Назавтра, 24 декабря, караван тронулся в путь на рассвете. Жара была уже довольно сильной, но тем не менее терпимой, дорога гладкой и проезжей. К вечеру маленький отряд прошёл двадцать пять миль и сделал привал у берегов Белого озера, вода которого была солоноватой и негодной для питья.

Жак Паганель должен был признать, что это озеро заслужило название «белого» не больше, чем Чёрное море — «чёрного», Красное море — «красного», Жёлтая река — «жёлтой» и, наконец, Синие горы — «синих».

Он пытался защищать это название, отстаивая честь своего коллеги-географа, так неудачно окрестившего озеро, но был разбит в споре.

Мистер Ольбинет приготовил ужин с обычной пунктуальностью; после ужина путешественники улеглись спать, кто в фургоне, кто в палатке. Сон их был крепок, несмотря на непрекращающийся вой динго, этих австралийских шакалов.

По ту сторону Белого озера расстилалась чудная долина, вся усеянная хризантемами. Проснувшись на рассвете, Гленарван и его спутники не могли сдержать восторженных восклицаний при виде этого прекрасного пейзажа.

В отдалении на юге земля горбилась невысокими холмами, но путь каравана пролегал по совершенно гладкой долине, блещущей яркими красками весеннего расцвета. Многочисленные щ разновидности папоротников оживляли эту зелень, и даже солончаковые, участки земли исчезали под густым покровом лебеды. Паганель называл растения своим спутникам и, отдавая дань своей всегдашней склонности всё подкреплять цифрами, не преминул заметить, что австралийская флора состоит из четырёх тысяч двухсот различных растений, принадлежащих к ста двадцати семействам.

Несколько позже, после того как быстро промелькнул десяток миль, фургон въехал в чащу акаций, мимоз и белых камедных деревьев.

Растительное царство в этой долине, орошаемой множеством источников, сторицей воздавало солнцу за его обильные лучи.

Животное царство было представлено значительно более скупо. По долине бродило несколько эму, но приблизиться к ним на расстояние выстрела не удалось. Зато майор удачным выстрелом подбил очень редкое пернатое, быстро исчезающее с лица земли, — ябиру, гигантского журавля. Это была птица пяти футов ростом, с чёрным широким клювом, заостряющимся к концу. Природа не пожалела красок на оперение ябиру: у него пурпурно-фиолетовая голова, зелёная шея, ослепительно белая грудь и ярко-красные ноги.

Путешественники восхищались этой красивой птицей, в майор остался бы героем дня, если бы не Роберт Грант, который вскоре после него уложил на месте метким выстрелом странное животное, — не то ежа, не то муравьеда. Из его раскрытой пасти вывалился длинный липкий язык, с помощью которого это животное охотится на муравьёв.

— Это ехидна, — сказал Паганель. — Видели ли вы когда-нибудь в Европе что-либо подобное?

— Она отвратительна! — ответил Гленарван.

— Отвратительна, согласен, но зато и крайне любопытна! Кроме того, она водится только в Австралии и больше ни в одной части света, — заметил Паганель.

Естественно, Паганелю захотелось сохранить экземпляр ехидны. Он отнёс его к фургону, чтобы спрятать в багажном отделении, но мистер Ольбинет восстал против этого с таким негодованием, что учёный поспешно отступил и отказался от мысли привезти в Париж образчик австралийских однопроходных.

Путешественники достигли 141°30′ долготы. До сих пор навстречу им не попадались ни землепашцы-колонисты, ни скваттеры-скотоводы. Местность казалась совершенно пустынной. Туземцев не было и следа: бродячие племена дикарей кочуют значительно северней, в безграничных степях, орошаемых притоками Дарлинга и Мёррея.

В этот день Гленарвану и его спутникам удалось увидеть одно из тех грандиозных стад, которые жадные спекулянты перегоняют из восточных гор в провинции Виктория и Южная Австралия.

Около четырёх часов пополудни Джон Мангльс указал своим товарищам на огромный столб пыли, показавшийся на горизонте. Чем было вызвано это странное явление? Воздух был безветренным. Паганель высказал предположение, что это смерч, и стал подыскивать правдоподобные объяснения этому феномену, но Айртон быстро вывел его из дебрей догадок, сказав, что пыль эта поднята идущим стадом.

