На следующий день, 5 января, путешественники вступили на обширную территорию округа Мёррей. Этот пустынный малонаселённый округ тянется до самого высокого барьера Австралийских Альп. Цивилизация не успела разделить его на графства с резко очерченными границами. Это самая глухая и редко посещаемая часть провинции. Когда-нибудь покрывающие её густые леса упадут под топором дровосека, а прерии заполнятся многочисленными стадами рогатого скота, овец и баранов. Но пока что почва округа столь же девственна, как в тот день, когда эта часть суши впервые поднялась над поверхностью Индийского океана. Здесь — пустыня.

Эта область на английских картах отмечалась следующими характерными словами: «Reserve for Blacks» — «Заповедник для чёрных людей». Сюда англичане грубо оттеснили туземцев. Им предоставили в отдалённых степях, среди непроходимых лесов, несколько участков земли, где мало-помалу должна вымереть австралийская раса. Всякий белокожий, будь то колонист, эмигрант, дровосек или скотовод, может перейти границы этого заповедника. Но чёрное население не имеет права шага ступить за его черту.

Паганель, волнуясь, рассуждал на эту тему. По его мнению, британская колониальная политика обрекала на постепенное вымирание туземные племена. Эта жестокость британских колонистов сказывается во всех английских колониях, а особенно отчётливо — в Австралии.

В первое время колонизации этой части света ссыльные, да и сами колонисты смотрели на туземцев, как на диких зверей. Они охотились за ними, устраивали на них облавы, громили их селения. Юристы колонии стремились доказать, что австралийские туземцы не люди, и потому убийство их не является преступлением. Сиднейские газеты проповедовали радикальное средство избавления от племён, живущих вокруг озера Гунтер: отравить воды этого озера!..

Англичане, как видно, на первых порах считали массовые убийства туземцев вернейшим приёмом колонизации. Они проявляли чудовищную жестокость. Они вели себя в Австралии так же, как в Индии, заплатившей пятью миллионами жизней за честь стать британской колонией, как в Капской колонии, где от миллионного готтентотского населения теперь осталось меньше ста тысяч. Поэтому туземное население Австралии, потерявшее право на существование, спаиваемое пришельцами, устилает трупами дорогу для победного шествия цивилизации и становится на путь полного вымирания. Правда, отдельные губернаторы издавали указы против кровожадности колонистов. Они даже наказывали несколькими ударами плети белых, которые… отрезали чёрным носы или уши или отрубали им мизинцы, чтобы сделать себе лопаточку для набивания трубки. Но что значили эти слабые отдельные голоса?

Волна убийств разлилась так широко, что целые племена исчезали с лица земли. Достаточно упомянуть хотя бы только одну землю Ван-Димена, туземное население которой в начале столетия состояло из пяти тысяч человек, а в 1863 году из… семи человек.

Достаточно прочитать заметку в одном из выпусков «Меркурия» о приезде в Гобарттоун последнего из тасманийцев!

Ни Гленарван, ни майор, ни Джон Мангльс не возражал Паганелю. Если бы они были англичанами, они все равно не выступили бы на защиту своих соотечественников — слишком точны и непререкаемы были факты, приведённые учёными.

— Лет пятьдесят тому назад, — добавил Паганель, — мы встретили бы на своём пути много туземных племён. Теперь же мы не видели ещё туземцев. Через сто лет на австралийском материке не останется ни одного представителя туземной расы. И в самом деле, заповедник казался совершенно безлюдным. Нигде ни следа стоянок, ни хижины. Пустынные равнины чередовались с девственными лесами.

Мало-помалу облик местности становился всё более диким. Путешественники готовы были подумать, что ни одно живое существо, ни человек, ни животное, никогда не посещает эти заброшенные участки, как вдруг Роберт, остановившись перед группой эвкалиптов, воскликнул:

— Глядите, обезьяна!

И он указал на большое чёрное существо, перескакивавшая с ветки на ветку и с дерева на дерево с непостижимой ловкостью. Можно было подумать, что у него есть крылья. Неужели в этой удивительной стране, где всё так непривычно и ново, природа наделила обезьян крыльями?

Фургон остановился, и все следили за существом, быстро удалявшимся в чащу леса. Вскоре оно опустилось вниз и, с быстротой молнии пробежав несколько метров по земле, ухватилось своими длинными руками за совершенно гладкий толстый ствол камедного дерева. Путешественники не преедставляли себе, как можно подняться вверх по этому скользком стволу, который нельзя даже обнять руками, как вдруг странное существо вытащило нечто вроде топорика и, делая небольшие зарубки на стволе, быстро вскарабкалось по нему до самой верхушки дерева.

— Какая оригинальная обезьяна! — воскликнул майор. — Как она называется?

