Каи-Куму, как это часто бывает в Новой Зеландии, одновременно был вождём и жрецом своего племени. В качестве жреца он имел право налагать табу — запрет на людей и вещи.

Табу — это прежде всего запрещение прикасаться к определённым вещам, людям, местам и т. д. Этот религиозный закон свято чтится всеми полинезийскими племенами. По маорийским верованиям, разгневанное божество карает немедленно смертью человека, святотатственно нарушившего наложенное на кого-нибудь или на что-нибудь табу. И маорийцы хорошо знают, что если бы бог замедлил опустить на голову ослушника свою карающую длань, ему на помощь поспешат прийти жрецы. Табу налагается иногда вождями из политических соображений, но чаще связывается с бытовым укладом частной жизни. Туземец объявляется табу, когда он стрижёт себе волосы, когда он только что подвергся татуировке, когда он сколачивает себе пирогу или строит дом, когда он опасно заболевает и, наконец, после смерти. Когда неумеренная ловля рыбы грозит опустошить реку, на неё накладывается табу. Если вождь или жрец любят только молодой картофель, на молодые побеги растения распространяется охранительное табу. Вождю хочется уединяться в своём доме — он объявляет его табу; вождю выгодно иметь монополию в сношениях с прибывшим иностранным кораблём — этот корабль становится табу; нужно изолировать европейца-продавца, чем-нибудь не угодившего вождю, — снова на сцену появляется табу. В этих случаях табу дикарей напоминает старинное вето королей.

Есть ещё одна разновидность табу, накладываемая не на предмет или животное, а на человека. Мстительный жрец, недовольный каким-нибудь дикарём, может наложить на его пищу табу. К табу, как известно, нельзя прикасаться безнаказанно руками. Если несчастный богат, он может заставить своих слуг класть ему в рот пищу, к которой не должны прикасаться его руки. Если он беден, ему остаётся ползать по земле, как пресмыкающемуся, захватывая пищу ртом. Табу делает его животным.

Этот своеобразный обычай регулирует и вмешивается во всё, даже мельчайшие, проявления жизни. Табу обладает силой закона.

Больше того, табу — это целый свод законов, незыблемых и неоспоримых, опекающих каждое движение дикаря.

Табу, наложенное на пленников-европейцев, было произвольным. Но тем не менее несколько дикарей из нападающих мгновенно превратились в защитников пленных, как только Каи-Куму произнёс заветное слово.

Однако Гленарван не обольщал себя надеждами насчёт дальнейшей своей судьбы. Он понимал, что поплатится жизныо за убийство вождя. Но смерть, с точки зрения дикарей, только преждевременный конец пытки. Поэтому Гленарван готовился к мучительному искуплению своей вины перед дикарями. Но он ни на секунду не пожалел о том, что убил Кара-Тете. Кроме того, он надеялся, что гнев Каи-Куму обрушится только на него одного.

Можно себе представить, какую ночь провели заключённые европейцы! Никакие слова не могут описать их страдания и тоску. Бедные Роберт и Паганель исчезли. Участь их не внушала сомнений. Они сделались первыми жертвами ярости туземцев. Никто из пленников не верил в то, что они спаслись, даже Мак-Набс, самый спокойный из всех. Джон Мангльс видел безутешное горе разлучённой с братом Мэри Грант и сходил с ума от сознания своего бессилия. Гленарван не переставал думать о просьбе Элен не отдавать её живой в руки дикарей. Хватит ли у него мужества исполнить эту страшную просьбу?

О том же думал и Джон Мангльс, и сердце его обливалось кровью.

«Какое право я имею лишить жизни Мэри?» — беспрестанно спрашивал он себя.

О побеге нечего было и думать. Десять вооружённых до зубов воинов стояли на карауле у двери храма.

Наступило утро 13 февраля. Туземцы не пытались вступить в общение с европейцами, на которых было наложено табу. В храме лежали запасы пищи, но несчастные почти не прикоснулись к ней. Горе убивало голод. День прошёл, не принёсши ни малейшей перемены. Очевидно, час погребения убитого вождя должен был стать часом начала пыток.

Гленарван понимал, что ни о каком обмене пленными теперь не может быть и речи. Но майор хранил ещё на этот счёт слабую надежду.

— Как знать, — говорил он Гленарвану. — Может быть Каи-Куму не только не гневается на вас за убийство своего соперника, но даже благодарен вам в душе.

Но эти слова Мак-Набса не убеждали Гленарвана, и он не обольщал себя несбыточными надеждами. Следующий день, 14 февраля, прошёл также без перемен.

Отсрочка казни пленников имела своё объяснение.

