На следующий день, 27 января, путешественники с утра явились на борт «Макари» и разместились в его узком кубрике. Биллю Галлею не пришло в голову уступить свою каюту пассажиркам. Впрочем, жалеть об этом не стоило, потому что берлога была под стать медведю.

В полдень, с наступлением отлива, бриг поднял якорь. Дул умеренный бриз с юго-запада. Экипаж корабля медленно поставил паруса: пяти человек команды было недостаточно для быстрого исполнения манёвров. Вильсон хотел помочь матросам, но Билль Галлей грубо предложил ему не вмешиваться: он привык сам выкручиваться из всяких положений и терпеть не может, когда чужие суют свой нос в его дела!

Эта последняя фраза явно адресовалась Джону Мангльсу, который не мог сдержать улыбки при виде медлительности и неловкости команды брига.

Джон Мангльс решил впредь не подавать виду, что его интересует управление кораблём, но подумал, что с согласия капитана или без него он не останется равнодушным зрителем, если неловкость экипажа будет угрожать безопасности пассажиров.

Между тем подстёгиваемые бранью капитана матросы в конце концов поставили паруса, и «Макари» поплыл под фоком, брамселем, стакселем и лиселем.

Несмотря на большую парусность, бриг еле-еле полз по океану. Широкая передняя часть, низкая осадка, тяжёлая корма — всё это вместе взятое ухудшало мореходные качества брига, превращало его в то, что моряки презрительно называют «лоханками».

Однако с этим нужно было мириться, и каким бы плохими ходокам ни был «Макари», но в пять, максимум шесть днём он всё-таки доползёт до Окленда.

В семь часов вечера берег Австралии скрылся за горизонтом, а ещё через несколько минут исчез из виду и Эдемским маяк. Море было неспокойным, и бриг изрядно качало. Он тяжело падал в провалы между волнами. При всяком таком падении пассажиров отчаянно встряхивало. Они чуветвовали себя очень неуютно в тесном кубрике. Но на палубе хлестал сильный дождь, и волей-неволей приходилось довольствоваться кубриком.

Обстановка навевала грустные мысли. Путешественники почти не разговаривали. Редко-редко Элен перекидывалась несколькими словами с Мэри Грант. Гленарван не мог усидеть на месте. Он нервно шагал по кубрику. Майор сидел неподвижно. Джон Мангльс и Роберт время от времени поднимались на палубу, чтобы посмотреть на море. Паранель забрался в самый тёмный угол и что-то бормотал себе под нос.

О чём думал почтенный учёный? О Новой Зеландии, которую ему предстояло увидеть. Он вспомнил историю этом страны, и зловещие образы мелькали перед его умственным взором.

Он старался восстановить в памяти прошлое Новой Зеландии во всех деталях, чтобы ответить себе на вопрос: мог ли современный исследователь или моряк назвать эти острова континентом?

Как видим, Паганель не переставал искать новое толкование документов. Эта мысль преследовала его, как навязчивая идея. Его воображение, подстёгнутое одним словом в английском тексте документа, было целиком поглощено Новой Зеландией. И только одно обстоятельство ограничивало безудержный полёт фантазии-неоконченное слово «contin» из французского документа. Можно ли было считать континентом Новозеландские острова?

— Контин… Контин… — повторял про себя учёный. — Это не может означать ничего иного, кроме континента!

И он снова перебирал в памяти имена исследователей, посетивших эти два больших острова в южном полушарии.

13 декабря 1642 года голландец Тасман, только что открывший Ван-Дименову землю, причалил к берегам неизвестного острова. Он прошёл вдоль его берегов и на четвёртый день, 17 декабря, очутился в узком проливе между двумя островами.

Северный остров был Ика-на-Маори, южный — Таваи-Пуна-Му.

Авель Тасман послал на берег шлюпки, и они возвратились к судну в сопровождении нескольких пирог, в которых сидели туземцы. Дикари были людьми среднего роста, с жёлтой и тёмно-коричневой кожей, грубым голосом, чёрными прямыми волосами, перевязанными на макушке и украшенными белыми перьями.

Эта первая встреча европейцев с туземцами как будто предвещала дружеские отношения. Но на следующий же день, когда одна из шлюпок Тасмана подошла к земле, выискивая более удобную якорную стоянку, на неё напали семь туземных пирог. Шлюпка опрокинулась набок от толчка и пошла ко дну. Боцмана, командовавшего ею, ранили пикой в грудь. Из шести гребцов, четверо были убиты на месте, а двое уцелевших, поддерживая раненого боцмана, вплавь вернулись на судно.

