Майор с неудовольствием узнал, что Айртон покидает лагерь, чтобы отправиться за кузнецом на станцию Блэк-Пойнт. Но он никому ни словом не обмолвился о своём недоверии к бывшему боцману и довольствовался тем, что решил не спать ночь и сторожить лагерь. Однако ночь прошла без всяких приключений; восход солнца застал всех участников экспедиции уже на ногах.

Что касается Гленарвана, то он опасался только одного: как бы Айртон не вернулся один из Блэк-Пойнта. Если ему не удастся найти там кузнеца, фургон не сможет продолжать путь. Это задержало бы экспедицию на много дней, а Гленарван, который жадно стремился к цели, не мирился даже с малейшей задержкой.

К счастью, Айртон не напрасно поехал в Блэк-Пойнт. Вскоре после восхода солнца он вернулся в сопровождении человека, назвавшегося кузнецом станции. Это был здоровенный детина с широкими плечами, но с низким лбом и отталкивающим выражением лица, в котором было что-то зверское. Впрочем, это не имело значения, если только он действительно знал своё ремесло. Кузнец был молчалив и не тратил времени на праздную болтовню.

— Хороший ли он работник? — спросил Джон Мангльс у Айртона.

— Я знаю его не больше, чем вы, капитан, — ответил Айртон. — Посмотрим.

По тому, как кузнец принялся за работу, сразу можно было увидеть, что это мастер своего дела. Работа кипела у него в руках, и он проявлял в ней незаурядные силу и ловкость. Майор заметил, что кожа на его запястьях воспалена и охвачена, как браслетом, полоской кровоподтёков, видимо ещё свежих. Засученные рукава дешёвой шерстяной рубашки не скрывали их. Майор Мак-Набс спросил у кузнеца, где он нажил эти, очевидно очень болезненные, раны. Но тот ничего не ответил и продолжал работать. Через два часа фургон был починен.

С лошадью Гленарвана дело было ещё проще. Кузнец догадался захватить с собою готовые подковы. Майор обратил внимание на то, что эти подковы помечены грубо сделанным знаком трилистника с наружной стороны, и показал их Айртону.

— Это клеймо станции Блэк-Пойнт, — ответил боцман. — Благодаря ему скваттеры легко разыскивают по следам заблудившихся лошадей.

Кузнец быстро подковал лошадь и, получив плату за свой труд, удалился, сказав за всё время не больше четырёх слов.

Через полчаса экспедиция тронулась в путь. По ту сторону зарослей тянулось широкое открытое поле. В высокой траве и возле изгородей, внутри которых паслись многочисленные стада, местами валялись куски кварца и глыбы магнитного железняка.

Несколькими милями дальше фургон попал на заболоченный участок, на котором колёса его оставляли глубокие следы. Здесь журчали ручейки, прикрытые, словно пологом, зарослями гигантских тростников. Далее дорога проходила мимо обширных лагун, быстро высыхающих под прямыми лучами солнца. Поездка пока что была неутомительной и, надо добавить, не скучной.

Элен поочерёдно приглашала к себе всадников: её «салон» был слишком тесен, чтобы вместить всех сразу. Здесь мужчины не только отдыхали от верховой езды, но и наслаждались беседой с двумя любезными и милыми хозяйками «салона». Разумеется, Элен не забывала ежедневно приглашать Джона Мангльса, и нельзя сказать, что его несколько серьёзные речи не нравились обитательницам фургона. Напротив.

Тем временем экспедиция пересекла почтовую дорогу из Кроулэнда в Хорсгэм. Дорога эта была очень пыльной, и пешеходы избегали её.

Пройдя вдоль подножья группы холмов на границе графства Тальбот, к вечеру отряд остановился в трёх милях от Мэриборо. Шёл мелкий дождь, и в других странах земля размякла бы, но здесь сухой воздух поглощал и впитывал в себя сырость, и в лагере нисколько не страдали от неё.

На следующий день, 29 декабря, ряд невысоких холмов, уменьшенное подобие Швейцарии, несколько задержал экспедицию. Всё время приходилось то взбираться на гору, то спускаться под гору, причём фургон трясло и качало самым немилосердным образом. В конце концов путешественницы предпочли идти пешком. Прогулка показалась им после тряски особенно приятной.