Боцман не ошибся; столб пыли приближался, и вскоре путешественники услышали оглушительный хор из ржущих, блеющих и мычащих голосов, к которому примешивались отдельные человеческие выкрики и резкие свистки.

Из хаоса показался, наконец, человек. Это был главный вожатый армии четвероногих. Гленарван приблизился к нему и завязал разговор. Вожатый оказался хозяином всего стада. Его звали Сэмом Митчелем; он шёл из восточных провинций и направлялся теперь в бухту Портланд.

Стадо Сэма Митчеля насчитывало двенадцать тысяч семьдесят пять голов: тысячу быков, одиннадцать тысяч баранов и семьдесят пять лошадей. Все эти животные были куплены жалкими и тощими у подножья Синих гор, и теперь они должны были разжиреть на тучных пастбищах Южной Австралии. Это было выгодное дело. Но сколько требовалось терпения, сколько энергии, чтобы переправить на такое большое расстояние этих норовистых животных! Успех давался тяжёлой ценой…

Сэм Митчель рассказал в кратких словах свою историю, в то время как стадо продолжало продвигаться между кустами мимоз. Элен и Мэри вышли из фургона, все всадники сошли с лошадей и, усевшись в тени развесистого камедного дерева, слушали рассказ.

Сэм Митчель был в пути уже семь месяцев. Он делал в среднем не больше десяти миль в день, и это утомительное странствование должно было продолжаться ещё целых три месяца. Его помощниками в работе были двадцать собак и тридцать человек, в том числе пять туземцев, специально занятых поисками отстававших от стада животных. За этой армией ехали шесть повозок. Проводники, вооружённые бичами с рукоятками длиною в восемнадцать дюймов и девятифутовым кнутом, ездили по рядам, восстанавливая часто нарушаемый порядок. Им помогали собаки, носившиеся, как на крыльях, вокруг стада.

Путешественники восхищались дисциплиной, установленной в стаде. Различные породы животных шествовали порознь, так как быки и бараны плохо ладили между собой. Быки ни за что не соглашались пастись там, где уже прошли бараны. Это вызывало необходимость ставить быков во главе стада. Разделённые на два батальона, они гордо шествовали впереди. За ними следовали полки баранов под командой двадцати проводников. Взвод собак составлял арьергард.

Сэм Митчель обратил внимание своих слушателей на то, что ни проводники, ни собаки не были настоящими вожаками этой армии: ими являлись быки. Они важно выступали в первом ряду, выбирая лучшую дорогу. Они были полными хозяевами стада, и стадо подчинялось им без всякого протеста. Если быки останавливались, все следовали их примеру; никакие усилия погонщиков не могли заставить животных двинуться вперёд, пока быки не давали сигнала к отправлению.

Некоторые подробности, добавленные Сэмом Митчелем, были достойны пера Ксенофонта[61].

Пока стадо двигалось по долине, всё было хорошо. Никаких забот и почти никакой усталости. Животные спокойно шли по дороге, утоляя жажду и голод на пастбищах, ночью спали, днём послушно собирались по зову и снова выступали в путь. Но в дремучих лесах материка, в зарослях эвкалиптовых деревьев и мимоз начинались мучения. Взводы, батальоны и полки то смешивались в одну кучу, то удалялись друг от друга на большое расстояние, и требовалось очень много времени, чтобы восстановить должный порядок. Если, по несчастью, пропадал один из вожаков, надо было найти его любой ценой; в противном случае могло произойти беспорядочное бегство всего стада. Чёрные погонщики-туземцы часто тратили по нескольку дней на эти трудные поиски. Когда начинались частые дожди, ленивые животные отказывались продолжать путь, а в сильные грозы паника охватывала стадо, животные от страха вели себя, как безумные.

