После спокойно проведённой ночи путешественники наутро вновь пустились в путь. Они двигались всё время на восток, и следы каравана тянулись на равнине идеально прямой линией. Дважды в течение этого дня пересекали они тропинки, проложенные стадами, которые скваттеры перегоняли с юга на север; следы, оставляемые отрядом, смешались бы с этими следами, если бы подкова лошади Гленарвана не оставляла на пыльной дороге отпечаток клейма Блэк-Пойнтской станции — два грубых трилистника.

По равнине местами струились извилистые ручейки. Они рождались на склонах. Буфало-Рэнгс, видневшихся на горизонте. Берега их поросли кустами.

Путешественники решили непременно добраться к вечеру до подножья этого горного хребта. Айртон беспрерывно подгонял быков, и в этот день отряд совершил переход в тридцать пять миль. К месту ночлега все прибыли уставшими. Палатку разбили под большим деревом, и, наспех поужинав, — после такого трудного перехода больше хотелось спать, чем есть, — все заснули.

Не спал лишь один Паганель, который должен был нести караул в первую смену. Вскинув карабин на плечо, учёный зашагал вокруг лагеря, иначе он тоже мог бы заснуть.

Несмотря на то, что ночь была безлунной, кругом было чти светло — так ярко светили южные созвездия. Учёный с упоением наблюдал раскрытую перед ним книгу природы, всегда исполненную интереса для тех, кто умеет её читать.

Глубокое молчание ночи нарушалось только звоном железных пут на ногах лошадей.

Паганель весь отдался своим астрономическим грёзам, забывая о земле ради неба, как вдруг какая-то мелодия, доносившаяся издалека, привлекла его внимание. Учёный очнулся. К своему величайшему удивлению, он распознал звуки рояля. Чья-то уверенная и сильная рука извлекала из клавиш звучные аккорды. Ошибки не могло быть.

— Рояль в пустыне! — сказал себе Паганель. — Этому нельзя поверить.

И это действительно было настолько неправдоподобно, что учёный считал более вероятным предположение, что это какая-то неизвестная птица так же удачно подражает звукам Эрара или Плейеля[66], как другие австралийские птицы подражают тиканью часов или хлопанью бича.

Но в эту минуту к звукам рояля присоединилось пение. Чей-то приятный голос исполнял арию из «Дон-Жуана». Учёный заслушался, не отдавая себе отчёта в том, что он машинально отбивает такт рукой.

— Чёрт побери! — вдруг вскричал он. — Как бы необычайны ни были австралийские птицы, как бы музыкальны не были попугаи, не могут же они, в самом деле, знать произведения Моцарта!

И он снова умолк, чтобы дослушать до конца мелодию, рождённую гениальным вдохновением. Трудно передать эффект этого концерта в тишине австралийской ночи.

Паганель долго стоял как зачарованный. Окончив арию, голос умолк, и снова воцарилось молчание.

Когда Вильсон пришёл сменить Паганеля, он застал ученого погружённым в глубокое раздумье. Паганель ничего не сказав матросу. Решив известить утром Гленарвана об этой странной музыке, он забрался в палатку и мгновенно уснул.

На следующее утро весь отряд был разбужен громким лаем собак. Гленарван тотчас же вскочил на ноги. Два огромный пойнтера, великолепные образчики английских породистые собак, резвились на опушке леса. Приближение путешественников заставило их отступить в лес и залаять с удвоенной силой.

— Очевидно, где-то поблизости находится скотоводческая станция, — сказал Гленарван. — Тут в пустыне живут охотники, потому что пойнтеры — охотничьи собаки.

Паганель открыл уже рот, чтобы рассказать о вчерашнем ночном концерте, как вдруг из лесу выехали два молодых человека верхом на поразительно красивых конях — чистокровных английских гунтерах.

Молодые люди в безукоризненных охотничьих костюмах остановили лошадей при виде маленького отряда. Казалось, они спрашивали себя, что нужно здесь этим вооружённым людям.

Но, заметив путешественниц, выходивших из фургона, они тотчас же спешились и, сняв шляпы, направились к молодым женщинам.

Гленарван, в свою очередь, снял шляпу и в качестве приезжего первым представился молодым людям.

Они вежливо поклонились ему, и старший сказал:

— Не согласитесь ли вы и ваши спутники, сэр, отдохнуть в нашем доме?

— С кем имею честь говорить? — спросил Гленарван.

— Майкель и Сэнди Паттерсон, владельцы Готемской станции, — в свою очередь, представились молодые люди. — Вы уже находитесь на территории станции, и до нашего дома не больше четверти мили.

— Я не хочу злоупотреблять вашей любезностью… — начал Гленарван.

— Помилуйте, вы бесконечно обяжете бедных изгнанников, если согласитесь посетить нас в этой пустыне.

