Огромный барьер преграждал дорогу на юго-восток. Это была цепь Австралийских Альп — горный хребет, тянувшийся с севера на юг на полторы тысячи миль; его вершины задерживают движение облаков на высоте четырёх тысяч футов.

Облака умеряли зной летнего дня; погода благоприятствовала путешественникам. Однако дорога была трудной из-за капризного рельефа местности, усеянной холмами. Чем дальше на восток, тем более пересечённой становилась местность, пока холмы не собрались в сплошной барьер предгорий Австралийских Альп. Отсюда дорога всё время шла в гору. Это можно было заметить по усилиям быков, тащивших тяжёлый фургон кряхтя и напрягаясь. Примитивная колымага скрипела и гремела при неожиданных ухабах и толчках, которых Айртон не мог избежать, несмотря на всё своё искусство. Но путешественницы весело относились к своим невзгодам.

Джон Мангльс и двое матросов ехали на несколько сот метров впереди отряда, выискивая дорогу; сии находили проходы, чтобы не сказать щели, между холмами, в которые тотчас же сворачивал фургон. Эта поездка напоминала плавание по бурному морю.

Дорога была трудной для людей и животных, а местами и просто опасной. Не раз Вильсону и Мюльреди приходилось топорами прокладывать просеки в густых зарослях кустарника. Ноги скользили по влажной глинистой почве. Дорогу удлиняли бесчисленные обходы препятствий — громадных гранитных глыб, оврагов, подозрительных болот. Неудивительно поэтому, что за целый день пути экспедиция не прошла и полградуса.

Караван остановился на ночлег у подножья главного хребта Альп, на берегу ручья Кобонгра, поросшем кустами вышиной в четыре фута.

— Нелегко будет миновать эти горы, — сказал Гленарван, глядя на горную цепь, уже окутанную мраком. — Шутка сказать — Альпы! Одно название уже заставляет задуматься!

— Не волнуйтесь напрасно, дорогой друг, — сказал Паганель, — и не думайте, пожалуйста, что Австралийские Альпы — то же самое, что Швейцарские. В Австралии есть Пиренеи, Альпы, Синие горы, как в Европе и Америке, но всё это — в миниатюре. Это свидетельствует только о скудости воображения географов или о бедности словаря собственных имён.

— Значит, эти Австралийские Альпы… — начала Элен.

— Не больше, как игрушечные горы, — ответил Паганель. — Мы переберёмся через них, даже не заметив этого.

— Говорите только о себе, Паганель, — сказал майор. — Надо быть очень рассеянным человеком, чтобы перевалить через горный хребет и даже не заметить его.

— Это я-то рассеянный? — вскричал Паганель. — Ничего подобного, я давно уже перестал быть рассеянным. Наши спутницы могут подтвердить, что с тех пор как я вступил на этот материк, я ни в чём ещё не провинился. Что вы можете поставить мне в вину? Говорите!

— Ничего, господин Паганель, — сказала Мэри Грант. — Вы стали за последнее время совершенством.

— Я нахожу даже, что вы чересчур совершенны, — смеясь, сказала Элен, — рассеянность была очень к лицу вам.

— Не правда ли? — подхватил Паганель. — Если у меня не будет никаких пороков, я стану банальным[69] человеком. Надеюсь, что в ближайшее время я совершу какой-нибудь промах, над которым вы долго будете потешаться. Знаете, когда я ни в чём не ошибаюсь, мне начинает казаться, что я изменяю своему призванию!

Назавтра, 9 января, вопреки утверждениям простодушного географа, маленький отряд испытал немало трудностей, забравшись в горы. Дороги никакой не было, приходилось идти наудачу, углубляясь в узкие ущелья, которые могли завести в тупик.

Айртон, по всей вероятности, был бы весьма затруднён своей ролью проводника, если бы за одним из поворотов дороги перед глазами путешественников не предстала внезапно харчевня, или постоялый двор, необычайно убогого вида.