Маорийиы веруют в то, что душа не покидает тела мертвеца первые трое суток после смерти. Поэтому в течение этого времени, тело не предаётся погребению. Этот обычай был соблюден и в отношении Кара-Тете. До 15 февраля площадка форта оставалась пустынной. Джон Мангльс часто взбирался на плечи к Вильсону и наблюдал за тем, что творится в форте. Туземцы не выходили из своих хижин, и только часовые, бдительно охранявшие пленных, сменялись у ворот храма.

Но на третий день на площадку па из всех хижин высыпали люди. Мужчины, женщины, дети — много сотен угрюмых и молчаливых маорийцев собралось перед хижиной вождя.

Каи-Куму, окружённый виднейшими воинами племени, проследовал к небольшому возвышению в центре площадки. Толпа туземцев окружила это возвышение плотным кольцом. Все хранили сосредоточенное молчание.

По знаку Каи-Куму один воин отделился от толпы и направился к храму.

— Помни! — сказала Элен мужу.

Гленарван прижал её к сердцу. В эту минуту Мэри Грант подошла к Джону Мангльсу.

— Мистер и миссис Гленарван, — сказала она, — считают, что если муж может убить свою жену, чтобы спасти её от мук и позора, то жених может оказать ту же услугу своей невесте. Джон, в эту роковую минуту я смело спрашиваю вас: разве вы не называете меня в душе своей невестой? Могу ли я надеяться, дорогой Джон, что вы сделаете для меня то же, что Гленарван сделает для Элен?

— Мэри! — отчаянно вскрикнул молодой человек. — Дорогая Мэри…

Он не смог ответить ей. Дверь храма открылась, и воин знаком приказал пленникам следовать за собой. Женщины были покорны судьбе. Мужчины скрывали свой ужас и сверхъестественным усилием воли придали себе бодрый вид.

Пленников подвели к возвышению, на котором стоял Каи-Куму.

Суд начался.

— Ты убил Кара-Тете! — сказал новозеландский вождь Гленарвану.

— Да, я убил его, — спокойно ответил тот.

— Завтра на рассвете ты умрёшь!

— Я один? — спросил Гленарван, сердце которого радостно забилось.

— Ах, если бы Тогонга не был в плену! — вздохнул Каи-Куму, свирепо глядя на европейцев.

В это время какое-то движение произошло в рядах дикарей. Гленарван оглянулся. Толпа расступилась, и из неё выступил воин в полном вооружении. Он был весь покрыт пылью. С лица его стекали крупные капли пота.

Каи-Куму, завидев его, тотчас же обратился к нему с вопросом по-английски, очевидно желая быть понятым пленниками.

— Ты пришёл из стана пакеков?

— Да, — ответил маориец.

— Ты видел Тогонгу?

— Видел.

— Он жив?

— Он умер! Англичане расстреляли его.

Судьба спутников Гленарвана была решена. Каи-Куму вскричал:

— Вы все умрёте завтра на рассвете!

Итак, одинаковая участь ожидала всех несчастных путешественников. После того как был объявлен приговор, пленников не отвели в храм. Они должны были присутствовать при погребении вождя и при всех кровавых обрядах, сопровождающих это погребение. Караул из нескольких воинов отвёл их к подножью огромного дерева и там остановился, не спуска с них глаз. Остальные маорийцы, разыгрывая обрядовую печаль, казалось, забыли об их существовании.

Прошло трое суток после смерти Кара-Тете. Душа покойника уже окончательно рассталась с земной оболочкой. Погре бальный обряд начался.

Тело Кара-Тете было принесено на носилках и уложено на возвышение посреди площади. Умерший вождь был облачён в великолепные одежды и укутан в широкий плащ. Голову его украшал венок из зелёных листьев, в которые был воткнут роскошный плюмаж. Лицо, руки и грудь его лоснились от жира. На них не было заметно никаких следов тления.

Друзья и родные подошли к возвышению и обступили его тесным кольцом. Вдруг, словно по сигналу дирижёра, воздух огласился отчаянным криком, стенаниями, воплями и рыданиями. Весь этот шум подчинялся, однако, какому-то ритму, жалобному и замедленному. Близкие покойника ударяли себя в грудь и голову. Родственницы царапали себе лица и проливали больше крови, чем слёз. Несчастные женщины добросовестно выполняли обряд, но этих внешних проявлений горя было недостаточно, чтобы умиротворить душу покойника. Чтобы отвести гнев мертвеца от живых соплеменников, чтобы он не жалел на том свете о благах, покинутых на этом, одного плача было недостаточно. Супруга вождя должна была разделить с ним ложе в могиле. Несчастная всё равно не согласилась бы пережить своего мужа. Таков был обычай, и новозеландская история полна примеров таких жертв.

Вдова вождя подошла к возвышению. Это была совсем ещё молодая женщина. Её волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Её крики и вопли поднимались к небу. Жалобы, сетования, перечисления заслуг покойника прерывались рыданиями. Вдруг, в пароксизме горя, она бросилась на землю и заколотилась головой о подножье возвышения.