После этого печального происшествия Тасман тотчас же приказал поднять якорь, отомстив туземцам только несколькими мушкетными выстрелами, которые, вероятно, не причинили им никакого вреда. Он вышел из бухты, получившей с тех пор название бухты Разгрома, поднялся к северу и 5 января стал на якорь в виду северной оконечности Ика-на-Маори. Однако сильный прибой, с грохотом разбивавшийся о подводные скалы, с одной стороны, и явная враждебность туземцев — с другой, не позволили ему пополнить запас пресной воды, и он окончательно покинул эти острова, назвав их Землёй Штатов, в честь голландских Генеральных штатов.

Голландский мореплаватель был убеждён, что эти острова смыкаются с островами, обнаруженными к востоку от Огненной Земли, и не сомневался, что открыл «большой континент южных морей».

«Нет, — подумал Паганель, — мореплаватель семнадцатого века мог ошибиться, считая острова континентом. Но такую ошибку не повторит моряк девятнадцатого века. Тут что-то не так!»

Открытие Тасмана в течение целого века оставалось под спудом, и Новая Зеландия как бы не существовала, когда один французский мореплаватель, Сюрвиль, наткнулся на неё под 35°27′ широты. На первых порах ему не пришлось жаловаться на туземцев.

Однажды ранним утром ветер подул с ураганной силой и разыгралась нешуточная буря, во время которой шлюпка, перевозившая больных матросов с корабля Сюрвиля, была выброшена волнами на берег бухты Убежища. Там больных французов встретил один из туземных вождей по имени Наги-Нуи; он хорошо отнёсся к потерпевшим крушение и даже уступил им свою хижину. Всё шло как нельзя лучше до тех пор, пока у Сюрвиля не украли одну шлюпку. Он напрасно требовал у туземных вождей возврата её и, не добившись своего, в отместку сжёг деревню туземцев. Эта несправедливая и страшная месть осталась надолго в памяти у туземцев и послужила причиной дальнейших кровавых событий, разыгравшихся в Новой Зеландии.

6 октября 1769 года к новозеландскому берегу пристав знаменитый Кук. Его корабль «Попытка» бросил якорь в бухте Тауэ-Роа. Кук хотел расположить к себе туземцем добрым отношением. Но чтобы добиться расположения людей, нужно сперва вступить с ними в общение. Ради этого Кук, не колеблясь, захватил в плен двух-трёх дикарей и, насильно облагодетельствовав их, отпустил с подарками восвояси.

Вскоре многие соплеменники этих дикарей, соблазнённые их рассказами, добровольно явились на корабль Кука и повели с ним меновую торговлю. Простояв некоторое время в Тауэ-Роа, Кук переехал в бухту Гаукса, большой залив на северном побережье острова. Там он встретил воинственно настроенных дикарей, которые вели себя настолько вызывающе, что ему пришлось отрезвить их залпами картечи.

20 октября «Попытка» бросила якорь в бухте Токо-Малу, где жило небольшое — всего душ в двести — мирное и добродушное племя. Ботаники, участвовавшие в экспедиции Кука, сделали здесь много наблюдений над местной флорой, причём туземцы доставляли их на берег в своих пирогах. Кук лично посетил две туземные деревни, окружённые оградами, насыпями и рвами, свидетельствовавшими о незаурядных фортификационных знаниях дикарей. Бо́льшая из деревень была расположена на скале, которая в часы прилива была со всех сторон окружена водой, превращаясь в настоящий остров. Вода не только окружала деревню, но и низвергалась со скалы водопадом, делавшим этот форт совершенно неприступным.

31 марта, после пятимесячного пребывания на этих островах, собрав огромную коллекцию растений и всяких диковин, Кук попрощался с Новой Зеландией. Он дал своё имя проливу, разделяющему Ика-на-Маори от Таваи-Пуна-Му. Он твёрдо решил вернуться сюда ещё раз во время следующих своих путешествий.

И действительно, в 1773 году великий мореплаватель снова посетил бухту Гаукса; в этот раз он стал свидетелем сцен людоедства.

Во время своего третьего путешествия Кук снова побывал в Новой Зеландии. Эти места очень интересовали его, и он стремился пополнить гидрографическое описание их. В конце февраля 1777 года он расстался с Новой Зеландией, на этот раз уже навсегда.

В 1791 году Ванкувер провёл двадцать дней в бухте Островов, но без всякой пользы для географии и естественных наук. Д’Антркасто в 1793 году исследовал северный берег Ика-на-Маори на протяжении двадцати пяти миль. Капитаны торгового флота Гаузен и Дальримп, затем Баден, Ричардсон, Мооди, заходили сюда ненадолго. Доктор Севедж провёл тут пять недель, собирая сведения о нравах и обычаях туземцев. В 1805 году племянник вождя Ранги-У, Дуа-Тара, сел на корабль «Арго», которым командовал капитан Баден.