Около одиннадцати часов утра показался довольно значительный город Карлсбрук. Айртон предложил обогнуть город, не останавливаясь, чтобы выиграть время. Гленарван согласился с ним, но всегда жадный к новым впечатлениям Паганель заявил, что он непременно должен заехать в Карлсбрук. Ему предоставили эту возможность, а фургон медленно поехал в обход.

Паганель со своим всегдашним спутником Робертом, пришпорив лошадей, помчались в город. Даже кратковременный и поверхностный осмотр Карлсбрука позволял составить представление об австралийских городах вообще.

В Карлсбруке был банк, здание суда, рынок, одна школа, одна церковь и около сотни совершенно одинаковых кирпичных домов. Все эти здания разместились правильным четырёхугольником и были прорезаны сеткой параллельных улиц. Трудно представить себе что-либо более монотонное и унылое. Когда город разрастается, его улицы удлиняются, но тоскливая симметрия этим нисколько не нарушается.

В Карлсбруке царило большое оживление — обычное явление во всех новорождённых городах. В Австралии города растут, как деревья. Их словно вызывают к жизни солнечные лучи. Озабоченные люди торопливо шагали по улицам городка. Торговцы золотом толпились у подъездов приисковых контор в ожидании прибытия эскортируемых туземной полицией транспортов драгоценного металла с заводов Бендиго и горы Александра. Казалось, жажда наживы обуяла всё население городка, и приезд чужестранцев не привлёк ничьего внимания.

Покружив час по Карлсбруку, Паганель и Роберт выехали за его пределы, и помчались вдоль тщательно возделанных полей на соединение с остальным караваном.

Теперь экспедиция Гленарвана ехала по прерии, где паслись бесчисленные стада баранов. Прерия окончилась с внезапностью, свойственной австралийской природе, и сразу вслед а ней началась пустыня. Холмы Симпсона и гора Торангувер отмечали здесь южную границу округа Лоддо, на сто четырнадцатом градусе долготы.

До сих пор экспедиция ещё ни разу не встречала туземных племён, ведущих первобытный образ жизни. Гленарван начинал тревожиться, что в Австралии они встретят так же мало австралийцев, как в Патагонии патагонцев. Но Паганель успокоил его, сообщив, что дикари живут в сотне миль к востоку от этих мест, в долине Мёррея.

— Мы приближаемся к золотоносным районам, — сказал он. — Дня через два мы будем возле богатейших россыпей горы Александра. Искатели золота хлынули туда потоком в 1852 году, заставив туземцев спешно отступить в пустыни внутренней Австралии. Хотя это и не бросается в глаза, но мы сейчас идём по «цивилизованным» местам и ещё до конца дня пересечём полотно железной дороги, соединяющей долину Мёррея с берегом океана. Удивительная вещь, друзья мои, железная дорога в Австралии!

— Что же тут удивительного, Паганель? — спросил Гленарван.

— Как, неужели вы не видите тут кричащего противоречия? О, я отлично знаю, что вы — англичане — привыкли колонизировать свои отдалённые владения, что вы устраиваете электрический телеграф и всемирные выставки в Новой Зеландии и считаете это самым обыденным делом. Но мой французский мозг не может мириться с этим. Это путает все мои представления о «дикой» Австралии!

— Потому что вы думаете о прошлом страны, а не о её настоящем и будущем, — ответил учёному Джон Мангльс.

— Согласен, — сказал Паганель. — Всякий человек разинул бы рот от удивления при виде паровоза, мчащегося по пустыне, клубов пара, оседающих на ветвях мимоз и эвкалиптов, при виде ехидн и казуаров, удирающих от скорых поездов, при виде дикарей, покупающих билет на трёхчасовой экспресс из Мельбурна в Кэстльмен. Поэзия бежит из пустыни, когда там появляется железная дорога.

— Что же, это не беда, если на смену ей приходит прогресс, — заметил майор.

Резкий свисток паровоза остановил готовившийся разгореться спор.

Путешественники находились не больше как в одной миле от полотна железной дороги. Паровоз, пришедший с юга, остановился как раз у переезда через железнодорожное полотно, к которому направлялся фургон. Как сказал Паганель, эта железная дорога соединяет приморскую столицу провинции Викатория с долиной Мёррея, величайшей реки Австралии. Эта река, открытая Штуртом в 1828 году, вытекает из Австралийских Альп и, впитав в себя воды притоков Лахлан и Дарлинг, гигантской змеёй тянется вдоль северной границы провинции Виктория до бухты Свидания, возле Аделаиды. Река протекает по богатейшим землям Австралии, мимо бесчисленных скотоводческих хозяйств, выросших в этих местах благодаря близости их к железной дороге и удобству сообщения с Мельбурном.