В эту минуту Каи-Куму приблизился к ней. Несчастная вдова вскочила на ноги, но тут же, сражённая страшным ударом дубины, упала мёртвая на землю.

Дикие крики огласили воздух. Сотни рук угрожающе протянулись к пленникам, потрясённым этим страшным зрелищем. Но никто из дикарей не тронулся с места, потому что погребальный обряд ещё не кончился.

Жена Кара-Тете соединилась снова со своим мужем. Оба трупа лежали теперь рядом на возвышении. Но для загробной жизни усопшему недостаточно было одной супруги. Кто станет прислуживать ему в небесах, если рабы останутся на земле?

Шесть рабов приблизились к трупам своих властелинов. Это были воины чужих племён, которых безжалостный закон войны вверг в рабство. Пока был жив Кара-Тете, они испытывали жесточайшие страдания от дурного обращения, кормились объедками, работали сверх сил без отдыха и срока. Теперь, по верованиям маорийцев, они были обречены вечно влачить то же рабское существование в небесах.

Эти несчастные, казалось, примирились со своей участью. Их руки не были связаны, значит никто не сомневался, что они примут смерть, не пытаясь сопротивляться. Впрочем, эта смерть была лёгкой: они были избавлены от мучений. Пытки готовились другим жертвам — виновникам гибели вождя, стоявшим в двадцати шагах от покойника. Чтобы не видеть этих ужасных сцен, пленники старались смотреть в сторону.

Шесть ударов дубинами, нанесённые шестью сильными воинами, покончили счёты шести рабов с жизнью. Обливаясь кровью, они мёртвыми свалились на землю.

Это послужило сигналом к началу отвратительной сцены людоедства. Трупы рабов не защищены табу, как трупы вождей. Они — общественное достояние. Поэтому, как только жертва была принесена, вся толпа туземцев — вожди и старики, воины и женщины, дети и жрецы — со звериной яростью накинулись на ещё тёплые тела рабов. Затем двадцать костров вспыхнули в различных местах площади, и запах горелого мяса заполнил воздух.

Гленарван и его спутники, едва дыша от ужаса, старались скрыть от глаз двух несчастных женщин эту отвратительную сцену. Они знали теперь, какая участь ожидала их, и понимали, что смерть покажется желанным избавлением от ужасных пыток.

Между тем на площади начались танцы. Дикари напились сока растения «piper excelsum» и стали неистовствовать. В них не оставалось теперь ничего человеческого. Казалось, ещё минута, и, забывая про табу вождя, они накинутся на пленников и разорвут их на части.

Но Каи-Куму сохранял трезвость среди всеобщего опьянения. Он строго следил за тем, чтобы кровавая оргия не перешла известных границ, и по истечении часа прекратил беснования дикарей, приказав приступить к последним погребальным обрядам.

Воины перенесли трупы Кара-Тете и его жены на широкие носилки; согласно новозеландскому обычаю трупы не положили, а усадили на носилки с подобранными к животу коленями. Погребение не было ещё окончательным — покойников закапывали в землю только для того, чтобы земля уничтожила плоть, сохранив кости.

Удупа, то есть могила, была выкопана за чертой ограды, примерно в двух милях от форта, на вершине невысокого холма Маунгаиаму.

Четверо воинов подняли носилки с трупами Кара-Тете и его жены и под звуки траурных песнопений всего племени медленно перенесли их к месту последнего успокоения.

Пленники, по-прежнему бдительно охраняемые, провожали глазами погребальную процессию, пока она не вышла за пределы форта. Звуки пения и крики постепенно замирали в отдалении. В продолжение получаса процессия не была видна — она шла по ущелью в горах. Но затем она снова показалась, медленно взбираясь по тропинке, которая змеевидно поднималась к вершине холма. На расстоянии волнообразные движения длинной колонны людей производили фантастическое впечатление.

Процессия остановилась на вершине Маунганаму, где была вырыта могила. Простой маориец после смерти закапывается в обыкновенную яму, на которую наваливается груда камней. Но для могущественного вождя племя приготовило могилу, достойную его роли на земле.

Удупу окружал частокол. Возле могилы были расставлены изваяния богов, окрашенные охрой. Родные не забыли, что вандуа — душа умершего — так же нуждается в пище, как и бренное тело живого вождя. Поэтому внутри частокола были сложены пища, оружие и одежда покойника. Таким образом, полный комфорт должен был окружать усопшего вождя.

Трупы опустили в могилу; затем при новом взрыве рыданий и воплей дикарей могилу засыпали землёй и прикрыли дёрном.

После этого кортеж, храня суровое молчание, тронулся в обратный путь. Отныне никто не смел ступить на Маунганаму. Гора становилась табу, как Тонгариро, где покоятся останки вождя, погибшего в 1846 году во время землетрясения.