Возможно, настанет день, когда приключения Дуа-Тара будут воспеты каким-нибудь маорийским Гомером. Несчастный дикарь перенёс немало несправедливостей, побоев и издевательств. За услуги ему платили недоверием, ударами, тюремным заключением. Можно себе представить, какое мнение у него сложилось о людях, которые называют себя цивилизованными. Его отвезли в Лондон. На корабле Дуа-Тара дали место матроса последнего разряда. Он служил посмешищем всему экипажу. Если бы не Марсден, он бы умер от лишений и дурного обращения. Но, по счастью, Марсден заинтересовался молодым дикарём. Он увидел, что имеет дело с кротким, мужественным и умным человеком, и взял его под своё покровительство. Марсден добыл для своего протеже несколько мешков с семенами разных европейских злаков и необходимые для хлебопашества орудия, с тем чтобы тот отвёз их на родину. Но всё это украли у Дуа-Тара. Несчастия и страдания продолжали сыпаться на его голову до 1814 года, когда ему удалось, наконец, вернуться к своему племени. Казалось бы, пришла пора пожать плоды стольких страданий. Но как раз тогда, когда он только начал просвещать эту кровожадную Новую Зеландию, его застигла смерть. Ему было всего двадцать восемь лет. Его смерть надолго задержала развитие этой страны, так как среди её обитателей не находилось больше ни одного человека, у которого так удачно сочеталась бы любовь к просвещению с патриотизмом.

До 1816 года о Новой Зеландии как будто забыли. В этом году Томсон, в следующем Никола и в 1819 году Марсден посетили оба острова. В 1820 году Ричард Крюйс, капитан двадцать четвёртого пехотного полка, провёл здесь почти десять месяцев, собрав за это время огромный материале о быте туземцев.

В 1824 году Дюперей, командир судна «Раковина», провёл пятнадцать дней в бухте Островов и не мог нахвалиться поведением туземцев.

Но после него, в 1827 году, английское китоловное судно «Меркурий» подверглось здесь же нападению туземцев и едва спаслось. В том же году капитан Дильсон встретил со стороны дикарей самый дружеский приём во время двух своих стоянок у берегов Новой Зеландии.

В марте 1827 года знаменитый командир «Астролябии» Дюмон-Дюрвиль, одинокий и безоружный, провёл несколько дней с туземцами. Он распевал песни, обменивался подарками, спал под одним кровом с ними и беспрепятственно проводил картографическую засъёмку, результатом которой явилось обогащение науки самыми точными картами.

Напротив, Джон Джонс, капитан английского брига «Гаус», приставший к берегам Восточного мыса в 1828 году, чуть не погиб от предательства вождя Энараро. Многие из его спутников были умерщвлены после жестоких пыток.

Из этих противоречивых данных о кротости и кровожадности новозеландцев можно сделать только один вывод, что жестокость дикарей была не чем иным, как местью. Прием, оказываемый туземцами путешественникам, всецело зависел от поведения самих путешественников: хорошим капитанам оказывали отличный приём, грубым и жадным — дурной. Конечно, бывали отдельные случаи, когда туземцы первыми нападали на ни в чём не повинных европейцев. Но чаще всего они только мстили европейцам за предательские нападение и жестокость. Можно лишь сожалеть о том, что порой месть постигала не тех, кто заслужил её.

После Дюмон-Дюрвиля этнографическое описание Новой Зеландии было дополнено смелым исследователем, двадцать раз объехавшим вокруг земного шара, кочевником, вечным бродягой, цыганом науки, англичанином Ирлем. Он посетил неисследованные места обоих островов. Лично у Ирля не было оснований жаловаться на туземцев, но он неоднократно наблюдал случаи людоедства.

То же самое констатировал и капитан Лаплас, посетивший острова в 1831 году. К этому времени сражения между племенами стали более кровопролитными, так как туземцы овладели европейским оружием и научились пользоваться им с замечательной ловкостью. Поэтому некогда цветущие районы Ика-на-Маори превратились в пустыни. Целые племена исчезли с лица земли, как исчезают стада овец.

По сей день новозеландские племена беспрерывно враждуют между собой. Новозеландцы не похожи на кротких австралийцев, которые без спора уступают европейцам-захватчикам свои земли и удаляются в пустыню. Новозеландцы сопротивляются нашествию, борются, ненавидят своих поработителей — англичан.

Так Паганель, сидя в уголке кубрика, этап за этапам восстановил в памяти всю историю Новой Зеландии. Но ни одна из перевёрнутых им страниц этой истории не давала права называть два южных острова континентом.

И мозг учёного лихорадочно искал новый смысл в документах, писанных рукой капитана Гранта, отбрасывая гипотезу за гипотезой, потому что они не объясняли этого злосчастного сочетания слогов: «contin».