В то время эта линия железной дороги эксплуатировалась на протяжении ста пяти миль, от Мельбурна до Сэндхорста, через Кинтом и Кэстльмен. Строящийся участок дороги длиной в семьдесят миль должен был соединить Сэндхорст с Эхукой, основанной в этом году на берегу Мёррея.

Тридцать седьмая параллель пересекала железную дорогу в нескольких милях к югу от Кэстльмена, в Кэмден-Бридже, у моста через Люттон, один из многочисленных притоков Мёррея.

Айртон вёл фургон именно к этому месту. Вдруг, опережая фургон, несколько всадников галопом помчались к Кэмден-Бриджу: их заинтересовала большая толпа, собравшаяся у железнодорожного моста. Обитатели близлежащих станций, покинув свои дома, скваттеры, бросив стада, — все устремились к этому месту.

По прерии нёсся клич:

— К железной дороге! К железной дороге!

Очевидно, это всеобщее возбуждение было вызвано каким-то важным событием. Гленарван и его спутники пришпорили лошадей и в несколько минут доскакали до Кэмден-Бриджа. Там они сразу поняли причину скопления людей.

Произошла ужасная катастрофа: поезд сошёл с рельсов и упал под откос. Это крушение напоминало столь частые на американских дорогах несчастные случаи с поездами.

Река вблизи железнодорожного моста была загромождена обломками вагонов и паровоза. Из-за неисправности моста или рельсов в реку Люттон свалились паровоз и пять из шести вагонов состава. Только последний, шестой вагон, чудесным образом уцелевший, стоял в полуфуте расстояния от пропасти. Внизу был невероятный хаос: обгоревшие и почерневшие доски, погнувшиеся оси с колёсами, сломанные ящики, куски рельсов. Из этого нагромождения бесформенных обломков вырывались ещё языки пламени, клубы чёрного дыма и спирали пара. Повсюду были видны лужи крови, оторванные конечности, обуглившиеся трупы, и никто не решался подсчитать, сколько жертв унесла эта страшная катастрофа.

Гленарван, Паганель, майор Мак-Набс, Джон Мангльс, смешавшись с толпой, помогали высвобождать из-под обломков крушения раненых и прислушивались к тому, что говорилось вокруг. Каждый старался по-своему объяснить причины катастрофы.

— Мост подломился, — говорил один.

— Как же он подломился, — возражали ему со всех сторон, — когда он и сейчас цел? Просто забыли свести его перед проходом поезда.

В самом деле, это был разводной мост, открывавший проход для речных судов. Неужели сторож по непростительной рассеянности забыл свести мост и мчавшийся на всех парах экспресс внезапно свалился в пропасть? Эта гипотеза казалась вполне правдоподобной, так как только половина моста была повреждена крушением, а вторая половина висела на цепях на противоположном берегу реки совершенно невредимая. Итак, не было никаких сомнений: крушение произошло по вине сторожа.

Катастрофа постигла экспресс № 37, отошедший из Мельбурна в одиннадцать часов сорок пять минут ночи. Через двадцать пять минут после выхода со станции Кэстльмен, то есть около четверти четвёртого часа, экспресс потерпел крушение у Кэмден-Бриджа.

Оставшиеся невредимыми пассажиры последнего вагона тотчас же попытались организовать помощь пострадавшим. Они хотели дать знать о несчастии в Кэстльмен по телеграфу, но столбы его были повалены и проволока оборвана. Таким образом, власти прибыли к месту крушения только через три часа. Скваттеры и их работники первые занялись тушением огня, пожиравшего обломки вагонов с поразительной быстротой. Несколько обезображенных до неузнаваемости трупов были положены рядом на откосе полотна. Нечего было и думать, что хотя бы один человек ещё остался в живых в этой раскалённой топке. Огонь быстро довершил своё разрушительное дело. Из числа пассажиров и прислуги поезда уцелели только десять человек, ехавшие в последнем вагоне. Точного количества жертв никто не знал. Железнодорожная администрация прислала спасательный состав, чтобы доставили в Кэстльмен уцелевших пассажиров.