Однако энергия и бдительность погонщиков преодолевали все эти бесконечно повторяющиеся затруднения, и стадо шло вперёд миля за милей, оставляя позади долины, леса и горы. Но были случаи, когда погонщикам приходилось ко всем своим качествам добавлять ещё одно, самое высшее — терпение, терпение, которое должно было всё превозмочь, терпение, которое нужно было сохранять не часы и дни, но целые недели, — так бывало при переходе через реки. Здесь погонщики сталкивались с препятствием, которое если и удавалось всё же преодолеть, то, во всяком случае, с большим трудом. Препятствием этим служило то обстоятельство, что главари стада отказывались переходить через реку. Быки, едва коснувшись воды, возвращались по своим собственным следам. Бараны разбегались в разные стороны, едва завидя воду. Надо было дожидаться ночи, чтобы привести стадо к реке, но и это не помогало. Бросали баранов в воду — овцы не решались следовать за ними. Пробовали действовать на упрямых животных тем, что по нескольку дней не давали им пить. Стадо страдало от жажды и всё-таки не двигалось с места. Переправляли ягнят на противоположный берег в надежде, что матки приплывут на их блеяние. Ягнята блеяли, а овцы и не думали пошевелиться.

Так продолжалось иногда по целому месяцу. Погонщики приходили в отчаяние, не зная, что им делать с этой блеющей, ржущей, ревущей армией. И вдруг в один прекрасный день, неизвестно по какому капризу, весь передовой отряд устремляется в реку, и возникало новое затруднение: теперь надо было удерживать стадо, чтобы избежать беспорядка. Смятение охватывало ряды, и множество животных гибло в давке.

Таковы были трудности профессии скотоводов. За то время, что Сэм Митчель рассказывал, большая часть стада продефилировала перед путешественниками в полном порядке.

Наступило время Сэму Митчелю стать во главе своей армии, чтобы выбрать лучшее место для пастбища. Он простился с Гленарваном, вскочил на прекрасную туземную лошадь, которую один из его слуг вёл под уздцы, и, сердечно пожав руки всем присутствующим, через несколько мгновений исчез в облаках пыли.

Караван снова продолжал свой прерванный путь и уже более не останавливался до самого подножья горы Тальбот.

Первый день путешествия по территории провинции Виктория, по предложению Паганеля, был отпразднован торжественным ужином.

Надо сказать, что на этот раз Ольбинет превзошёл самого себя. Из своих запасов он состряпал целый ряд европейских кушаний, которые странно было видеть в сердце австралийской пустыни. Окорок ветчины, ломтики солонины, свинина, пудинг, сладкие пирожки из ячменной и овсяной муки, отличный чай, виски, несколько бутылок портвейна — вот из чего состоял этот замечательный ужин. Можно было вообразить, что находишься в столовой Малькольм-Кэстля, в глубине горной Шотландии.

Хотя меню ужина и без того было достаточно обильным, Паганель счёл нужным присоединить к нему ещё «дикие апельсины», растущие на склонах холмов.

Это были довольно безвкусные плоды, но их зёрнышки при раскусывании обжигали рот, подобно кайенскому перцу. Упрямый географ из любви к науке ел их с таким упорством, что совершенно сжёг себе нёбо и не мог отвечать на ехидные вопросы майора.

На другой день, 26 декабря, не случилось ничего примечательного. Путешественники добрались до источников Нортон-Крика и вскоре достигли полувысохшей реки Мекензи. Погода стояла хорошая, жара была вполне терпимой. Ветер дул с юга и навевал прохладу так же, как северный ветер в северном полушарии.

Паганель обратил на это внимание своего друга Роберта Гранта.

— Нам повезло, — сказал он, — потому что, вообще говоря, средняя температура южного полушария выше, чем северного.

— Почему? — спросил мальчик.

— Ты спрашиваешь почему, Роберт? — ответил Паганель. — Разве ты никогда не слышал, что земля зимой ближе всего к солнцу?

— Это я знаю.

— И что зимой холод вызывается тем, что солнечные лучи падают на землю косо?

— Конечно.

— Отлично, мой мальчик. По этой самой причине в южном полушарии теплее, чем в северном.

— Я не понимаю, — ответил Роберт, широко открыв глаза.

— Подумай хорошенько, — сказал Паганель. — Когда в Европе зима, какое время года здесь, в Австралии, на другом полушарии?

— Лето, — ответил Роберт.

— Так вот, благодаря тому, что как раз в это время земля находится ближе всего к солнцу… Теперь понимаешь?

— Понимаю.

— …лето в южном полушарии жарче, чем лето в северном.

— Ясно, господин Паганель.

— Итак, когда говорят, что земля ближе всего к солнцу зимой, это верно только в отношении нас, жителей северного полушария.

