В доисторические времена сдвиг земной коры в центре северного острова Новозеландской группы образовал бездонную пропасть длиной в двадцать пять и шириной в двадцать миль. Воды, стекавшие со склонов окружающих гор, постепенно заполнили эту пропасть. Она превратилась в озеро. До сих пор ни один лот не мог измерить его глубины.

Таково это странное озеро Таупо, возвышающееся на тысячу двести пятьдесят футов над уровнем моря и окружённое кольцом гор высотою в две с половиной тысячи футов. На западе — голые вершины, отвесно уходящие в небо; на севере, в отдалении — несколько вершин, покрытых лесом; на востоке — широкая равнина, по которой змеится дорога, обсаженная по сторонам кустами; на юге — за полосой леса — величественные вулканические конусы, замыкающие эту обширную водную площадь, иногда потрясаемую бурями, не уступающими в ярости океанским циклонам.

Вся эта область кипит и бурлит, как огромный котёл. Земля содрогается от толчков волнующейся внутри лавы. Горячие ключи вырываются во многих местах на её поверхность. Земная кора трескается, как корка перестоявшегося в печи хлеба, и, без сомнения, вся эта местность в один прекрасный день взлетела бы на воздух, если бы скованные внутри земли газы не находили выхода через кратер Тонгариро.

Этот вулкан высился, окутанный столбами пламени и дыма, среди ряда менее высоких огнедышащих холмов. Тонгариро является только одним звеном в горной цепи, проходящей через эту часть острова. За ним виднеется одиноко стоящая на равнине гора Руапау, вершина которой, окутанная облаками, поднимается на девять тысяч футов выше уровня моря. Ни один смертный не ступал на эту вершину; человеческий глаз не исследовал глубин её кратера, хотя на протяжении последних двадцати лет трое исследователей побывало на верхушке Тонгариро: Бидвиль, Диссон и последним — Гохштеттер.

С этими вулканами связан ряд легенд, и при других обстоятельствах Паганель, конечно, не преминул бы рассказать своим спутникам, например, поэтическое сказание о ссоре между Тонгариро и Танараки, некогда бывших близкими соседями и друзьями. Тонгариро, у которого была, как у всякого вулкана, горячая голова, поссорился однажды с Танараки и побил его. Избитый и униженный, Танараки обратился в бегство и, потеряв по дороге вершину, спрятался на берегу океана. Там он стоит и сейчас, одинокий и грустный, и зовут теперь его — гора Эгмонт.

Но у Паганеля не было настроения рассказывать сказки, а у его друзей — слушать их. Они молча рассматривали северо-восточный берег Таупо, куда их закинула злая доля.

Выйдя из Вайкато, пирога Каи-Куму, обогнула косу, вдающуюся далеко в озеро, и причалила к восточному берегу. Здесь были расположены заросли драгоценного новозеландского льна. В этом высокополезном растении ни одна часть не пропадает даром: цветок даёт превосходный мёд; стебель — смолистое вещество, заменяющее воск; из свежих листьев делают бумагу; из высушенных — отличный трут; разрезанные вдоль стебли идут на плетение верёвок, канатов, сетей: подвергнутые трепанию, они превращаются в одеяла, плащи и циновки.

Заросли этого драгоценного льна можно встретить повсеместно на обоих новозеландских островах — на берегах океана так же, как и вдоль течения рек и озёр. Дикие кусты новозеландского льна покрывают целые поля; сладкий сок его тёмно-красных цветов, выглядывающих из пышного венца длинных листьев, привлекает множество птиц.

На поверхности озера плавали стаи приручённых уток, чёрное оперение которых испещрено зелёными и серыми пятнами.

В четверти мили от берега, на крутом откосе горы, виднелся па — неприступный маорийский форт.

Воины поодиночке высадили пленных европейцев из пироги и, развязав им ноги, повели в па. Тропинка, ведущая в форт, вилась среди зарослей льна. Крупные голуби с оперением металлического цвета и скворцы с красными хохлами взвивались в воздух при приближении туземцев.

После долгой ходьбы по вьющейся вокруг горы тропинке Гленарван и его спутники, наконец, вошли в па.

Эта крепость была обнесена тремя оградами. Наружная представляла собой крепкий частокол вышиной в пятнадцать футов. За ней следовал второй ряд кольев и, наконец, третий — бревенчатая ограда, в которой было проделано много бойниц. Внутри этой третьей ограды на довольно обширной площадке симметрично разместилось около сорока маорийских хижин.

На пленников произвёл ужасное впечатление вид отрубленных голов, «украшавших» частокол второй, внутренней ограды.

