На другой день перед восходом солнца над рекой нависла густая пелена тумана.

В месте слияния рек находилась длинная остроконечная коса, покрытая густым кустарником.

Стремительные воды Вайпы не смешивались на протяжении примерно четверти мили с более медленным течением Вайкато; но спокойная и могучая река в конце концов одолевала бурную речку и, умерив её нетерпение, плавно катила волны в Тихий океан.

Когда туман растаял, на реке показалась лодка, поднимавшаяся вверх по течению. Это была пирога длиной в семьдесят, шириной в пять и глубиной в три фута, выдолбленная целиком из ствола ели-кахикатеи. Нос её поднимался кверху, как у венецианской гондолы. Настилка из сухих папоротников покрывала дно пироги.

Пирога быстро скользила по поверхности воды под ударами вёсел восьми гребцов, сидевших на носу. Человек, стоявший на корме, правил судёнышком при помощи короткого весла.

Это был туземец лет сорока пяти, высокий, широкогрудый, мускулистый, вооружённый с головы до ног. Пронзительный взгляд его глубоко запавших глаз, морщинистый высокий лоб, мрачное выражение лица внушали страх.

Это был маорийский вождь, и притом высокого ранга, если судить по татуировке, покрывавшей всё его тело и отличавшейся большой тонкостью работы. От ноздрей его орлиного носа расходились две чёрные спирали, окружавшие глаза и терявшиеся на лбу под великолепной шевелюрой. Его рот, обнажавший два ряда ослепительно белых зубов, был также окружён татуировкой, спускавшейся на подбородок и грудь.

Татуировка — «моко» по-новозеландски — признак высокого звания. Её получает только тот, кто отличился в боях. Рабы и простонародье не имеют на неё права. Татуировка важных вождей отличается от татуировки простых воинов своей сложностыо и тонкостью работы, причём чаще всего она изображает разных животных. Некоторые из вождей раз по пять выносят болезненную операцию татуировки. И чем человек знатней, тем больше он изукрашен.

Дюмон-Дюрвиль сообщает любопытные подробности об этом обычае. Он проводит совершенно правильную параллель между татуировкой и гербами, которыми гордятся европейские аристократические роды. «Однако, — говорит он, — в то время как герб европейской семьи свидетельствует только о том, что основатель рода имел какие-то заслуги и достоинства, которых может быть, совершенно лишены его потомки, моко новозеландца удостоверяет личные качества и храбрость того, кто им украшен».

Кстати сказать, помимо того что татуировка служит знаком отличия, она представляет ещё неоспоримое удобство, сообщая кожным покровам нечувствительность к холоду и укусам москитов.

Что касается вождя, правившего лодкой, то значительность его боевых заслуг не подлежала никакому сомнению: его лицо хранило следы пятикратной татуировки.

Он был закутан в широкий плащ из домотканной шерсти, отделанный собачьим мехом; набедренная повязка, видневшаяся под плащом, ещё хранила следы крови от последнего сражения. В мочки его ушей были вдеты серьги из зелёного нефрита, а на шее висело ожерелье из пунаму — священных камешков, которым суеверные туземцы приписывают чудотворную силу; за плечом у него виднелся ствол винтовки английского образца, а на боку — патупату, оружие, напоминающее двусторонний топор.

Впереди вождя сидели девять воинов низшего ранга, но так же хорошо вооружённых и не менее свирепых на вид. Они хранили полную неподвижность, закутавшись в свои плащи. У их ног лежали три собаки. Восемь гребцов, сидевших на вёслах, были, очевидно, слугами или рабами вождя. Они гребли изо всех сил, и лодка стремительно неслась вверх по течению реки Вайкато. В середине лодки на подстилке из папоротников сидели десять пленных европейцев. Ноги у них были связаны, но руки свободны.

Это были Гленарван, Элен, Мэри и Роберт Грант, Паганель, майор, Джон Мангльс, Ольбинет и оба матроса.