— Владелец этого предприятия навряд ли когда-нибудь разбогатеет! — воскликнул Паганель. — Кому тут нужна эта харчевня?

— Нам, — ответил Гленарван. — Здесь мы получим указания насчёт дальнейшей дороги.

И он вошёл в дверь харчевни, сопровождаемый Айртоном. Владелец харчевни оказался здоровенным мужчиной с отталкивающей физиономией. Его красный нос свидетельствовал о том, что он сам был главным потребителем джина, брэнда и виски[70], находившихся в его харчевне. Остальными его клиентами являлись путешествующие скваттеры.

Этот человек очень неохотно отвечал на задаваемые ему вопросы. Там не менее Айртон разузнал всё, что было нужно, насчёт дальнейшего пути.

Гленарван отблагодарил хозяина харчевни «за труды» несколькими монетами и собирался уже покинуть неприветливый дом, как вдруг его внимание приковал прибитый к стене плакат.

Это было объявление колониальной полиции. В нём говорилось о бегстве нескольких каторжников из Пертской тюрьмы и предлагалась награда в сто фунтов стерлингов всякому, кто представит в полицию Бена Джойса.

— Очевидно, это закоренелый преступник, — сказал Гленарван Айртону, — его ждёт виселица.

— Для этого нужно сначала поймать его, — ответил Айртон. — Сто фунтов стерлингов! Да ведь это целый капитал! Он не стоит этих денег.

— Сдаётся мне, что хозяин харчевни, хоть он и вывесил полицейский плакат, сам не заслуживает никакого доверия, — оказал Гленарван.

— И я того же мнения, — ответил Айртон.

С этими словами Гленарван и бывший боцман вернулись к фургону. Караван тронулся в путь по направлению к Люкноускому перевалу.

Отряд стал медленно подниматься в гору. Подъём был очень трудным. Путешественникам и путешественницам не раз приходилось слезать с коней и выходить из фургона. То нужно было прийти на помощь быкам, подтолкнуть плечом тяжёлую колымагу, грозящую откатиться назад, то сдерживать её, чтобы она не свалилась в пропасть, то, наконец, приходилось выпрягать быков и впрягаться самим вместо них на крутых поворотах, где длинное дышло не позволяло быкам тянуть фургон. Несколько раз Айртон требовал, чтобы к упряжке быков были припряжены и все лошади, хотя они и без того устали от подъёма.

В этот день пала одна из лошадей. Неизвестно, было ли это следствием усталости или какой-нибудь другой причины. Произошло это совершенно неожиданно. Лошади шли, как, всегда. Вдруг лошадь Мюльреди упала набок; матрос хотела помочь ей встать на ноги, но увидел, что она издохла.

Айртон подошёл к лежащему на земле животному, осмотрел его внимательно, но решительно ничего не мог сказать о причинах его гибели.

— По-видимому, лошадь надорвалась, — сказал Гленарван.

— Наверное, — ответил Айртон.

— Возьмите мою, Мюльреди, — сказал Гленарван. — Я сяду в фургон к жене.

Мюльреди повиновался, и маленький отряд, оставив дохлую лошадь на съедение коршунам, продолжал утомительный, и трудный подъём в гору.

Цепь Австралийских Альп имеет довольно узкое основание: ширина подножья хребта не превышает восьми миль. Следовательно, если выбранный Айртоном путь действительно вёл к восточному склону, можно было рассчитывать, самое большее, в сорок восемь часов достигнуть равнины по ту сторону гор. А там уже до самого берега океана тянулась гладкая дорога.

Днём 11 января путешественники достигли самой высокой точки перевала, находящейся на две тысячи футов выше уровня моря. Это была ровная площадка, с которой открывался широкий горизонт. На севере блестела зеркальная гладь спокойных вод озера Омео, над которым носились тучи водяных птиц. На юге расстилалась зелёная скатерть Джинслендских лугов, золотоносные ручьи, дремучие леса. Это были девственные области, куда почти не ступал человек. Там природа была единственной властительницей лесов, не тронутых ещё рукой человека. Казалось, что цепь гор делила страну на две части, из которых одна сохраняла ещё всю свою первобытную дикость.