Элен и Мэри закрыли глаза и отвернули головы, не столько из страха, сколько от отвращения. Головы принадлежали вождям враждебных племён, побеждённых на войне. Географ догадался об этом по глазным впадинам, лишённым глаз. Тела убитых послужили пищей победителям.

Головы препарируются так: сначала из них удаляют мозги, носы укрепляют дощечками, ноздри набивают льном для того, чтобы они сохранили форму, рты и веки сшивают, и затем всё подвергают копчению в течение тридцати часов. Приготовленные таким образом головы сохраняются бесконечно долго, не портясь, и представляют собой ценные трофеи.

Часто маорийцы таким же образом консервируют и головы собственных вождей, но в таких случаях глаза сохраняются в орбите и веки не сшиваются. Новозеландцы гордятся этими трофеями. Они учат молодых воинов восхищаться ими и устраивают в честь их торжественные обряды.

Но в форте Каи-Куму хранились только головы врагов, и, вероятно, среди них находилось немало английских голов с пустыми глазницами.

Хижина Каи-Куму отличалась от соседних большими размерами. Дверь её выходила на ровную площадку; это была бревенчатая постройка в двадцать футов в длину, пятнадцать в ширину и десять в высоту. Для вождя новозеландцев это было вполне достаточное помещение.

Окон в хижине не было; единственный вход был завешан льняной циновкой. Такими же циновками был устлан земляной пол. Крыша из ветвей, перекрытых толстым слоем травы, опиралась на столбы, украшенные причудливой резьбой. Резные чудовища и различные символические знаки представили бы значительный интерес для искусствоведа. Глинобитный пол хижины поднимался на полфута над почвой.

Постелями служили охапки сухих папоротников, покрытых циновками из тифы — растения с длинными и гибкими стеблями. Несколько плоских камней, сложенных посредине пола, заменяли очаг, а дыра в центре крыши — вытяжную трубу. Когда дым очага сгущался в хижине, он начинал медленно просачиваться наружу через это отверстие; неудивительно поэтому, что вся внутренность хижины была покрыта густым слоем копоти.

Рядом с хижиной вождя находились кладовые, в которых хранились запасы картофеля, таро, съедобных папоротников и урожай льна. Тут же были и очаги, на раскалённых камнях которых печётся незатейливая пища дикарей. В глубине форта помещался хлев, в котором содержались свиньи и козы — потомки завезённых капитаном Куком в Новую Зеландию домашних животных. По площадке сновали голодные собаки, ждавшие скудной подачки.

Гленарван и его спутники одним взглядом окинули весь форт. Они стояли у входа в пустую хижину, ожидая распоряжений вождя. Толпа старых дикарок обступила их со всех сторон и, угрожающе размахивая руками, что-то кричала.

По отдельным английским выкрикам путешественники поняли, что старухи требуют немедленной расправы с пленниками.

Элен, сохраняя внешне полное спокойствие, внутренне содрогалась, слушая эти завывания и проклятия разъярённых, женщин. Она делала поистине героические усилия, чтобы не проявить своего страха и не терзать Гленарвана, сердце которого и без того обливалось кровью при мысли об её страданиях. Бедная Мэри Грант, более слабая, едва не лишилась чувств. Джон Мангльс поддерживал её, готовый каждую секунду пожертвовать собой ради её защиты. Мужчины по-разному относились к этому граду угроз и оскорблений. Одни, как майор, равнодушно смотрели на беснующихся ведьм; другие, как Паганель, едва сдерживались, чтобы не накинуться на них с кулаками.

Гленарван, видя, что ещё минута и отвратительные мегеры набросятся на Элен и Мэри, направился твёрдыми шагами к Каи-Куму и, указывая на завывающую орду, сказал:

— Прогони их!

Вождь маорийцев пристально посмотрел на своего пленника. Потом, повернувшись к старухам, жестом приказал им замолчать. Гленарван наклонил голову в знак благодарности и тем же твёрдым шагом вернулся к своим друзьям.

На площадке форта в это время собралось около сотни дикарей: стариков, зрелых мужей и юношей. Одни из них были угрюмы, но спокойны, другие предавались горю. Первые ждали распоряжений вождя, вторые пришли оплакивать родных и друзей, погибших в последних сражениях.

Из всех новозеландских вождей, восставших по призыву Вильяма Томпсона, один Каи-Куму живым вернулся в родную деревню. Он первый принёс грустную весть о поражении, нанесённом повстанцам в долинах нижнего течения Вайкато. Из двухсот воинов, отправившихся под его начальством защищать родную землю, сто пятьдесят не вернулись с поля сражения.