Гленарван поклонился в знак благодарности.

— Не будет ли нескромностью, если я спрошу вас… — начал Паганель, обращаясь к Майкелю Паттерсону.

— Пожалуйста, — предупредительно ответил молодой человек.

— Не вы ли пели вчера дивную мелодию Моцарта?

— Да, сударь, я пел, а мой кузен Сэнди аккомпанировал мне.

— Позвольте в таком случае французу — любителю музыки — выразить своё восхищение.

И Паганель протянул молодому человеку руку, которую тот сердечно пожал. Затем Майкель Паттерсон предложил путешественникам спешиться и оставить лошадей на попечении Айртона и матросов. Все последовали его приглашению и пешком отправились в сопровождении обоих молодых людей в жилой дом Готемской станции.

Станция содержалась в образцовом порядке и напоминала скорее английский парк, чем промышленное предприятие.

Обнесённые загородками зелёные поля тянулись во все стороны, сколько видел глаз. Там паслись тысячи голов рогатого скота и миллионы овец. Множество пастухов и огромное количество собак охраняло эту шумную четвероногую армию. К мычанию и рёву скота присоединялись лай собак и щёлканье чей пастухов. Всё это заполняло воздух немолчным гулом.

На востоке горизонт заслоняла опушка камедного леса, за которым вздымался на семь с половиной тысяч футов величественный контур горы Готем. Длинные аллеи, обсаженные по бокам вечнозелёными деревьями, разбегались во все стороны. Здесь и там виднелись густые заросли грэстри, десятифутового кустарника, очень похожего на карликовые пальмы, но с густыми, длинными и узкими листьями. Воздух был напоён ароматом лавров и мяты.

К ласкающим глаз группам туземных растений дальше присоединились деревья, завезённые из европейских стран. Тут были персиковые и грушевые деревья, яблони, фиговые, апельсиновые, лимонные деревья и даже дубы, встреченные восторженными криками «ура» всех путешественников. Радуясь свежей тени, отбрасываемой деревьями их родины, они в то же время не переставали восхищаться птицами. В особенности поразила их красота менуры — птицы-лиры, которую они видели впервые. Хвостовое оперение этой грациозной птицы удивительно похоже на сладкогласный инструмент Орфея[67]. Когда эти птицы разбежались между кустами, задевая лирой за ветви, казалось, что вот-вот зазвучат гармоничные аккорды.

В конце длинной аллеи находился дом братьев Паттерсон. Это был очаровательный охотничий домик с каменным первым и деревянным вторым этажом, стоявший среди изумительно красивого цветника.

Дом был окружён со всех сторон крытой верандой, с потолка которой свисали китайские фонари. Окна его были защищены от солнца разноцветными маркизами, издали казавшимися изгородью из цветов. Трудно представить себе более приятное на вид и в то же время более комфортабельное и уютное жилище. На клумбах цветника и в чаще окружающих домик деревьев стояли бронзовые колонны, увенчаинные красивыми фонарями. С наступлением темноты в этих фонарях загорались белые языки светильного газа, вырабатываемого на маленьком газовом заводе, укрытом в чаще. Огни среди зелени давали поразительный эффект.

Все службы — конюшни, амбары, кладовые — были расположены на расстоянии четверти мили от главного дома; это был целый посёлок из двадцати построек. Электрический телеграф соединял дом со службами, обеспечивая мгновенную передачу приказаний. Жилище молодых владельцев станции благодаря этому было изолировано от всякого шума и казалось затерянным в чаще экзотических растений.

Путешественники дошли до конца аллеи и очутились перед изящным мостиком, перекинутым через журчащий ручеёк. По ту сторону моста их встретил благообразный управляющий имением и широко распахнул перед ними двери этого скромного на вид домика.

Роскошь, даваемая богатством, сочеталась здесь с изяществом, доступным лишь тонкому, артистическому вкусу. Передняя украшенная охотничьими трофеями и оружием, вела большой зал о пяти окнах. Здесь стояли заваленный старинными и современными партитурами рояль, мольберты с недоконченными картинами, консоли с мраморными статуями; несколько картин, принадлежащих кисти фламандских мастеров, висело на стенах, обитых гобеленами. Прекрасные персидские ковры устилали пол, совершенно заглушая звук шагов; старинная люстра свешивалась с потолка; драгоценный фарфор, множество изящных безделушек, подобранных с величайшим вкусом, были расставлены по всему залу. Трудно было себе представить, что находишься не в каком-нибудь княжеском дворце во (Франции или Англии, а в сердце глухой австралийской пустыни…

Пять окон, завешенных прозрачными тканями, пропускали в комнату мягкий полусвет. Элен была совершенно заворожена открывшимся из окон видом.