— Это не обезьяна. Это — чистокровный австралиец, — ответил Паганель.

Спутники географа не успели даже пожать плечами при этих нелепых словах, как вдруг откуда-то донеслись гортанные крики, которые только примерно можно передать нашими звуками: «Коо-эх! Коо-эх!» Кричали где-то поблизости. Айртон уколол жезлом свою упряжку, и, проехав сотню шагов, путешественники неожиданно наткнулись на стоянку туземцев.

Какое грустное зрелище! Штук десять палаток, сшитых из древесной коры, стояли на голой земле.

Туземцы, видно, впали в отчаянную нужду. Тут было человек тридцать мужчин, женщин и детей, одетых в лохмотья шкур кенгуру. При виде фургона первым их движением было вскочить и убежать. Но несколько слов, произнесённых Айртоном на каком-то непонятном диалекте, успокоили их.

Туземцы были ростом от пяти футов четырёх дюймов до пяти футов семи дюймов. Цветом кожи они напоминали сажу, у них были курчавые волосы, длинные руки и выпяченные вперёд животы; их тела были разукрашены татуировкой и зарубцевавшимися надрезами, сделанными во время погребальных церемоний. Трудно представить себе лица, менее отвечающие европейскому идеалу красоты: огромный рот, плоский нос, вдавленные щеки и выступающая вперёд нижняя челюсть, с блестящими белыми зубами.

Элен и Мэри Грант вышли из фургона и приблизились к туземцам. Они ласкали детей и протягивали пищу изголодавшимся мужчинам и женщинам, которые с жадностью поглощали её. Особенную жалость у путешественниц вызывали женщины-туземки. Нет на свете более тяжкой участи, чем участь австралийки: природа-мачеха отказала ей в малейшей доле привлекательности; это раба, которую будущий муж умыкает силой, и вместо свадебного подарка она получает только палочные удары от своего нового властелина. Главная тяжесть забот кочевой жизни падает на неё: она всюду таскает за собой детей, завернув их в тростниковую циновку; она переносит с места на место охотничьи и рыболовные принадлежности и запасы растения phormium tenax, из которого она плетёт сети; она должна прокормить всю семью; она охотится на ящериц, мелких зверьков и змей; она собирает валежник для костра, она сдирает кору для шалаша; бедное вьючное животное, она не знает никогда покоя; она ест после своего властелина, доедая остатки, которыми он побрезгал. Неудивительно, что при такой жизни старость — преждевременная, ужасная — настигает австралийку в первые же годы после замужества.

Некоторые из этих несчастных, очевидно уже давно лишённые пищи, в эту минуту пытались поймать птиц, подманивая их зёрнами. Они лежали на раскалённой земле, словно мёртвые, по целым часам выжидая, пока обманутая их неподвижностью птица не сядет сама к ним на руку. Других способов ловли птиц они не знали, и надо быть австралийской птицей, чтобы попасться в такую нехитрую западню.

Между тем успокоенные мирным и доброжелательными отношением путешественников, австралийцы со всех сторон окружили фургон, и теперь приходилось оберегать запасы от расхищения. Речь дикарей была полна шипящих звуков и прищёлкивания языком. Она напоминала крики птиц. Слово «ноки, ноки» слышалось всё чаще и сопровождалось такими выразительными жестами, что путешественники, наконец, поняли его значение: «дай, дай». Это «дай, дай» относилось буквально ко всему, что попадалось на глаза беднякам. Мистеру Ольбинету пришлось всё время быть настороже, чтобы уберечь багаж и особенно запасы провизии.

По просьбе Элен, Гленарван приказал Ольбинету раздать немного пищи туземцам. Они, очевидно, поняли смысл его приказания, и благодарность их была так велика, что тронула бы самого чёрствого человека.

Мистер Ольбинет, будучи человеком воспитанным, хотел сначала накормить женщин. Но эти несчастные создание не осмелились прикоснуться к пище прежде, чем не насытятся их свирепые мужья. Мужчины набросились на сухари и сушёное мясо, как звери на добычу.

Мэри Грант подумала, что её отец, может быть, находится в плену у столь же диких туземцев, и слёзы навернулись на её глаза. Она живо представила себе страдания, которые должен был испытать такой человек, как Гарри Грант, став рабом кочевого племени.

Джон Мангльс, не спускавший с неё глаз, угадал её мысли и обратился к бывшему боцману «Британии»:

— Айртон, вы были в плену у таких же дикарей?

— Да, капитан, — ответил тот, — все племена внутренней Австралии схожи между собой. Только вы видите перед собой ничтожную кучку людей, тогда как на берегах Дарлинга живут многолюдные племена, предводительствуемые могущественными и сильными вождями.

— Что может делать европеец у таких дикарей? — спросил Джон Мангльс. — Зачем он им нужен?