В этом была разгадка мрачного уныния, овладевшего деревней по возвращении Каи-Куму. Слухи о последнем поражении ещё не успели дойти сюда, и грустное известие оглушило туземцев, как удар дубиной.

Родные и друзья павших воинов раздирали на себе одежды, били себя кулаками в грудь, царапали себе лица и плечи острыми ракушками. Струйки крови, смешанной со слезами, стекали по их щекам. Чем глубже было горе, тем больней они истязали себя. На несчастных новозеландок, обезумевших от горя, истерзанных и окровавленных, больно было смотреть.

Отчаяние туземцев было так велико потому, что они оплакивали не только смерть близких, но и невозможность предать их кости погребению в семейных усыпальницах. Между тем, по маорийским верованиям, только тот покойник будет счастлив в загробной жизни, чьи кости благоговейно хранятся родственниками. Не тело, а именно кости. Их тщательно собирают, моют, чистят, даже полируют и потом торжественно водворяют в удупу, то есть в «дом славы». Эти усыпальницы украшены изваяниями, в точности воспроизводящими татуировку покойника.

Но теперь усыпальницы останутся пустыми, религиозные церемонии нельзя будет совершить, и кости будут без погребения валяться на поле брани.

При этой мысли вспыхнул новый взрыв отчаяния. Теперь уж не только женщины, но и мужчины угрожающе обступили пленных европейцев. Снова толпа проклинала их и грозила сжатыми кулаками.

Но теперь уж она не довольствовалась одними угрозами и готовилась к действиям.

Каи-Куму, боясь, что разъярённые подданные невзирая на его запрещение растерзают пленников, приказал отвести их в храм, расположенный на противоположном конце форта, на краю скалы, отвесно спускающейся на сотню футов вниз.

В просторном с прочными запорами помещении храма было сложено много свежей и вкусной пищи, которую поглощает — в лице своих жрецов — Мауи-Ранга-Ранги, новозеландский бог.

Пленники, на время избавленные от ярости туземцев, растянулись на циновках, устилающих пол храма. Элен, чувствуя, что силы и мужество оставляют её, упала на грудь Гленарвана.

Ласково гладя её по голове, тот не уставал повторять:

— Мужайтесь, Элен, мужайтесь! Всё будет хорошо!

Как только за пленниками заперли дверь, Роберт, взобравшись на плечи к Вильсону, заглянул в щель между крышей, опирающейся на столбы, и стенами храма. Оттуда ему была видна вся внутренность форта, до самой хижины Каи-Куму.

— Они собрались вокруг вождя, — тихо сказал Роберт. — Машут руками… рычат… Каи-Куму хочет говорить, но ему не дают…

Мальчик умолк и продолжал смотреть.

— Каи-Куму говорит… Дикари успокаиваются… Теперь они слушают его…

— Ясно, что вождь заинтересован в том, чтобы спасти нас, — сказал майор. — Верно, кто-нибудь из его близких попал в плен и он хочет обменять нас на него. Но согласятся ли его воины?

— Да… они слушают… — снова заговорил Роберт. — Они расходятся… Возле Каи-Куму остались только воины, приехавшие с нами в пироге…

— Уверен ли ты в этом? — живо спросил майор.

— Да, господин Мак-Набс! — ответил мальчик. — Я узнаю их. Вот один из них отделился и направляется к нашему дому.

— Слезай, Роберт, — приказал Гленарван.

В это мгновение Элен приподнялась и схватила за руку своего мужа.

— Эдуард, — сказала она, — ни я, ни Мэри Грант не должны живыми попасть в лапы дикарей.

С этими словами она протянула Гленарвану заряженный револьвер.

— Оружие! — радостно вскричал тот, и глаза его сверкнули.

— Да. Маорийцы не обыскивали нас. Но помните, Эдуард, этот револьвер — для нас!

— Гленарван! — быстро сказал Мак-Набс. — Спрячьте оружие. Сейчас не время.

Тот послушно спрятал револьвер в карман, и в ту же секунду дверь отворилась, и в храм вошёл туземец.

Он знаком предложил пленникам следовать за ним. Гленарван и его спутники повиновались и, пройдя через площадку форта, остановились перед Каи-Куму.