Окна выходили на обширную равнину, тянущуюся до подножья гор. Чередование полей и лесов, замыкающихся на горизонте грациозной волнистой линией холмов, придавало этому пейзажу несказанную прелесть. Ни один уголок земного шара не мог сравниться по красоте с этой долиной, даже знаменитая Райская долина в Телемаркене в Норвегии. Грандиозная панорама, расстилавшаяся перед окнами зала, ежечасно меняла свой вид, по мере того как подымающееся к зениту солнце меняло расположение светотени на земле.

Между тем, по приказанию Сэнди Паттерсона, метрдотель приготовил завтрак, и через четверть часа путешественники уже сидели за роскошно накрытым столом. Качество кушаний и вин было выше всяких похвал, и проголодавшиеся гости воздали им должное.

Молодые хозяева, узнав о цели экспедиции Гленарвана, приняли живейшее участие в обсуждении её планов.

— Ясно, что Гарри Грант попал в плен к туземцам, — сказал Майкель Паттерсон, — иначе он, безусловно, добрался бы до какого-нибудь посёлка на побережье. Судя по брошенному в воду документу, он отлично знал своё местонахождение, и если такой опытный человек, как капитан Грант, при этих условиях не нашёл приюта в ближайшей английской колонии, то это значит, что в первые же часы после высадки на землю его захватили в плен туземцы.

— Точно такая же история приключилась с его боцманом Айртоном, — сказал Джон Мангльс.

— Кстати, мистер Паттерсон, не слышали ли вы о катастрофе с «Британией»? — спросила Элен.

— Нет, ничего не слышал, — ответил Сэнди. — А что, по-вашему, ожидает капитана Гранта в плену у австралийцев?

— Австралийцы не жестокий народ, — ответил молодой человек. — Мисс Грант может быть совершенно спокойна на этот счёт. Многие европейцы, подолгу жившие среди дикарей, утверждают, что им не приходилось страдать от дурного обращения.

— В частности, это говорил и Кинг, единственный оставшийся в живых участник экспедиции Бёрка, — сказал Паганель.

— И не только этот смелый исследователь, — ответил Сэнди Паттерсон, — но и английский солдат Буклей, который дезертировал в 1803 году и провёл тридцать три года среди туземцев.

— Последний номер «Австралазии», — добавил Майкель Паттерсон, — как раз рассказывает о некоем Мориле, вернувшемся на родину после шестнадцатилетнего плена. Судьба капитана Гранта поразительно напоминает его судьбу. Мориль был взят в плен на берегу, в том самом месте, где его корабль «Перувианка» потерпел крушение в 1846 году. Туземцы тотчас же увлекли его вглубь страны и там держали под строгой охраной. Я убеждён, что вы вправе надеяться на благополучный исход экспедиции.

Эти слова молодых скваттеров бесконечно обрадовали путешественников, так как вполне совпадали с утверждениями Айртона и Паганеля. После завтрака, когда дамы вышли из-за стола[68], разговор зашёл о каторжниках. Скваттеры читали о кэмден-бриджском преступлении, но появление шайки бандитов нимало не смутило их. Да и трудно было ожидать, что ничтожная кучка злоумышленников осмелится напасть на станцию, персонал которой состоял из ста человек. Кроме того, мало вероятия было и в том, что банда забредёт в эту глухую пустыню, где, собственно говоря, нечем поживиться, или направится в сторону Нового Южного Уэллса, дороги которого бдительно охраняются военной силой. Таково, по крайней мере, было мнение Айртона.

Гленарван, уступая просьбам любезных хозяев, согласился провести на станции весь день. Эти двенадцать часов запоздания должны были превратиться в двенадцать часов отдыха и не только для путешественников, но и для лошадей и быков отлично разместившихся в просторных конюшнях станции. Добившись согласия Гленарвана, молодые люди представили на усмотрение своих гостей целую программу развлечений, которая была с энтузиазмом принята.

В полдень семь породистых лошадей уже ждали путешественников у подъезда дома. Для дам был предназначен элегантный экипаж. Всадники, вооружённые великолепными охотничьими ружьями, скакали у дверок экипажа. Стая пойнтеров неслась рядом с ними, оглашая воздух радостным лаем.

В продолжение четырёх часов кавалькада галопировала по аллеям и полям станции, превосходившей своими размерами некоторые из германских государств. Если в ней было меньше жителей, чем в немецких княжествах, то овец, во всяком случае, было значительно больше. Что касается дичи, то целая армия загонщиков в Европе не согнала бы такого количества, какое попалось здесь на глаза охотникам. Неудивительно поэтому, что ружейные выстрелы не утихали, к увеличивавшейся тревоге мирных четвероногих обитателей лесов и равнин.