Накануне вечером маленький отряд в тумане забрёл в самую середину большого лагеря туземцев. Ночью новозеландцы заметили спящих европейцев, взяли их в плен и перенесли связанными в пирогу. С ними до сих пор неплохо обращались, но ясно было, что сопротивление напрасно: их оружие и снаряжение попало в руки туземцев, и пули их собственных карабинов быстро пресекли бы всякую попытку к возмущению.

Пленники поняли из отрывочных английских слов, которые вставляли в свою речь туземцы, что английская армия разбила их отряды и что теперь они спасаются бегством в отдалённые области верхнего течения Вайкато.

Вождь маорийцев, после безуспешной попытки оказать сопротивление английским регулярным силам, потеряв убитыми и ранеными значительную часть своих бойцов, решил отступится вглубь страны. Там он рассчитывал навербовать новых воинов и затем пробиться на соединение с непобедимым Вильямом Томпсоном, всё ещё продолжавшим борьбу с захватчиками.

Этого вождя звали Каи-Куму — имя, исполненное грозного значения — «тот, кто пожирает своих врагов». Каи-Куму был беззаветно храбрым и в то же время беспредельно жестоким человеком. От него нечего было ждать пощады. Его имя было отлично известно каждому англичанину, живущему в Новой Зеландии, и английское правительство обещало крупную награду тому, кто доставит его живым или мёртвым.

Это страшное несчастье обрушилось на Гленарвана и его спутников в ту самую минуту, когда они были чуть ли не на пороге Окленда — порта, из которого прямым рейсом можно было вернуться в Европу. Однако, глядя на спокойное лицо Гленарвана, никто бы не подумал, что сердце его сжимается тот нестерпимой боли.

Шотландец в минуты серьёзной опасности великолепно владел собой. Он понимал, что сейчас ему нужно быть опорой и примером для своей жены и товарищей; он был готов умереть в любую минуту, если бы его смерть могла хоть чем-нибудь улучшить их положение.

Спутники Гленарвана были достойны такого начальника. По их спокойным и гордым лицам нельзя было подумать, что они приготовились к ужасной смерти. По совету Гленарвана они решили выказывать полнейшее равнодушие перед туземцами.

Только такое поведение могло произвести впечатление на свирепых дикарей. Следует отметить, что дикари вообще и маорийцы в особенности в большой степени наделены чувством собственного достоинства и уважают это чувство даже у своих врагов. Гленарван знал, что, внушив к себе уважение гордым и бесстрашным видом, участники экспедиции тем самым избавят себя от лишних мучений и дурного обращения.

С тех пор как туземцы оставили лагерь, они едва обменялись несколькими фразами между собой. Однако по немногим произнесённым ими словам Гленарван увидел, что им знаком английский язык. Поэтому он решил спросить вождя, какую участь готовит тот его экспедиции. Обратившись к Каи-Куму, он сказал твёрдым голосом, без тени страха:

— Куда ты везёшь нас, вождь?

Каи-Куму холодно посмотрел на него и ничего не ответил.

— Что ты хочешь сделать с нами?

В глазах Каи-Куму мелькнула молния, и он ответил:

— Обменять вас на наших пленных, если твои соотечественники дорожат вами; убить вас, если они откажутся от обмена.

Гленарван прекратил расспросы. Луч надежды согрел ему сердце. Он понял, что какие-то маорийские вожди попали в плен к англичанам и дикари надеялись вернуть их в свои ряды путём обмена. Следовательно, надежда ещё не потеряна, и положение пленников не так безнадёжно, как ему казалось.

Паганель, которого природная живость постоянно толкала на крайности, от совершенной безнадёжности мгновенно перешёл к полной уверенности в спасении. Он сказал себе, что маорийцы только избавят экспедицию от лишних трудов и забот, доставив всех участников её прямо в распоряжение английских войск, и что, под этим углом зрения, их пленение было не несчастьем, а скорее удачей. Успокоившись на этот счёт, учёный погрузился в созерцание своей карты и следил по ней за всеми изгибами течения реки Вайкато. Элен и Мэри, всеми силами сдерживая свою тревогу, тихо беседовали с Гленарваном, и посторонний наблюдатель никогда не догадался бы, какой ужас сжимает их сердца.