Вокруг вождя собрались виднейшие воины племени, в том числе тот маориец, пирога которого присоединилась к пироге Каи-Куму у притока Вайкато — Похайвена. Это был человек лет сорока, широкоплечий и сильный, с жестоким, угрюмым лицом. Его звали Кара-Тете, что по-новозеландски значив «вспыльчивый». По тонкости украшавшей его татуировки можно было понять, что он занимает высокое положение в своём племени. Каи-Куму был с ним обходителен и любезен. Однако внимательный наблюдатель без труда понял бы, что эти вожди втайне соперничают между собой и ненавидят друг друга. Майор сразу сообразил, что популярность Кара-Тете не нравится Каи-Куму. Оба они были вождями крупных племён на Вайкато и обладали равными правами. Неудивительно поэтому, что во время разговора взгляд Каи-Куму выражал глубокую ненависть, хотя рот его продолжал улыбаться.

Каи-Куму обратился с вопросом к Гленарвану:

— Ты англичанин?

— Да, — не задумываясь, ответил тот, понимая, что принадлежность к этой национальности облегчит операцию обмена.

— А твои спутники?

— Такие же англичане, как я. Мы путешественники, потерпевшие крушение. Знай, что мы не участвовали в войне.

— Это безразлично! — грубо прервал его Кара-Тете. — Все англичане — наши враги. Твои соотечественники предательски захватили наш остров. Они жгут наши деревни и уничтожают наши посевы.

— Они не правы, — спокойно ответил Гленарван. — Я это говорю потому, что таково моё мнение, а не потому, что я у тебя в плену.

— Слушай, — начал Каи-Куму, — Тогонга, великий жрец Нуи-Атуа, попал в плен к твоим братьям. Наш бог велит нам выкупить его из рук пакеков[75]. Я бы хотел вырвать из твоей груди сердце и на веки вечные воткнуть твою голову и головы твоих спутников на частокол па. Но Нуи-Атуа сказал своё слово.

Каи-Куму, до сих пор великолепно владевший собой, при этих словах потемнел от гнева, и голос его задрожал от волнения.

Умолкнув на минуту, чтобы справиться со своими чувствами, он продолжал более спокойным голосом:

— Как ты думаешь, согласятся ли англичане обменять на тебя нашего Тогонгу?

Гленарван, не отвечая, внимательно посмотрел на новозеландца.

— Не знаю, — ответил он после недолгого молчания.

— Отвечай, — продолжал Каи-Куму, — стоит ли твоя жизнь жизни нашего Тогонга?

— Нет, — ответил Гленарван. — Я не вождь и не жрец среди своих.

Паганель, поражённый этим ответом, посмотрел на Гленарвана с глубоким удивлением.

Каи-Куму также казался озадаченным.

— Значит, ты сомневаешься? — спросил он.

— Я не знаю, — повторил Гленарван.

— И твои братья не примут тебя в обмен на нашего Тогонгу?

— Меня одного — нет, — ответил Гленарван. — Нас всех — может быть.

— У маорийцев принято менять голову на голову, — возразил Каи-Куму.

— В таком случае, предложи сначала обменять этих женщин на твоего жреца, — сказал Гленарван, указывая на Элен и Мэри.

Элен хотела броситься к своему мужу, но майор удержал её.

— Эти две женщины, — сказал Гленарван, почтительно кланяясь Элен и Мэри, — занимают высокое положение в моей стране.

Вождь холодно посмотрел на пленника. Злая улыбка скривила его рот. Но он тотчас же подавил её и, еле удерживая гнев, заговорил:

— Неужели ты думаешь обмануть Каи-Куму лживыми словами, проклятый европеец? Тебе не удастся это: глаза Каи-Куму умеют читать в сердцах людей.

И, указывая пальцем на Элен, он добавил:

— Это твоя жена!

— Нет, моя! — вскричал Кара-Тете.

И, растолкав пленников, дикарь опустил тяжёлую руку на плечо Элен.

Бедная женщина смертельно побледнела.

— Эдуард! — отчаянно вскрикнула она.

Гленарван, не говоря ни слова, поднял руку. Раздался выстрел. Кара-Тете пал мёртвым.

При звуке выстрела толпа туземцев высыпала из хижин. Площадка мгновенно заполнилась рычащей толпой. Сотня рук поднялась над головами несчастных пленников. У Гленарвана выхватили револьвер.

Каи-Куму бросил странный взгляд на Гленарвана. Затем, прикрыв его своим телом, он простёр руки над толпой, готовой броситься на европейцев и растерзать их, и произнёс громовым голосом одно слово:

— Табу!

При этом слове вся толпа замерла как вкопанная, точно дикарей поразила какая-то незримая сила.

Через несколько минут пленников отвели обратно в храм, служивший им тюрьмой.

Но Роберта Гранта и Жака Паганеля не оказалось среди них.