Роберт, ехавший рядом с Мак-Набсом, творил чудеса. Смелый мальчик, вопреки просьбам сестры, всё время мчался впереди всех и всегда стрелял первым. Но Джон Мангльс обещал следить за ним, и Мэри Грант не тревожилась.

Во время облавы охотники подстрелили несколько местных животных, которых, даже Паганель знал только по названию. В числе прочих были убиты вомбат и бандикут.

Вомбат — довольно крупное травоядное животное, размером, пожалуй, с овцу, но на коротких ногах и с очень вкусным мясом.

Бандикут — сумчатый барсук. Он некрасив, почти уродлив. Такого уродца, длиной почти в полтора фута, убил Паганель. Охотничий азарт заставил учёного провозгласить бандикута красавцем.

— Какой очаровательный зверёк! — повторял он.

Роберт в числе других своих трофеев мог гордиться ловко подстреленной дазиурой — сумчатой куницей с чёрным густым мехом, усеянным белыми пятнами. Кроме того, он убил пару кузу — небольших сумчатых зверьков, скрывавшихся в густой листве небольшого дерева.

Однако наибольший интерес представляла охота на кенгуру. Около четырёх часов пополудни собаки вспугнули стаю этих любопытных сумчатых животных. Детёныши поспешно залезли в материнские сумки, и вся стая, вытянувшись цепочкой, понеслась прочь от охотников. Нет ничего более замечательного, чем бег этих животных, подвигающихся вперёд огромными скачками.

Впереди стада скакал самец ростом без малого в два метра. Это был великолепный экземпляр исполинского кенгуру.

Преследование продолжалось на протяжении четырёх-пяти миль. Кенгуру не проявляли никаких признаков усталости, а собаки, не без основания опасавшиеся их сильных лап, вооружённых острым когтем, не смели напасть на них. Но в конце концов утомлённые животные остановились, и вожак стаи, прислонившись спиной к стволу дерева, приготовился к защите. Один из пойнтеров с разбегу налетел на него. Через секунду несчастная собака перекувырнулась в воздухе и упала на землю с распоротым животом. Ясно было, что даже всей своре собак не справиться с такими сильными животными. Только пули могли уложить этого огромного зверя.

В эту минуту Роберт чуть не стал жертвой собственной неосторожности. Желая получше прицелиться, он так близко подошёл к вожаку, что разъярённое животное одним прыжком налетело на него и опрокинуло на землю. Мэри Грант испустила страшный крик и в отчаянии протянула к брату дрожащие руки. Никто из охотников не смел стрелять в животное, боясь попасть в мальчика.

Джон Мангльс, выхватив из-за пояса нож, рискуя собственной жизнью, бросился на кенгуру и нанёс ему страшный удар в сердце. Животное упало мёртвым. Роберт поднялся на ноги невредимый, без единой царапины. Через секунду он был уже в объятиях сестры.

— Спасибо, Джон! Спасибо! — воскликнула Мэри, протягивая руку молодому капитану.

— Я поручился за него перед вами, — ответил Джон Мангльс, пожимая дрожащую руку Мэри Грант.

Это происшествие послужило сигналом к окончанию охоты. Стадо сумчатых животных рассеялось во все стороны после гибели своего вожака, тушу которого загонщики отнесли на кухню.

Было уже около шести часов вечера. Охотников ожидал великолепный обед. В числе прочих кушаний на стол был подан бульон из хвоста кенгуру, приготовленный по-австралийски.

После мороженого и шербета, поданных на десерт, все перешли в зал. Вечер был посвящён музыке. Отличная пианистка, Элен предложила аккомпанировать молодым скваттерам. Майкель и Сэнди исполнили с большим чувством несколько отрывков из произведений Гуно, Виктора Массэ, Фелисьена Давида и даже кое-что из партитур Рихарда Вагнера.

В одиннадцать часов был подан чай; сервировка и приготовление его отличались особой английской добротностью. Но Паганель пожелал попробовать австралийский чай, и ему подали чёрную, как чернила, бурду — литр воды, в которой четыре часа варилось полфунта чаю. Паганель, удерживая гримасу отвращения, объявил этот напиток превосходным.

В полночь гости разошлись по отведённым им комнатам и, нежась на свежем бельё, вспоминали об испытанных удовольствиях.

На заре следующего дня они самым сердечным образом попрощались с двумя молодыми скваттерами, взяв с них обещание посетить Малькольм-Кэстль в первый же свой приезд в Европу.

Фургон тронулся в путь, обогнул подножье горы Готем, и скоро уютный домик, как мимолётное видение, скрылся из глаз. Но владения станции тянулись ещё целых пять миль, и только к девяти часам утра путешественники выехали за последнюю ограду и углубились в почти неисследованную область провинции Виктория.