мангльс.

— Искусственному вулкану, друг мой, игрушечному вулкану, которым мы сможем управлять по своему желанию. Здесь огромный напор паров и подземного огня, которые только ждут случая прорваться. Организуем же искусственное извержение и воспользуемся его плодами!

— План хорош, — одобрил майор.

— Вы понимаете, — продолжал географ, — мы сделаем вид, что новозеландский Плутон[77] пожрал нас своими огнями, и скроемся за оградой частокола…

— Где пробудем три, четыре, пять дней, — подхватил майор, — до тех пор, пока дикари не удостоверятся в нашей гибели и не снимут осады.

— Но что, если им придёт в голову проверить, действительно ли нас покарало божество? Что, если они взберутся на вершину горы? — спросила Мэри Грант.

— Нет, дорогая Мэри, этого они никогда не сделают, — ответил Паганель. — На гору и так наложено табу. А если она к тому же сама покарает его нарушителей, табу станет ещё могущественней.

— Ваш план действительно очень остроумен, — оказал Гленарван. — Против него можно выдвинуть только одно соображение: а вдруг дикари не поверят в нашу смерть и не снимут осады до тех пор, пока, по их расчётам, мы не умрём с голоду? Но это, впрочем, мало вероятно, особенно если мы хорошо будем играть свою роль.

— Когда мы приступим к осуществлению вашего плана, Паганель? — спросила Элен.

— Сегодня же вечером, — сказал учёный, — как только стемнеет.

— Идёт, — сказал Мак-Набс. — Паганель — вы настоящий гений! Вы знаете, мне несвойственно увлекаться, но на этот раз я готов головой поручиться за успех вашей затеи. Ага, дурачьё! Вы ждёте чуда? Что ж, мы соорудим вам такое чудо, которое вы не забудете во всю вашу жизнь!

План Паганеля был единодушно одобрен, и, в самом деле, суеверие маорийцев служило залогом его успешности. Оставалось привести план в исполнение. Мысль была хороша, но не случится ли так, что вулкан поглотит смельчаков, создавших ему искусственный кратер? Удастся ли овладеть потоком изверженной лавы, дыма и пламени и направить их в нужную сторону? Не накажет ли природа смельчаков, дерзнувших по своей воле вызвать к жизни такие силы, которыми до сих пор безраздельно распоряжалась она одна?

Но Паганель предвидел все эти опасности и предполагал действовать с величайшей осторожностью, не доводя дело до крайности. Достаточно было создать только видимость извержения, чтобы обмануть маорийцев, и никакой нужды не было вызывать стихийные силы вулкана.

Как бесконечно долго тянулся этот день! Часы проходили с томительной медленностью. Все приготовления к бегству были быстро закончены. Запасы продовольствия, хранившиеся в удупе, были разделены на части и увязаны в небольшие пакеты; вместе с несколькими одеялами и оружием это был весь багаж экспедиции. Само собой разумеется, что все эти приготовления к побегу делались внутри удупы, а не на глазах у дикарей.

В шесть часов вечера мистер, Ольбинет подал сытный обед. Неизвестно было, где и когда придётся есть в следующий раз, и все решили наесться впрок. Главным украшением стола служило жаркое из крыс, пойманных Вильсоном и испечённых в земле Ольбинетом. Элен и Мэри Грант наотрез отказались отведать это блюдо, столь ценимое новозеландцами, но менее брезгливые мужчины ели его с аппетитом. Мясо оказалось нежным на вкус, и шесть грызунов были мгновенно, обгрызены до костей.

Наконец настали вечерние сумерки. Солнце закатилось за гряду грозовых туч на горизонте. Несколько молний сверкнуло на небе, и издалека донёсся гул грома.

Паганель был в восторге от этой грозы. Она должна была только придать ещё большую убедительность затеянному им спектаклю. Суеверные новозеландцы считают гром голосом раздражённого божества Нуи-Атуа, а молнию — сердитым сверканием его глаз. Таким образом, божество самолично явится, чтобы покарать святотатцев.

В восемь часов вечера зловещая тьма окутала вершину Маунганаму. Беспросветная чернота неба служила великолепным фоном для фейерверка, задуманного Паганелем.

Настала пора действовать. Гленарван, Паганель, Мак-Набс, Роберт, Джон Мангльс, Ольбинет и оба матроса дружно взялись за дело.