Гленарван представился прибывшему главному инспектору дороги и полицейскому офицеру и завёл с ними разговор. Полицейский офицер оказался поразительно хладнокровным человеком; казалось, его совершенно не тронуло это несчастье. Когда Гленарван обратился к инспектору со словами: «Какое ужасное несчастье!» — полицейский спокойно ответил:

— Хуже того, сэр.

— Как хуже того? — воскликнул Гленарван, смущённым этим непонятным ответом. — Что может быть хуже таком несчастья?

— Преступление, — так же спокойно ответил полицейский.

Гленарван, не вступая в пререкания по поводу этой фразы поднял глаза на главного инспектора, спрашивая его взглядом.

— Да, сэр, — ответил тот, — произведённое расследование внушило нам уверенность, что эта катастрофа — следствие преступления. Багажный вагон ограблен. На пассажиров уцелевшего вагона напала шайка злоумышленников. Мост не был сведён не по оплошности сторожа, а намеренно. Если к тому же принять во внимание, что сторож скрылся, то можно не сомневаться, что этот негодяй был сообщником преступников.

Полицейский отрицательно покачал головой при этих словах инспектора.

— Вы не согласны с моим мнением?

— Я не верю в сообщничество сторожа.

— Но это преступление могло быть совершено только дикарями, кочующими по долине Мёррея. Если бы не помощь сторожа, дикари не могли бы развести мост. Они не управились бы сами с его механизмом.

— Совершенно верно, — сказал полицейский.

— А между тем, — продолжал инспектор, — капитан судна, прошедшего под мостом Кэмден-Бридж в десять часов сорок минут вечера, заявил, что после его прохода мост немедленно был сведён сторожем.

— Так.

— По-моему, эти факты неопровержимо устанавливают виновность сторожа.

Полицейский снова покачал головой.

— Значит, вы не считаете дикарей виновниками крушения? — обратился к нему Гленарван.

— Ни в коем случае.

— Кто же виноват?

В это время в полумиле расстояния вверх по течению реки собралась кучка людей, которая вскоре выросла в целую толпу.

Через несколько минут толпа подошла к мосту. Она окружала двух человек, нёсших третьего. Это был уже похолодевший труп сторожа. Он был убит ударом кинжала в сердце. Оттащив его тело подальше от Кэмден-Бриджа, убийцы, очевидно, хотели хотя бы на первых порах толкнуть следственные власти на ложный путь. Находка трупа полностью подтверждала предположения полицейского офицера: дикари были неповинны в преступлении.

— Виновники катастрофы, — сказал он, — хорошо знакомы с этими штучками.

И полицейский показал пару ручных кандалов — двойное железное кольцо на запирающейся замком цепочке.

— Я надеюсь, — продолжал он, — что в недалёком будущем сумею сделать преступникам этот подарок.

— Кого же вы подозреваете?

— Лиц, получивших «бесплатный проезд» в Австралию.

— Как, каторжников? — воскликнул Паганель, знавший эту употребительную в австралийских колониях метафору.

— Мне казалось, — заметил Гленарван, — что каторжникам запрещено пребывание на территории провинции Виктория.

— Экая важность! — возразил полицейский. — Они сами себе предоставили это право. Каторжники иногда ухитряются бежать из места заключения, и вряд ли я ошибусь, если скажу, что эти молодчики прибыли сюда прямо с Пертской каторги. Что ж, не беспокойтесь, мы сумеем водворить их обратно.

Инспектор кивнул головой в знак согласия. В эту минуту фургон подъехал к переезду через полотно железной дороги. Гленарван решил уберечь пассажирок от ужасного зрелища последствий кэмденбриджской катастрофы и потому, поспешно распрощавшись с чиновниками, поскакал к фургону, знаком предложив спутникам следовать за ним.

— Это не основание, чтобы прерывать путешествие, — сказал он. — Здесь и без нас достаточно народу.

Подъехав к фургону, он рассказал Элен и Мэри только о железнодорожной катастрофе, ни слова не обмолвившись о том, что она явилась следствием преступления. Он умолчал также и о том, что где-то в окрестностях бродит шайка беглых каторжников, решив как-нибудь позже предупредить об этом только Айртона.

Маленький отряд перешёл реку вброд в нескольких десятках футов ниже моста и продолжал свой путь на восток.