— Европеец охотится и удит рыбу вместе с дикарями, как это делал я, — ответил Айртон, — принимает участие в сражениях. Я уже говорил вам, что отношение к нему зависит от услуг, которые он оказывает племени, и если это храбрый, умный человек, то он пользуется большим авторитетом среди туземцев.

— Но остаётся пленником? — сказала Мэри Грант.

— Да. За ним бдительно следят, не спуская глаз ни днём, ни ночью, — ответил Айртон.

— Однако вам-то, Айртон, ведь удалось бежать? — вмешался в разговор майор Мак-Набс.

— Только благодаря тому, что племя, взявшее меня в плен, было занято сражением с соседним племенем. Побег мне удался. И я не раскаиваюсь в том, что бежал. Но если бы мне предложили повторить всё сначала, право, я, кажется, предпочёл бы вечное рабство тем пыткам, которые я перенёс, странствуя по пустыням внутренней Австралии. От всей души надеюсь, что капитан Грант не решился на этот безумный шаг!

— Вы видите сами, мисс Мэри, — сказал капитан, — что мы должны быть только рады, если капитан Грант находится в плену у туземцев. Ведь в этом случае нам легче будет разыскать его следы, чем если бы он бежал и скитался по лесам материка.

— Вы надеетесь ещё на то, что мы его разыщем? — спросила молодая девушка.

— Я надеюсь, мисс Мэри, что скоро настанет день, когда я увижу вас счастливой.

Влажные глаза Мэри кинули благодарный взгляд на молодого капитана.

Между тем туземцев охватило какое-то непонятное возбуждение. Они издавали громкие крики, разбегались в разные стороны, хватали оружие и, казалось, готовы были прийти в наступление. Гленарван никак не мог понять, что с ними происходит.

Майор, также заинтересовавшийся странным поведением дикарей, обратился к Айртону:

— Вы провели столько времени среди австралийцев, — быть может, вы объясните нам, какая муха их укусила?

— Я не знаю их языка, потому что здесь столько же наречий, сколько племён, но всё-таки попробую.

Подозвав знаком одного из туземцев, Айртон вступил с ним в разговор. Потом, обернувшись к путешественникам, он сказал:

— Если не ошибаюсь, они хотят в благодарность за пищу разыграть перед вами примерный бой.

И в самом деле, Айртон правильно понял намерения дикарей. Туземцы напали друг на друга с великолепно разыгранной яростью, и если бы не предупреждение Айртона, путешественники подумали бы, что присутствуют при настоящем сражении. Австралийцы вообще — по свидетельству многих путешественников — прирождённые актёры, и эта маленькая сценка как нельзя лучше подтвердила правильность этого мнения.

Орудиями нападения и защиты у них были толстые дубинки, которые в умелых руках могут раздробить самый крепкий череп, и томагавк — расщеплённая палка, в развилке которой укреплён при помощи растительного клея острый крепкий камень. Это, страшное оружие на войне и в то же время полезное орудие в быту. Оно с одинаковым успехом рубит ветки деревьев и головы врагов.

Сражающиеся налетели друг на друга, с дикими криками, потрясая оружием. Одни падали на землю, притворяясь мёртвыми, другие издавали пронзительные крики победителей.

Женщины, преимущественно старухи, подстрекали бойцов, набрасывались на мнимые трупы и делали вид, что терзают их.

Элен всё время боялась, как бы представление не перешло в настоящее сражение, тем более, что дети, принимавшие участие в спектакле, уже тузили друг друга с неподдельным жаром и отнюдь не только для видимости. При этом особенно увлекались дракой девочки.

Примерное сражение длилось уже минут десять, как вдруг бойцы остановились. Оружие выпало из их рук. Глубокая тишина сменила многоголосый крик. Туземцы внезапно замерли и, глядя на неподвижную группу, можно было подумать, что они окаменели.

Что послужило причиной неожиданного перемирия? Почему бойцы превратились в статуи? Путешественники скоро получили ответ на эти вопросы.

На верхушку камедного дерева опустилась стая какаду. Появление, этих птиц и побудило туземцев прекратить «сражение».

После шуточной австралийской войны путешественникам предстояло увидеть настоящую австралийскую охоту.

Один из туземцев схватил какое-то странной формы оружие, выкрашенное в красный цвет, и, отделившись от группы своих товарищей, направился к дереву, на котором сидела стая. Он подвигался вперёд бесшумно, как тень; ни один камешек не шелохнулся на его пути, ни одна сухая ветвь не хрустнула.

Подойдя к дереву, дикарь бросил красный предмет прямо вперёд. Странное оружие пролетело горизонтально футов сорок, затем внезапно, не касаясь земли, взлетело вверх под прямым углом, поднялось на сто футов, описало параболу и, перебив около дюжины птиц, упало к ногам охотника.