Для кратера было выбрано место в тридцати шагах от удупы: необходимо было, чтобы могила вождя сохранилась, в неприкосновенности, так как, если бы она погибла, с горы было бы снято табу. В этом месте Паганель заметил огромный камень, из-под которого вырывались клубы пара и дым. Этот камень, очевидно, прикрывал естественный кратер, и своей тяжестью препятствовал извержению. Если бы удалось удалить камень из гнезда, несомненно, пары и лава устремились бы наружу сквозь образовавшееся отверстие.

Смелые землекопы вооружились кольями и с силой навалились на каменную глыбу. Они работали в полном молчании. Вскоре из-под камня с огромной силой вырвался столб пара. Работа становилась опасной. Однако беглецы не испугались и, напрягши все усилия, вытащили глыбу из гнезда. Она повисла на секунду над склоном, потом сорвалась с места и исчезла во мраке.

В ту же секунду тонкий слой почвы, прикрывавший жерло кратера, поддался напору снизу. Огромный столб пламени взлетел к небу с грохотом залпа из многих орудий, вслед за этим из отверстия выплеснулся поток раскалённой добела лавы и покатился по склону горы вниз, прямо на лагерь туземцев.

Гора задрожала, и одну минуту всем казалось, что она сейчас расколется и вершина её свалится в пропасть. Гленарван и его товарищи едва успели отбежать от очага извержения.

Несмотря на всю поспешность, с какой они бежали к удупе, их ошпарили брызги воды, нагретой почти до температуры кипения. Вода эта распространяла довольно сильный запах серы.

Потоки лавы бороздили теперь склон Маунганаму. Соседние горы осветились отблесками извержения. Даже глубокие ущелья были объяты заревом.

Дикари в переполохе вскочили на ноги. Лава подбиралась уже к самому их лагерю. Они разбежались по окружающим холмам и оттуда, наблюдая за тем, как гнев божества карает святотатцев, возглашали:

— Табу! Табу! Табу!

Из искусственного кратера Маунганаму вырывались между тем огромные количества паров, раскалённых камней и лавы. Это не был простой гейзер, как те, что находятся по соседству с вулканом Гекла в Исландии, — это был вулкан, не уступающий самой горе Гекле. Клокочущая лава и сжатые под большим давлением газы, сдерживавшиеся до сих пор конусом горы Маунганаму и довольствовавшиеся для выхода наружу кратером Тонгариро, получив новый выход, устремились в него с большой силой. Вследствие закона равновесия вулканическая деятельность Тонгариро должна была соответственно уменьшиться.

Новый кратер бушевал в продолжение всей ночи при непрерывных раскатах грома и сверкании молнии. Ярость его начала внушать тревогу Гленарвану.

Беглецы, спрятавшиеся за частоколом удупы, следили за извержением.

Настало утро, но вулкан не унимался. Густые клубы желтоватого дыма вырывались теперь из его кратера вместе с языками пламени. Потоки лавы веером спускались по склону Маунганаму.

Гленарван с сильно бьющимся сердцем стал осматривать сквозь щели в частоколе лагерь дикарей.

Маорийцы бежали на соседние холмы, куда не достигали горящие потоки изверженных пород. Несколько обуглившихся трупов застигнутых лавой туземцев лежало у подножья Маунганаму. В отдалении, у входа в форт, лава сожгла целый посёлок в двадцать хижин. Они ещё дымились. Новозеландцы, собравшись в кучки, с благоговейным трепетом взирали на курящуюся вершину Маунганаму.

В это время появился Кэи-Куму, сопровождаемый своими воинами. Гленарван узнал его, несмотря на расстояние. Вождь приблизился к подножью горы с той стороны, где не было лавы, но и он не осмелился сделать даже шага вверх.

Воздев руки к небу, как шаман, он что-то прокричал. Несмотря на то, что расстояние не позволяло разобрать ни слова, беглецы отлично поняли смысл его крика. Паганель правильно предугадал поведение дикарей: Каи-Кум у наложил новое строжайшее табу на гору-мстительницу.

Вслед за этим дикари поспешно покинули склоны близлежащих холмов и возвратились в форт.

— Они уходят! — воскликнул Гленарван. — Они снимают осаду! Наша хитрость удалась! Мы уже понесли кару, друзья, мы погребены разгневанным божеством! Но сегодня вечером мы воскреснем, мы бежим из этой могилы!