Солнце близилось к закату, и косые лучи его бросали красноватые отблески на долину Мёррея. Напротив, Джинсленд, защищённый от солнца экраном гор, уже был объят полумраком.

Привал был устроен тут же, на площадке, а на следующее утро начался спуск с горы. На полдороге путешественники попали под град. Огромной величины градины заставили их искать убежище под скалами. Собственно говоря, это были не градины, а целые куски льда, размером с добрый кулак, падавшие из тёмной тучи. Они били, как из пращи. Несколько основательных шишек внушили Паганелю и Роберту уважение к этому явлению природы и отбили охоту выходить из-под прикрытия скал. Крыша фургона оказалась пробитой во многих местах. В этом не было ничего удивительного. Не всякая городская, даже крытая железом, крыша устояла бы против этих острых льдинок, которые глубоко врезались в стволы деревьев. Волей-неволей путешественникам пришлось дожидаться конца градобития. Это отняло около часа, а затем отряд снова начал ползти вниз по скалам, скользким от растаявших градин.

К вечеру фургон, расшатанный, скрипящий, но всё ещё крепко держащийся на деревянных дисках своих колёс, одолел последний спуск с Альп и очутился в долине Джинсленда среди высоких сосен. Альпы остались позади.

12 января на рассвете путешественники с неугасающим рвением снова тронулись в путь. Всем не терпелось поскорее добраться до цели — до того пункта побережья, где «Британия» разбилась о скалы. Только там можно было надеяться напасть на след капитана Гранта.

Айртон уговаривал Гленарвана немедля отправить «Дункану» приказ прибыть к месту крушения. Он говорил, что для посылки гонца в Мельбурн нужно использовать близость Люкноуской дороги и что чем дальше они продвинутся к побережью, тем труднее будет добраться до Мельбурна.

Советы бывшего боцмана были разумными, и Паганель считал, что нужно принять предложение Айртона. Учёный сказал Гленарвану, что яхта значительно облегчит поиски — и, кроме того, послать гонца в Мельбурн можно только по Люкноуской дороге.

Гленарван колебался и, вероятно, всё-таки отправил бы с Айртоном в Мельбурн приказ, на котором так настаивал Паганель, если бы майор не воспротивился этому с неожиданной горячностью. Он доказывал, что Айртон должен остаться в отряде, что он хорошо знает побережье, что если случай натолкнёт экспедицию на следы Гарри Гранта, Айртон лучше всякого другого сможет повести их по этим следам и, наконец, что только один он может указать место крушения «Британии».

Исходя из этих соображений, Мак-Набс настаивал на том, чтобы отряд продолжал путь, ничего не меняя в первоначальном плане. Джон Мангльс разделял мнение майора. Молодой капитан считал также, что значительно проще послать приказ Тому Аустину из Туфольдской бухты, чем отсюда, где гонцу пришлось бы пройти свыше двухсот миль по совершенно пустынной и дикой местности.

Майор и капитан одержали верх: решено было ничего не предпринимать до прихода в бухту Туфольда. Майор наблюдал за Айртоном во время этой дискуссии, и тот показался ему чем-то разочарованным. Но, по своему обыкновению, Мак-Набс никому об этом не сказал, сохранив про себя свои наблюдения.

Равнина, лежавшая у подножья Австралийских Альп, имела лёгкий наклон на восток. Монотонность её пейзажа нарушалась рощами камедных деревьев и эвкалиптов; мимозы gastrolobium grandiflorum образовали местами целые заросли, усеянные ярко-красными цветами. Несколько раз дорогу преграждали небольшие ручейки, берега которых густо поросли кустарником. Путешественники переходили эти потоки вброд. Их приближение вспугивало целые стаи эму и кустовых кур. Вдали можно было рассмотреть стада кенгуру, вприпрыжку перебегавших по степи и похожих на пружинных паяцев.