Вайкато — национальная река Новой Зеландии. Маорийцы гордятся ею и любят её, как немцы — Рейн, а славяне — Дунай. Русло этой реки, протяжением в двести миль, орошает самые плодородные области северного острова — от провинции Веллингтон до провинции Окленд. Именем этой реки называются все племена, живущие на её берегах, то есть цвет новозеландской расы, неукротимые и неукрощённые храбрецы, восставшие против тирании захватчиков-англичан.

Река эта почти неизвестна европейцам; по ней плавали и плавают только туземные пироги. Лишь очень немногие туристы осмеливались посетить её нижнее течение. На берега же верхнего Вайкато никогда не ступала нога европейца.

Паганель знал, как благоговейно относятся к этой реке туземцы. Ему было известно, что ни один естествоиспытатель-европеец не проникал дальше места её слияния с Вайпой. Поэтому мучительно хотелось узнать, куда повезёт своих пленников Каи-Куму. Но спрашивать было невозможно, и географ так и не узнал бы ничего, если бы не обратил случайно внимания на то, что слово «Таупо» часто упоминалось в разговорах вождя со своими воинами. Паганель посмотрел на карту и увидел, что этим именем называется большое озеро, расположенное в гористой части острова, в южной оконечности провинции Окленд. Вайкато вытекает из этого озера. Расстояние между озером и местом слияния с Вайпой — около ста двадцати миль.

Паганель по-французски, чтобы не быть понятым туземцами, попросил Джона Мангльса определить скорость движения пироги.

— Около трёх миль в час, — ответил молодой капитан.

— В таком случае, — сказал географ, — если мы будем останавливаться на ночь, путешествие до озера отнимет около четырёх дней.

— А где расположены английские отряды? — спросил Гленарван.

— Это трудно сказать, — ответил Паганель. — Военным действия перенесены теперь в провинцию Таранаки, и, по всей вероятности, английская армия сосредоточена невдалеке от озера Таупо, на противоположном склоне гор, ибо там очаг восстания.

— Будем надеяться, что это так, — сказала Элен.

Гленарван грустно посмотрел на свою жену и на Мэри Грант. «Бедные женщины! — подумал он. — Очутиться во власти свирепых дикарей, в глуши, где нельзя рассчитывать на помощь!»

Но, заметив, что Каи-Куму наблюдает за ним, он с деланым равнодушием перевёл взгляд на берег. Из осторожности он тщательно скрывал, что одна из пленниц — его жена.

В полумиле от места впадения Вайпы пирога прошла, не останавливаясь, мимо бывшей резиденции короля Потатау. Несколько разрушенных хижин, вытянувшихся цепью на берегу реки, свидетельствовали о том, что эта местность недавно была ареной жестоких боёв. Деревня казалась покинутой жителями. Берега реки были пустынны. Грустную тишину, царившую здесь, нарушало только несколько водяных птиц.

Вспугнутая приближением пироги, взвилась в воздух и исчезла за деревьями тапарунга — болотная птица с черными крыльями, белым брюшком и красным клювом. Цапли матуку — разновидность выпи, пепельного цвета, с глупой мордой — и великолепные котуту с белым оперением, чёрными лапами и жёлтым клювом, напротив, спокойно смотрели на проходившую мимо пирогу и не трогались с места. Там, где крутой скат берега говорил о значительной глубине реки, сидели котаре — зимородки, подстерегающие в прозрачной воде добычу — маленьких угрей, которые миллионами водятся в новозеландских водоёмах. В местах, где кустарники подступали к самой воде, можно было рассмотреть величественных удодов и кур-султанок, совершавших свой утренний туалет. Весь этот пернатый мирок наслаждался покоем и безопасностью, которые воцарились здесь после того, как война изгнала отсюда людей.