— Вот об этом-то я не подумал! — воскликнул Роберт.

— Не забывай же этого, мой мальчик.

Роберт получил, таким образом, маленький урок космографии и в заключение узнал, что средняя годовая температура в провинции Виктория равняется 23° по Цельсию.

Вечером отряд остановился лагерем в пяти милях от озера Лоне-Дэль, между горой Друмонда, подымавшейся на севере, и горой Дройден, невысокая вершина которой вырисовывалась на южном горизонте.

На другой день повозка была уже у берегов реки Вимерры, на 143° долготы.

Река шириною в полмили катила свои спокойные прозрачные воды между двумя рядами высоких камедных деревьев и акаций.

Там и тут великолепные миртовые деревья простирали на высоте пятнадцати футов над землёй свои длинные гибкие ветви, украшенные красными цветами. Тысячи птиц — иволги, зяблики, голуби с золотистым оперением, не говоря уже о болтливых попугаях, — летали в зелёных речных зарослях. На гладкой поверхности вод плескалась пара чёрных лебедей, пугливых и неприступных. Эти редкие обитатели австралийских вод, завидев путешественников, тотчас же исчезли в излучинах реки, капризно извивающейся по этой очаровательной долине. Фургон остановился на ковре из густых зелёных трав, доходившем до самой реки и, как бахромой, окаймлявшем её воды. Нигде не было видно признаков моста или парома.

И всё же нужно было перейти на другой берег.

Айртон занялся поисками брода. В четверти мили вверх по течению река показалась ему менее глубокой, и он решил совершить переход на другой берег в этом месте.

Промер показал, что глубина здесь не превышала трёх футов.

Фургон мог проехать здесь, не подвергаясь риску.

— Нет никакого другого способа перебраться через реку? — спросил Гленарван у боцмана.

— Нет, сэр, — ответил Айртон, — но этот переход кажется мне безопасным.

— Не лучше ли женщинам выйти из фургона?

— Ни в коем случае.

— Хорошо, Айртон, я полагаюсь на вас, — сказал Гленарван.

Всадники окружили тяжёлую колымагу и смело вступили в воду. Обыкновенно, когда переправляют повозки вброд, их окружают цепью пустых бочек, которые поддерживают их на поверхности. Но здесь этот плавательный пояс отсутствовал. Оставалось довериться инстинкту быков и осторожности Айртона.

Этот последний с высоты своего сиденья управлял колымагой; майор и два матроса ехали впереди; Гленарван и Джон Мангльс держались по обе стороны фургона, готовые каждую минуту прийти на помощь путешественницам; Паганель и Роберт замыкали шествие.

Всё шло хорошо до середины реки. Тут глубина увеличилась, и вода поднялась выше осей фургона. Быки, потеряв почву под ногами, бросились в сторону от брода, увлекая за собой фургон. Но Айртон соскочил в воду и, схватив быков за рога, заставил их вернуться на правильный путь.

В этот момент произошёл непредвиденный толчок, раздался треск, фургон наклонился набок, вода залила ноги путешественниц, и течение стало уносить фургон, несмотря на все старания Джона и Гленарвана удержать его. Это был очень опасный момент. К счастью, вся упряжка быков с силой рванулась вперёд и вытащила фургон на более мелкое место. Вскоре и быки и лошади ощутили под своими ногами подъём, ведущий к берегу, и через короткое время люди и животные были уже по ту сторону реки.

Естественным последствием переправы было то, что передняя часть фургона расшаталась, а лошадь Гленарвана потеряла подкову. Надо было немедленно исправить эти повреждения. Но в пустыне это было не таким уж простым делом. Спас положение Айртон, предложивший отправиться на станцию Блек-Пойнт, расположенную в двадцати милях к северу, и привезти оттуда кузнеца.

— Ступайте, голубчик Айртон, — сказал ему Гленарван. — Сколько вам понадобится времени, чтобы съездить туда и вернуться?

— Пятнадцать часов, — ответил Айртон. — Не больше.

— Тогда в путь. В ожидании вашего возвращения мы остановимся лагерем на Вимерре.

Бывший боцман тотчас же вскочил на лошадь Вильсона и исчез в густых зарослях мимоз.