Стояла удушающая жара; атмосфера была насыщена электричеством. Люди и животные ощущали это в одинаковой мере. Отряд молча продвигался вперёд, и царящее на равнине молчание нарушалось только скрипом колёс да возгласами Айртона, подгонявшего усталых быков.

Около двух часов пополудни путешественники въехали в заросль огромных папоротников, вид которых восхитил бы их, если бы они не чувствовали себя такими утомлёнными. Эти древовидные растения достигали тридцати и более футов высоты. Всадники свободно проезжали, не склоняя головы, под их мощными побегами. В тени папоротников царила приятная прохлада, и все облегчённо вздохнули.

Экспансивный Жак Паганель так бурно проявлял свою радость, что вспугнул целую стаю попугаев, поднявших оглушительную трескотню.

Географ продолжал восторженно кричать, как вдруг его спутники увидели, что он пошатнулся и, как мешок, шлёпнулся на землю вместе с лошадью. Неужели он упал в обморок от жары, или, того хуже, не случился ли с ним солнечный удар? Все устремились к нему.

— Паганель, что с вами? — вскричал Гленарван.

— Подо мной упала лошадь, — ответил учёный, высвобождая ноги из стремян.

— Как, и ваша лошадь?

— Выбыла из строя, как и лошадь Мюльреди.

Гленарван, Джон Мангльс и Вильсон подбежали к неподвижному животному.

— Как это странно! — сказал Джон Мангльс.

— Да, очень странно, — прошептал майор.

Гленарван был чрезвычайно озабочен этим непонятным происшествием. В этой пустыне негде было пополнить убыль в конском составе экспедиции, и, если все лошади падут от неизвестной эпидемии, продолжать путь будет очень трудно.

Между тем ещё до вечера предположению об эпидемии суждено было превратиться в уверенность. Третья лошадь — лошадь Вильсона — пала так же внезапно, и, что ещё хуже, пал один из быков. Таким образом, к вечеру этого дня средства передвижения экспедиции свелись к пяти быкам и четырём лошадям.

Положение становилось угрожающим. Правда, всадники, лишившиеся лошадей, с успехом могли продолжать путь пешком. Немало скваттеров только таким образом и путешествует по равнинам. Но что будет с путешественницами, если все быки падут и придётся бросить фургон? В силах ли они будут пройти пешком сто двадцать миль, отделяющих экспедицию от бухты Туфольда?

Обеспокоенные Джон Мангльс и Гленарван осмотрели уцелевших лошадей. Но тщательнейшее исследование не обнаружило в них никаких признаков болезни. Лошади были совершенно здоровы и отлично переносили тяготы путешествия.

Гленарван высказал надежду, что странная эпидемия пощадила этих животных.

Таково же было мнение Айртона, который никак не мог понять причины внезапной гибели животных.

Отряд снова тронулся в путь. Пешеходы поочерёдно отдыхали в фургоне. Пройдя за день всего десять миль, отряд остановился на ночлег под сенью высоких папоротников. Ночь прошла без происшествий, и тишину её нарушал только полёт огромных летучих мышей, называемых летающими лисицами, хотя они питаются исключительно растительной пищей, преимущественно плодами.

Следующий день, 13 января, обещал быть погожим. «Салон» Элан и Мэри всё время был переполнен гостями. Мистер Ольбинет беспрерывно был занят приготовлением освежающих напитков, так как тридцатиградусная жара сильно повысила на них спрос. Полбочки эля было уже выпито, та же участь, грозила и второй половине. Путешественники единогласно признали, что пивовары Барклей и К° — величайшие из английских граждан и что Веллингтон[71], никогда не готовивший такого вкусного пива, должен уступить им место на пьедестале своего памятника. Жак Паганель пил много, но говорил ещё больше.