В этой части течения широкое русло реки Вайкато пролегало среди обширных пустынных равнин. Но по мере приближнения к истокам берега сдвигались, стеснённые холмами и горами, обступавшими реку с обеих сторон. В десяти милях от места впадения Вайпы на карте Паганеля был обозначен приток Кири-Кирироа. Действительно, скоро пирога проехала, не останавливаясь, мимо этого ручья.

Каи-Куму приказал накормить пленников их собственной провизией. Сам он, его воины и гребцы довольствовались съедобными папоротниками, «ptois esculenta» по научной терминологии, испечёнными на угольях, и капана — картофелем, в большом количестве разводимым на обоих островах. Мяса у туземцев не было, а сушёная говядина европейцев, видимо, не возбуждала в них аппетита.

В три часа пополудни на правом берегу реки показались первые отроги горной цепи Покароа Рэндж, похожей на разрушенную зубчатую стену. Местами на неприступных площадках виднелись развалины «па» — старинных крепостей, сооружённых маорийцами. Снизу эти формы казались орлиными гнёздами.

Солнце уже склонялось за горизонт, когда пирога пристала к берегу, заваленному кусками пемзы: Вайкато, стекающая со склонов вулкана, влечёт эту пемзу вдоль своего течения.

В этом месте росло несколько деревьев, под которыми удобно было раскинуть лагерь. Каи-Куму приказал высадить на берег пленников и поместить их в центре лагеря. Мужчинам связали руки, но женщин оставили на свободе.

Ещё прежде, чем Каи-Куму сообщил о своём намерении обменять путешественников на пленных маорийцев, Гленарван и Джон Мангльс обсуждали различные способы бегства. Видя полную невозможность побега из лодки, они решили попытать счастья на земле, во время привала, пользуясь покровом ночной темноты.

Но после разговора Гленарвана с маорийским вождём этот побег терял свой смысл. Нужно было запастись терпением и ждать. Обмен на пленных маорийцев был несравненно лучшим исходом, чем попытка силой вырваться на свободу.

Множество причин могло задержать этот обмен или помешать ему, но всё-таки необходимо было терпеливо дожидаться исхода переговоров. В самом деле, что могли сделать десять безоружных европейцев с тридцатью отлично вооружёнными дикарями? Кроме того, Гленарван был убеждён, что племя Каи-Куму потеряло какого-то важного вождя, которого туземцы любой ценой хотели вырвать из английского плена. И он не ошибался.

На следующий день пирога с прежней скоростью заскользила по водам Вайкато. В десять часов утра она ненадолго остановилась у маленькой речки Похайвена, извилистое русло которой пролегало среди холмов правого берега.

Здесь к пироге Каи-Куму присоединилась ещё одна пирога, в которой сидели десять туземцев. Воины обменялись приветственным возгласом: «Айре маи ра!», означающим в переводе что-то вроде: «Доброго здоровья», и обе пироги вместе тронулись в путь. Вновь прибывшие недавно сражались с англичанами. Это видно было по их разорванным в клочья одеждам, по окровавленному оружию, по ещё свежим кровоточащим ранам на их телах. Воины были мрачны и молчаливы. Со свойственным всем диким племенам безразличием они не обращали никакого внимания на пленных европейцев.

В полдень на западе показались вершины Маунгатотари. Долина Вайкато начала сужаться. Стеснённая узкими берегами, река текла со стремительностью горного потока. Но пирога продолжала подниматься против течения с прежней скоростью, только гребцы сильнее налегали на вёсла, сопровождая свои движения дикой мелодией, ритм которой совпадал со взмахами их вёсел. Миновав быстрину, пироги снова поплыли по спокойным водам Вайкато, часто менявшим направление, следуя крутым изгибам своего русла.