Гленарван и его спутники были поражены. Они не верили своим глазам.

— Это бумеранг, — сказал Айртон.

— Бумеранг! — вскричал Паганель. — Австралийский бумеранг!

И, как ребёнок, он кинулся к замечательному оружию, чтобы «посмотреть, что у него внутри».

И в самом деле, можно было подумать, что внутри бумеранга скрывается какой-нибудь механизм или пружина, внезапное распрямление которой заставляет оружие изменять направление своего движения. Но ничего подобного не было в действительности.

Бумеранг состоял из загнутого у одного края цельного куска твёрдого дерева длиной в тридцать-сорок дюймов. Его толщина посредине равнялась трём дюймам, а края заострялись. Вогнутый с одной стороны на полдюйма, он имел два ребра на выпуклой стороне. Всё оружие в целом было таким же простым, каким непостижимым было его действие.

— Так вот каков этот знаменитый бумеранг! — сказал Паганель, осматривая странное оружие. — Простой кусок дерева, и ничего больше! Но почему, летя по горизонтали, он в известный момент вдруг взлетает вверх и потом падает к ногам хозяина? Ни учёные, ни путешественники никак не могли объяснить себе этого.

— Не похоже ли это на возвратное движение обруча, брошенного известным образом? — спросил Джон Мангльс.

— Или, скорей, — добавил Гленарван, — на возвратное движение бильярдного шара, который катится назад, если его ударить в определённую точку?

— Нет, это не то, — ответил Паганель. — В обоих случаях, о которых вы говорите, есть опорная точка, которая и обусловливает возвратное движение: это земля для обруча и сукно бильярда для шара. Но у бумеранга нет никакой точки опоры, он не касается земли и всё же меняет направление полета.

— В таком случае, чем же вы объясняете это поразитльное явление, господин Паганель? — спросила Мэри.

— Я не пытаюсь дать объяснения, я ограничиваюсь тем, что констатирую факт. По-видимому, тут все дело в форме бумеранга и в том, как его бросают. Но и то и другое — секрет австралийцев.

Между тем время шло, и Гленарван уже начал подумывать об отправлении в путь, так как эта остановка была совершенно непредвиденной. Он только что хотел предложить путешественникам занять свои места в сёдлах и фургоне, как вдруг на полянку выбежал запыхавшийся дикарь и что-то возбуждённо крикнул.

— Ага, — сказал Айртон, — он выследил эму.

— Значит, опять будет охота? — спросил Гленарван.

— Необходимо остаться и посмотреть! — воскликнул Паганель. — Может быть, они опять пустят в дело бумеранг, очень любопытно.

— Как ваше мнение, Айртон? — спросил Гленарван.

— Это ненадолго задержит нас, — ответил тот.

Туземцы не теряли ни секунды. Охота на эму — очень важное для них дело: убитая птица служит им пищей на несколько дней. Поэтому охотники прилагают все усилия, чтобы не выпустить такой великолепной добычи. Но как они могут без ружей и без собак настигнуть и убить быстрое и ловкое пернатое?

Эму с каждым годом все реже встречается в австралийских равнинах. Это крупная птица, ростом со страуса, с белым вкусным мясом, напоминающим мясо индейки. Эму, как и все страусовые птицы, не летает. Но если он не может летать, то бегает он быстрее всякой лошади. Таким образом, захватить его можно только хитростью, да и то с большим трудом.

По знаку прибежавшего дикаря человек десять его товарищей быстро рассыпались цепью, как взвод стрелков. Эму показались на великолепной равнине, синей от бурного цветения индиго. Путешественники, укрывшись за деревьями опушки, с величайшим интересом следили за охотой.

При приближении охотников штук шесть эму сорвались с места и отбежали примерно на милю. Загонщик племени, руководивший этой охотой, знаком приказал своим товарищам остановиться. Все они тотчас же растянулись на земле. Загонщик вынул из плетеной сетки две отлично сшитые шкуры эму и быстро облачился в них. Правую руку, просунутую в шейку шкуры, загонщик поднял над головой и удачно стал подражать походке эму, ищущего пищу. Фальшивый эму медленно приближался к стаду. Он часто останавливался, делая вид, что подбирает на земле зерна, или, начиная скрести когтями землю, поднимал вокруг себя целую тучу пыли. Дикарь так верно копировал повадки настоящих эму, подражал их крику с таким поразительным совершенством, что эму беспрепятственно позволили ему приблизиться. Скоро охотник очутился посреди стада ничего не подозревающих животных. Тогда он выхватил вдруг из-под шкуры дубинку и пять из шести эму упали замертво на землю.

Охота кончилась.

Гленарван, путешественницы и весь маленький отряд расстались с туземцами.