Удачно начавшийся день обещал так же удачно кончиться. Отряд прошёл пятнадцать миль по пересечённой местности, имевшей красноватый оттенок, и были все основания надеяться ещё до наступления темноты добраться до берегов Сноуи, полноводной реки, впадающей в Тихий океан на юге провинции Виктория. Вскоре колёса фургона покатились по черноватой наносной почве, покрытой густой травой и зарослями gastrolobium. Перед заходом солнца полоса тумана на горизонте явственно обозначила местонахождение реки. Путешественники напрягали все силы и проехали ещё несколько миль. Высокие деревья неожиданно возникли за поворотом дороги, когда караван обогнул невысокий холм. Айртон ловко маневрировал среди стволов и уже благополучно достиг опушки леса в полумиле от реки, как вдруг фургон завяз в почве до самых осей.

— Берегитесь! — крикнул Айртон следовавшим сзади.

— Что случилось? — спросил Гленарван.

— Мы завязли, — ответил Айртон.

Он криками и уколами жезла пытался заставить быков тронуться с места, но бедные животные, погрузившиеся по колена в топкую почву, не могли сделать ни шага.

— Придётся, видно, здесь переночевать, — сказал Джон Мангльс.

— Ничего другого не остаётся, — ответил Айртон. — Ночью из этой трясины нам не выбраться. Подождём до утра.

— Стоп! — скомандовал Гленарван.

Ночь наступила внезапно, почти без сумерек. Но жара не спала с наступлением темноты. Воздух был насыщен удушливыми испарениями. Зарницы — сверкающие отблески далёкой грозы — полосовали небо. Путешественники разбили лагерь возле увязшего фургона. Палатку они поставили под сводом огромного дерева. Ночь обещала быть спокойной, если только не пойдёт дождь.

Айртон не без труда высвободил быков из трясины, куда они погрузились уже по брюхо. Бывший боцман отвёл их и лошадей на пастбище, которое сам тщательно выбрал. Поиски корма для животных лежали на его обязанности, но в этот вечер он выбирал пастбище с такой заботливостью, что Гленарван тепло поблагодарил его. Действительно, ведь благополучие всей экспедиции зависело теперь от выносливости животных.

Тем временем путешественники скромно поужинали. Усталость и нестерпимая духота убивали аппетит, и все нуждались не столько в пище, сколько в отдыхе.

Элен и Мэри, пожелав всем спокойной ночи, удалились в своё отделение в фургоне. Мужчины же улеглись кто в палатке, кто прямо на густой траве под сенью деревьев. В сухом климате Австралии это не представляло никакой опасности для здоровья.

Мало-помалу все уснули тяжёлым сном. Безлунная ночь была беспросветно тёмной; чёрные тучи густо обложили небо. Воздух был совершенно неподвижен — ни дыхания ветерка. Тишину нарушало только улюлюканье морпука, заменяющее здесь кукование европейской кукушки.

Около одиннадцати часов вечера майор очнулся от тяжёлого сна. Его разбудил какой-то неопределённый свет, мерцавший среди деревьев, нечто вроде зарева. Мак-Набс сперва подумал, что где-то поблизости горит лес.

Он поспешно поднялся на ноги и отошёл от лагеря. К своему глубокому удивлению, он увидел, что источником зарева был не пожар, а фосфоресценция огромного поля грибов. Светящиеся споры этих тайнобрачных растений излучали довольно яркий свет.

Майор, не будучи эгоистом, хотел было пойти за Паганелем, чтобы и учёный мог полюбоваться этим редким явлением, но вдруг остановился как вкопанный.

Фосфоресцирующие грибы освещали лес примерно на полмили, и при этом блёклом свете Мак-Набс различил какие-то тени, быстро перебегавшие по опушке. Неужели он ошибся? Может быть, у него была галлюцинация?

Мак-Набс лёг на землю и стал пристально всматриваться, вскоре он ясно различил нескольких человек, которые, то нагибаясь, то снова выпрямляясь, как будто разыскивали на земле какие-то следы.

Майор решил узнать, чего добивались эти люди.

Не раздумывая долго и не будя своих спутников, он пополз по земле, как дикарь, и скоро скрылся в густой траве.