Вечером Каи-Куму приказал причалить к берегу, к которому вплотную примыкали отроги горы. Там уже находилось человек двадцать туземцев, также приплывших на пироге. Они хлопотали у костра, разбивая лагерь. Навстречу Каи-Куму вышел другой вождь, очевидно столь же высокого ранга. Он приветствовал собрата по оружию дружественным «хонгуи», то-есть потёрся носом о нос Каи-Куму. Пленников поместили в середину лагеря и приставили к ним бдительную охрану.

Назавтра пироги снова поплыли по Вайкато. К каравану в течение всего дня присоединялись всё новые и новые пироги. Паганель насчитал уже около восьмидесяти воинов, очевидно участников подавленного англичанами восстания. Они бежали в горы, чтобы залечить раны, отдохнуть и набраться новых сил для борьбы.

Порой из какой-нибудь пироги поднимался голос певца, распевающего национальный гимн маорийцев, зовущий на борьбу с угнетателями. Звучный голос певца будил эхо в горах. После каждой строфы все воины подхватывали припев, ударяя себя кулаками в грудь. В такие минуты гребцы удваивали усилия, и пироги не плыли, а летели по поверхности реки.

В этот день плавание было отмечено одним любопытным явлением.

Около четырёх часов пополудни пирога, управляемая твёрдой рукой вождя, не замедляя бега, вошла в узкое ущелье, где стремительный поток яростно бился о верхушки подводных скал и каменистых островков, загромождавших фарватер. Если бы пирога опрокинулась здесь, все седоки погибли бы, потому что берега реки не представляли никакого убежища. Всякий осмелившийся ступить на кипящую и пузырящуюся тину у берегов неминуемо поплатился бы жизнью за свою дерзкую попытку.

На обоих берегах реки били те горячие ключи, которые издавна привлекали к себе любопытство путешественников. Берега реки были окрашены в буро-красный цвет вследствие большого содержания в почве окиси железа. Воздух был насыщен парами серы. Туземцы, казалось, не замечали вовсе этих ядовитых испарений, выходивших из всех трещин почвы под влиянием давления подземных газов. Пленные европейцы страдали от неприятного запаха, но не могли не любоваться действительно великолепным зрелищем.

Пироги вошли в густое облако белых паров, которые куполом нависали над рекой. На берегах, с обеих сторон, виднелись сотни гейзеров, из которых одни извергали фонтаны кипящей воды, а другие курились высокими столбами белого дыма.

Можно было подумать, что эти каскады и фонтаны искусственно созданы человеком, до такой степени неожиданно и красиво было это зрелище. Брызги воды смешивались с молекулами пара, сверкали в воздухе всеми цветами радуги.

В этом месте дно русла Вайкато непрерывно колеблется под действием подземного огня. Невдалеке отсюда, на берегах озера Роторуа и восточней, бьют горячие ключи и дымящиеся Каскады Ротомахана и Тератата, исследованные отдельными белыми путешественниками. Вся область изобилует гейзерами, кратерами, серными ключами. Через них извергается избыток газов, не находящих исхода в узких жерлах единственных на Новой Зеландии действующих вулканов — Тонгариро и Вакари.

На протяжении двух миль пироги плыли под сводом серного облака, окутанные стелющимися над водой клубами паров. Потом внезапно на смену удушливым испарениям, от которой болела грудь, повеял чистый, свежий воздух. Пироги вышли из области серных источников. До наступления вечера пирога уверенно миновали ещё две быстрины — Гипапатуа и Таматеа. С наступлением темноты Каи-Куму остановился на ночлег в сотне миль от впадения Вайпы в Вайкато. Река, изгибавшаяся широкой петлёй, приближалась здесь к озеру Таупо.

На следующее утро, справившись по карте, Пагавель узнал в высокой вершине, поднимавшейся на три тысячи футов в небо, гору Таубара.

В полдень весь отряд пирог вошёл в воды озера Таупо, и туземцы приветствовали поднятием рук лоскут ткани, развевавшийся над одной из береговых хижин.

Это было национальное знамя.