Трудно передать словами, какая радость воцарилась в удупе. Снова блеснул луч надежды. Смелые путешественники забыли о прошлом, не думали о будущем и только радовались настоящему.

Им предстояла ещё нелёгкая задача — странствовать по этой дикой и враждебной стране в поисках какого-нибудь европейского поселения. Но радость избавления от Каи-Куму заставляла видеть будущее в розовом свете. Путешественникам казалось, что новозеландские дикари больше им не опасны.

Майор прямо заявил, что он презирает маорийцев, и не скупился на бранные слова для определения их душевных свойств, нравов и обычаев. Впервые за всё время их знакомства Паганель полностью соглашался с майором и в меру своих сил и способностей помогал ему ругать дикарей.

Оставшиеся часы до наступления темноты были посвящены обсуждению планов бегства. К счастью, Паганелю удалось сохранить карту Новой Зеландии.

После долгого обсуждения решено было идти на восток, по направлению к бухте Пленти. Дорога проходила через неисследованные области, и беглецы надеялись, что они окажутся необитаемыми. Они уже привыкли справляться с любыми природными препятствиями и опасались только новой встречи с маорийцами. Направление на восток как будто гарантировало их от этого, а на побережье океана находились европейские колонии.

От озера Таупо до бухты Пленти расстояние не превышает ста миль. Это составляло десять дневных переходов, по десять миль каждый. Дорога была нелёгкой, но смелых путешественников это не останавливало. Они решили добраться до европейских посёлков на восточном берегу и там выжидать удобного случая переправиться в Окленд, который по-прежнему оставался целью их путешествия.

Приняв этот план и обсудив его во всех подробностях, беглецы снова стали следить за поведением туземцев. Но ни один дикарь не осмелился показаться вблизи дважды заклятой горы. Дорога была свободна!

В девять часов вечера, в беспросветной тьме, Гленарван подал сигнал к отправлению. Захватив с собой оружие и съестные припасы с могилы Кара-Тете, десять европейцев осторожно и бесшумно начали спускаться по склонам Маунганаму.

Джон Мангльс и Вильсон шли в авангарде, настороженно прислушиваясь к каждому шороху и шаря глазами в темноте. Если бы оказалось, что маорийцы только для виду сняли осаду с горы, их караулы должны были находиться где-нибудь поблизости. Несмотря на шутки и насмешки Паганеля, Гленарван всё-таки допускал такую возможность и внутренне дрожал во всё время перехода по гребню соединительного хребта. Он понимал, что жизнь его спутников и его собственная поставлены на карту.

Однако ему и в голову не приходила мысль об отступлении. Джон Мангльс ещё меньше думал об этом. Молодой капитан, шествовавший впереди, указывал всем дорогу по острому гребню; он инстинктивно обходил опасные места в полнейшей темноте, замирая в настороженном внимании, когда какой-нибудь камешек вырывался у него из-под ног и с шумом скатывался в пропасть. Если дикари сидели в засаде, этот шум падающего камня должен был разбудить их подозрительность, и тогда путешественники очутились бы поя перекрёстным обстрелом.

Скользя, как змеи, по крутому склону хребта, беглецы, естественно, не могли быстро продвигаться вперёд. Достигнув самой низкой точки склона, они очутились едва в двадцати шагах от того места, где ещё накануне помещался лагерь туземцев. Отсюда хребет снова поднимался круто вверх и на протяжении последней четверти мили был покрыт густым лесом.

Путешественники благополучно миновали низменную часть и молча начали восхождение. Роща ещё не была видна, но они знали, что приближаются к ней. Покровительство табу не распространялось уже на эти места, поэтому следовало опасаться уже не одних ружейных выстрелов, но и рукопашной стычки с дикарями. До рощи оставалось не больше двухсот шагов, как вдруг Джон Мангльс остановился и даже попятился назад. Ему послышался какой-то подозрительный шум. Путешественники замерли на месте.

Молодой капитан стоял неподвижно так долго, что тревога овладела сердцами всех его спутников. Трудно передать словами, какое волнение они переживали. Все с ужасом думали о том, что, быть может, придётся вернуться на вершину Маунганаму.

Но, убедившись, что шум не повторяется, Джон Мангльс снова осторожно двинулся вперёд. Пройдя сотню шагов, он увидел впереди смутно вырисовывающиеся контуры деревьев. Ещё через несколько минут беглецы очутились под покровом густого леса.